говори со мной

Уже через несколько недель Серёжа начал собирать образ Кира по кусочкам. Он будто складывал мозаику из фрагментов поведения, случайных фраз и нестыковок в интонации. Образ был странным: противоречивым, острым, но… почему-то близким. Он всё ещё чувствовал пустоты в восприятии — психика давала сбои, иногда он не различал, где Курседов настоящий, а где придуманный, особенно в моменты переутомления. Но в этот вечер всё казалось на удивление ясным.Они шли по спальному району поздно ночью. Февраль был промозглым, серым и злым — тот самый промежуток между усталой зимой и ещё не наступившей весной. Небо нависало тяжёлым серым куполом, и снег под ногами шёл рыхлый, будто уже знал, что скоро исчезнет. Оба были чуть выпившие. Кир — в своём обычном рваном темпе: резко, залпом, как будто хотел выжечь всё внутри. Серёжа пил медленно, почти на автомате — чтобы не думать.Курседов и Серёжа шли вдвоём по окраинной улице, слегка пьяные, каждый — по-своему заторможенный.У Кира глаза были подёрнуты чем-то туманным. Не от алкоголя — от мысли, которая грызла его весь день. — А ты что, часто с ним теперь зависаешь? — спросил он вдруг. Серёжа обернулся. — С кем? — Не притворяйся. Этот… Вадим, или как его? Высокий, в капюшоне черном. Ты с ним внизу под подъездом курил. Час. Я видел. Серёжа остановился, глядя на него. Снег тихо заскрипел под ногами. — Он вообще зажигалку попросил. Успокойся. Кир криво усмехнулся.Ему будто в радость разжигать новый конфликт,пусть и пару минут назад все было прекрасно. — А ты при этом улыбаешься, как будто он тебя на свидание зовёт. Я тебя давно таким не видел. Со мной ты сейчас вообще как будто через стекло. Серёжа подошёл ближе, встал напротив. — Мне 14. Я не умею всё делать правильно. Я не знаю, как нужно себя вести, чтобы ты не бесился каждые два дня. — А может, ты просто хочешь кого-то другого? — в голосе Кира появилась та самая нотка, которая всегда разрезает. Тихая, обидная. — Может, ты уже выбрал. Просто забыл сказать. — Я с ним ничего не делал, — отрезал Серёжа. — Мне даже в голову не пришло. — Но ты думал. Признай. Хоть раз — думал. Серёжа нахмурился. Его дыхание вырывалось белым паром. — Может, и думал. А что, ты не думал ни о ком, кроме меня? Хоть раз? Кир отвернулся, сглотнул. Ветер дул сбоку, залезал в рукава, сшибал последние остатки тепла.Серёжа стиснул зубы. Он устал. Физически, морально — от этих постоянных обвинений, сомнений, тонкой боли, которую Кир метко и с удовольствием всаживал ему между рёбер. — Знаешь, что самое смешное? — Кир выдохнул дым сигареты. — Что я, может, только сегодня тусовался у Леры и Лизы, пил, трогал коленки. И мне даже не стыдно. — Тогда почему ты вