Sixteen

Резкий, удушливый коктейль из дешёвого алкоголя, табака и пота забивал ноздри, но Ване было плевать. Или, скорее, он заставлял себя плевать, заглушая едкий привкус реальности. Каждая клеточка кричала об эйфории – фальшивой, мимолётной, но такой желанной. Странно, конечно, что Пашка решил дать ему мощный толчок в небытие прямо перед работой. Но Пашка ведь всегда лучше знает, да? Пашка его проводник, его спаситель, его тюремщик. Прижавшись к обшарпанной стене, что пахла сыростью и старой побелкой, Ваня, пошатываясь, с трудом держал равновесие. Дрожь била его изнутри, не столько от слабости, сколько от бушующего в венах безумия. Рядом Паша, абсолютно не обращая внимания на его состояние, вжимал взгляд в экран телефона. Он лихорадочно набирал Ксюше, лишь изредка поднимая голову, чтобы просканировать толпу, ища знакомый силуэт. Они уже успели скинуть свои куртки в тесной, пропахшей хлоркой раздевалке. Теперь, освободившись от лишнего, им предстояло найти Ксюшу. Девушка подлетела к ним, её глаза тут же уловили, как Ваня шатается. Паша, небрежно мотнув головой, отмахнулся от её немого вопроса, сунул ей пару свёртков и кивнул в сторону зала. Она, не тратя времени на слова, растворилась в толпе. Фраер сунул пакетик и Ване. Он уже развернулся, но, заметив, как тот оседает, вернулся, наклонился и процедил сквозь зубы, чтобы слова дошли через наркотический туман: – Слушай внимательно, Бастриков. Расценки как обычно. Подходишь и тихонько предлагаешь. Ксюша у стойки, я буду возле диванов. Ты можешь стоять у туалетов. Там часто берут. Заодно, если совсем припрёт, зайдёшь, проблюёшься. Он резко встряхнул Ваню за плечо, словно пытаясь вбить инструкции, и исчез. Хуже становилось стремительно. Непонятно, что добивало сильнее – доза или алкогольный смрад, но желудок скрутило в болезненный узел. Ваня, шатаясь, пошёл искать спасительную уборную. Зайдя в тубзик, он рухнул на колени перед грязной кабинкой. Из него вышло всё, что могло, с болезненным, горьким спазмом. Едва он успел вытереть рот, как кто-то зашёл. Ваня поспешил к выходу, под косыми, брезгливыми взглядами, но путь преградил мужик. Обросший, с сеткой морщин, лет сорока, с глазами, полными мутной похоти. Ваня не понял, почему его остановили, но инстинкт дилера сработал быстрее сознания. – Товар интересует? – Открыто спросил Ваня, заметив, как уголки рта мужика растянулись в сальной ухмылке. – Чем угостишь? – Спросил тот же мужик. – Марки есть. Расценки не поднялись, цены как обычно. Ухмылки смутили Ваню, но деньги ему протянули. Отдав товар, Ваня уже собирался выйти, как в дверном проёме возник другой. Молодой, ухоженный, но с этой опасной искрой в глазах. Возраст Коли, внешность... Ваня замер, откровенно пялясь, любуясь. – Есть чем закинуться? – Спросил парень. Голос был сладок, как мираж. А может, это глюки? Ванька чуть дрогнул, когда этот человек подошёл ближе. – Марки... ну, у меня... у моих коллег есть и другое, вроде, – пробормотал Ваня. Ему хотелось угодить этому человеку, словно он снова влюбился. Как в Колю, в самом начале. Сейчас он не любил Колю. Это был просто лёгкий дофамин. Его внешность, голос, тело – всё вызывало привычную зависимость. Но этот парень... он был так похож. И Ваня не мог устоять. Парень и не понял, каким боком, от мыслей о Коле и продажи, он дошёл до того, что его сейчас имеют над грязной, треснувшей раковиной. Это произошло слишком быстро, не успел Ванька и моргнуть. Руки Вани судорожно цеплялись за разбитый край раковины. Он поднял взгляд в грязное, обхарканное зеркало. Огромные, чёрные зрачки. Бледное лицо, на шее – яркие, багровые засосы. Он дрожал, чувствуя грубое, ритмичное движение сзади. Парень, который минуту назад казался идеальным, теперь был отвратителен. Вокруг – крики. Радостные, животные: «Еби грубее! Давай!» Это было невыносимо, мерзко. Ваня повернулся на крики, щурясь, словно видел их насквозь: всё дерьмо, что таилось в этих людях. К губе прикоснулось что-то тёплое. Он снова посмотрел в треснувшее стекло. Из носа текла кровь. Алая жидкость капала в раковину. Неужели нос до конца сгнил? Ваня не пытался вытереть кровь. Сил не было. Он чувствовал, что вот-вот отпустит раковину и рухнет вперёд, разбившись о стекло. Крики усилились, послышались свистки. Видимо, этим тварям нравилось смотреть на страдание, и довести неизвестно кого до боли – их мечта. Из туалета слышались стоны девушки, а вокруг толчка стоял народ. Кто-то смотрел через дверь, другие со второго туалета выглядывали сверху. Теперь ясно, почему здесь разрешены проститутки – людям просто нравится это, они ходят сюда ради зрелища. Здесь не знали, что такое норма. Тут были не люди, а уроды. – Ну что ты, – прозвучал этот же сладкий, теперь уже тошнотворный голос. – Сам же полез ко мне, сам предложил отсосать, а сейчас так выглядишь, будто это я тебя изнасиловал. Ваня понял.. он сам это сделал. Его не принуждали. Уёбские наркотики снова всё испортили. Хотелось плакать, но слёз не было. Только тошнота. От себя. От этого парня. От Коли, который довёл его до этого. Хотелось вернуться назад и исправить всё. Конча стекает по ногам Вани, противно липкая, и наконец из него выходит. Ваня судорожно, трясущимися руками натягивает штаны, спеша прочь. Новая кофта от Коли, подаренная совсем недавно, теперь безжалостно прижата к лицу, стирая кровь, смешанную со слезами и слюной. Он толкает людей, почти не видя их, пробираясь сквозь давящую толпу, ища спасения. Наконец, впереди мелькает свет – выход. Он вырывается на холодную улицу, падает в мокрый сугроб прямо у входа, не в силах больше держаться на ногах. За ним, словно тень, появляется Паша, держа обе куртки – свою и Ванину. Он смотрит на Ваню в сугробе без особого выражения. Ксюша... Ксюшу Ваня так и не увидел трезво. – Что происходит? Я тебя за километр увидел, – Паша, наконец, догнал его и опустился рядом с Ваней в сугроб. – Я противный, грязный, я грёбаная шлюха... Я ни хрена не продал, зачем ты мне дал дурь перед работой?! – Ваня захлёбывался словами, пытаясь перевести дыхание. – Тихо, тихо... – Паша, казалось, был обеспокоен, что удивило Ваню. – Ничего страшного, что ты не продал, я загрёб за нас двоих. Поднимайся, расскажешь, что произошло. Ваня поднял взгляд на Фраера. Он выглядел... почти по-человечески обеспокоенным. На мгновение Ване показалось, что Паша хороший друг, и ему стало жаль, что тот ввязался в эту грязь. Ваня, пошатываясь, поднялся, забрал свою куртку. Они пошли куда-то, но Ваня не особо понимал куда. Главное, Паша знает. Ваня рассказывал отрывисто, сбивчиво, аккуратно подбирая слова, но в ответ Паша лишь молчал. Бастриков был не против этого молчания; сейчас любое слово казалось лишним. Они шли по какой-то тропинке. Знакомой. Как вдруг... – А может, это вообще ваши отбросы сделали?! Вон! Паша, тащи сюда свою грёбаную задницу! – Грубый голос разорвал тишину. Ваня инстинктивно пошёл за Пашей. – Вот же, может, ваш новенький что-то напутал? Ваня вновь увидел его – того самого мужика, что нёс людям смерть. Ваня видел его лишь однажды, в свой первый рабочий день, если не ошибается. Сейчас его серьёзные, пронзительные глаза были страшны, а взгляд Коли и Давида, замерших неподалёку, ощущался почти физически. – Нет, мы его не посылали на такое, – спокойно, даже слишком спокойно, сказал Слава. – Давай просто мы тебе за бесплатно добавим то, что не передали, и сверху ноль пять грамма. Понимаю, мало, но мы обязательно найдём, кто что напутал, и разберёмся. Ваня сглотнул. Если бы Слава решил спихнуть всю вину на него, Ваня был бы убит как "денежный должник", а сверху Коля бы его второй раз убил. Он был в этом уверен. – Ладно, – с долей ярости прорычал мужчина. – Завтра в это же время, чтобы всё было. Ещё раз, и вашим пиздец всем! Мужчина развернулся и ушёл, но теперь вопросы были не только к Ване. Тот уже окончательно раскис, вцепившись в предплечье Паши. То ли от страха, то ли от полного отсутствия сил. – А теперь, Слав, объяснись, – Коля подошёл к ним, его голос был напряжён, а каждое слово Ромадова становилось для Вани всё страшнее. – Откуда он Ваню знает? Машнов чуть смутился. – Ну... он у нас подрабатывает... Я после истории с Рустамом подумал, что он нам пригодится, да и Паша согласился со мной. Колян ошеломлённо уставился на Пашу. – А обговаривать мы уже не будем, кого на работу берём?! И почему мы вообще всё ещё Пашу не ёбнули?! Это пиздец... – Колян, кажется, вот-вот должен был сойти с ума. – И... сколько Ваня с нами? – Ну... примерно пару недель, наверное, – ответил Славка. Колян выдохнул, не веря своим ушам. Ещё больше его бесило, почему Ваня ему ничего не сказал. Так ещё и в машине промолчал. Злость тут же разлилась по венам. – Вань... а ты почему мне ничего не сказал? Почему ты промолчал об этом? – Он старался быть спокойным, но на самом деле, Ваня знал, что Коля готов разорвать его. Парень молчал. Не хотелось говорить ни слова, вдруг разозлит сильнее. Ромадов подошёл ближе к Ване, а Паша, наоборот, отступил. Вмешиваться не стоило. – Что не смотришь на меня... страшно? – Коля стал осматривать Ванино состояние. Видно было, как ему хреново. Его рука дёрнулась, схватив Ванин подбородок, резко дёрнув его вверх, заставляя посмотреть на себя. Взгляд Коли метнулся к шее, застыл, а потом его глаза сузились. Удивление на мгновение сменилось чем-то куда более тёмным, почти болезненным, а затем – слепой яростью. – Что это, сука?! – Его хватка усилилась, пальцы впились в Ванину челюстную кость. – Засосы, твою мать?! Ты с кем тут ебался, пока мы тебя из жопы вытаскиваем?! Сейчас ему придёт конец. Это точно. Прежде чем Ваня успел вдохнуть, Коля, будто пружина, разогнулся и со всего размаха впечатал кулак в его лицо. Не в нос – чуть ниже, в челюсть, скулу. Хрустнуло что-то – то ли зубы, то ли кость. Мир взорвался болью и темнотой. Ваня даже не упал – его швырнуло в сугроб, как мешок с костями. Голова ударилась о затвердевший снег, в ушах зазвенело. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, но в горле уже стоял привкус крови. Коля не остановился. Он навис над Ваней, его лицо исказилось от ярости. – Давай, сука, отвечай! Кто тебя трогал?! Его сапог со свистом обрушился на Ванин бок. Раз, другой. Боль пронзила рёбра, отбивая остатки воздуха. Ваня свернулся калачиком, пытаясь защитить голову руками, но это мало помогало. Удар в живот заставил его выдохнуть остатки воздуха, превратившиеся в облачко пара и крови. Кровь из разбитого носа и рта теперь уже не просто хлынула, она струилась, окрашивая белый снег вокруг него в тревожный, тёмно-красный цвет. Голова кружилась, каждый удар отзывался эхом в черепе, грозя отключить сознание. Он слышал голос Коли – яростный, ревущий, но слова уже не доходили. Только боль, холод и этот металлический привкус во рту. Где-то на периферии Ваня слышал, как Слава пытается что-то сказать, как Паша отступает ещё дальше, но для него эти звуки были уже из другого мира. Колян подошёл к телу. Ногой развернул Ваню на спину и ударил со всей силы в живот. Ваня тут же скрючился, болезненно выдохнув, сжимаясь от боли. Давид и Слава, лишь смотрели в стороне. Вмешаться, конечно, стоило бы, но лучше дать Коляну немного умерить пыл, а потом уже, может быть, попытаться урезонить. Коля присел на корточки, грубо схватил Ваню за патлы, поднимая его лицо, испачканное кровью и снегом. – Думаешь, я буду терпеть твои выходки? Хочешь быть шлюхой, продавать себя – пожалуйста! Но делай это не в отношениях со мной, путана ебаная. – Он был серьёзен, даже слишком. Снова швырнул лицо Вани в снег, вновь поднимаясь и ударяя ногой по животу. – Заебал ты меня уже, наркоман хренов! Коля наконец отвернулся и пошёл к своей машине. Давид и Слава молча последовали за ним, сели в свои машины и укатили, оставив Ваню одного. Ваня на дрожащих руках поднялся, аккуратно встал. Он посмотрел на Пашу, а тот стоял со спокойным лицом. В его глазах читалась даже какая-то еле заметная усмешка. – У меня такое чувство, что ты специально меня сюда привёл, – тихо произнёс Ваня, продолжая ощущать боль во всём теле и вновь вытирая кровь. – Я сам не знал, что они здесь будут, – ответил Паша, пытаясь изобразить сожаление, глядя на Ваню. – Ладно, а сейчас мы куда? Мне лично теперь спешить некуда. Дома не ждут, перед Колей проебался. – Ваня реагировал на это довольно спокойно. Возможно, он всё сильнее разочаровывался в Коле. Или в себе. – Я к Алине, ты – не знаю. Прости, но я обещал ей, что приду сегодня. Поэтому я пойду. Бывай, щенок, – последние слова Паши резанули Ване слух. После ударов Коли он словно протрезвел. Заставил пойти работать, отвёл на встречу к Коле, а потом просто слился? Ваня стоял посреди тёмной улицы, на обледенелой дорожке, на которой кровавым пятном алела его собственная кровь. В нём начала закипать злость. Почему Коля даже не разобрался ни в чём? Какого хера он вообще себе позволяет? Почему ни Слава, ни Давид не вмешались? Они же вроде "семья"? Или уже нет? С этими мыслями Ваня пошёл, обходя старые, знакомые хаты, где когда-то бывал. Пытался искать знакомых, младших и старших. Но их не было. А если и встречал, те лишь отнекивались или посылали его. И тут пришло резкое, болезненное осознание. Вся доброжелательность испарилась сразу же, как только закончились вещества. Без тусовки – они друг другу никто. Эта улица, что хотела вырастить из Вани "человека", лишь растила собачку. Мальчика на побегушках. Лай бездомных псов послышался так вовремя, словно подтверждая: именно в это его и превращали. Парень пытался этой "работой" не думать о себе, о своей жизни. Пытался отвлечься тусовками, новыми знакомыми, которые должны были стать частью сюжета, но так и не стали. Его знали старшие в округе, знала местная шпана – но зачем? Какой смысл в этом сейчас, когда им на самом деле плевать? Он был им нужен на время. А время поджимает, нужна молодая кровь. Улица стареет с каждым днём, гниёт, как и весь город от наркоманов, проституток и убийств. А Ваня теперь, может, и официально мог зваться "невоспитанным сыном" улицы. Но эта улица теперь приставила нож к его горлу. Она продала даже собственного сына. Бастриков опустился на колени прямо на грязный, кровавый снег. Он не плакал. Он просто сидел, ощущая, как ледяной мороз проникает под кожу, вгрызаясь в каждую косточку. Не холод, не боль – а всепоглощающая, мёртвая пустота. Он был абсолютно один. И в этом полном, ледяном одиночестве, без единой надежды, без единой мысли о спасении, Ваня понял, что он не просто сломан. Он стёрт. Его больше нет. Осталась лишь оболочка, гниющая часть равнодушной улицы, которая его больше никогда не отпустит. Она забрала всё, оставив лишь безжизненный призрак самого себя. Ваня должен был понять это с самого начала. Не только после этого проваленного задания, этого унизительного избиения, но гораздо раньше. Коля, а за ним и другие, методично, шаг за шагом, дрессировал его, превращая в послушную собачку, что будет подстраиваться, выполнять команды, искать одобрения. Он никогда и не был "сыном улицы" в романтическом смысле – улица, которую он считал своим домом, своим прибежищем, не была ему матерью. Она была жестоким дрессировщиком, что растил из него именно такую "собачку" – привязанную к поводку, даже если поводка не видно, готовую прибежать по первому зову, даже если зовут, чтобы пнуть. Это было единственное крошечное утешение, ничтожный остаток везения в этом дне, который катился к своему бесславному, кровавому финалу: хорошо, что его хотя бы не сдали ментам. Идти было некуда. Совсем. Путь лежал один – туда, где он надеялся найти хоть какой-то островок безопасности, хоть подобие дома. Разум, оглушённый болью и отчаянием, вопил: «Беги! Спрячься! Переночуй где угодно, только не возвращайся туда!» Но истерзанное тело, покорное привычке, инстинктивно волокло его обратно. Назад, где он когда-то искал утешения, где, как он ошибочно полагал, его могли пожалеть. Но Ваня уже знал: этого не будет. Никогда не будет. Зайдя в подъезд, пробежав пару этажей, он наконец застыл у собственной двери, не решаясь постучать. Из-за соседних дверей доносился приглушённый гул телевизора – звуки чужой, нормальной жизни. «Они же могут спать», – промелькнула мысль, а вместе с ней и тошнотворное осознание: он сам не спал дома уже много дней. Ключей, конечно, у него не было. Их отобрали давно, вместе с правом на вход без стука, без унижений, без мольбы. Подняв кулак, чтобы постучать, почти ударив по двери, он замер, рука повисла в воздухе. Хотелось ли ему обратно? Всем нутром хотелось тепла, но он знал, что тепла там нет. Что вернётся он лишь к очередной дозе яда. Ничего не изменится. И дело было не в "коротком сроке", а в том, что ничего не менялось никогда. Лампочка на этаже надрывно мигала, то погружая лестничную клетку в полумрак, то выхватывая из него его избитое лицо, словно подсвечивая его ничтожность. Сырой холод подъезда проникал под куртку, впивался в раны. Шум за окнами – далёкий гул машин, ветер, шелестящий в голых ветвях – казалось, сливался в хор, нашептывая самые тёмные мысли, нагнетая безумное напряжение на и без того истерзанную нервную систему. Каждый нерв трепетал, ожидая следующего удара. Всё же он стукнул. Пару раз. Лёгких, почти неслышных ударов. Как просящийся на порог, но боящийся быть замеченным пёс. Дверь бесшумно открылась. За ней стояла мать. Ее взгляд, холодный и оценивающий, мгновенно пробежался по его побитому лицу, по испачканной одежде. А затем на ее губах появилась тонкая, едкая усмешка. — Ну что, всё-таки вернуться решил? — В ее голосе сквозила неприкрытая, почти звериная радость. Злорадство. Она наслаждалась его видом. — А чего такой побитый-то? Неужели на улице так часто нарываешься? Или уже совсем никчёмным стал, что каждый встречный теперь может тебя поколотить? Ваня почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Теперь, окончательно, бесповоротно, он понял, что сюда он не вернётся. Никогда. Этот порог, за которым стоял источник его боли, был для него закрыт навсегда. — Скажи мне честно, — Ваня поднял на неё потухший взгляд, а в его голосе, несмотря на всю боль, проскользнула отчаянная, детская мольба, — если я умру, как отец, ты хоть тогда начнёшь за меня волноваться? Или тоже будешь радоваться? — Этот вопрос, терзавший уже давно. Сегодня, под тяжестью всего произошедшего, он вырвался наружу, как последний крик души. В глазах матери что-то вспыхнуло – мгновенный, почти невидимый отблеск страха, тут же подавленный волной ярости. — Как ты можешь такое говорить, ублюдок?! — Шипение вырвалось из нее, и рука уже рванулась вверх, но, заметив мелькнувшую за спиной сына лестничную клетку, она осеклась. Ваня мгновенно считал ее жест, ее намерение – втащить его внутрь, за закрытую дверь, где уже не будет свидетелей. Он отшатнулся дальше, к ступеням. — Быстро сюда подошёл, — прошипела она, понизив голос, но от этого угроза стала лишь более зловещей. Но Ванька лишь отходил, отступал шаг за шагом. — Если ты так радуешься тому, что меня избивают, — голос Вани окреп, в нем прорезалась не боль, а лютая, обжигающая горечь, — то если меня убьют, ты, наверное, будешь на седьмом небе? Наконец-то избавишься от меня. — Он продолжал подниматься по ступеням, цепляясь за холодные перила. — А может… — Он обернулся, его глаза горели, — может, ты и папу так же выгнала? В ту же ночь, на ту же улицу? И потому его и убили? Может, ты во всём виновата?! Мать, стоявшая на пороге, словно застыла, слушая его слова. Ее лицо, до того искажённое злорадством, медленно менялось, на нём проступала какая-то странная, доселе незнакомая Ване смесь печали и шока. Но последние слова, эти прямые, страшные обвинения, пробили какую-то невидимую плотину. Она словно потеряла рассудок, в её глазах мелькнуло безумие. — Сволочь ты, сынок! — Ее крик разорвал тишину подъезда, полный ненависти и боли. И прежде чем Ваня успел среагировать, дверь с грохотом захлопнулась, а за ней лязгнул засов. Звук этот был окончательным, безжалостным. Ваня остался один. Абсолютно один. Он стоял на лестнице, избитый, окровавленный, с душой, разорванной в клочья, и с ещё более ужасным, безнадёжным настроением поплёлся вниз, на улицу. Туда, откуда пришёл. Туда, где он был никто и звать его никак.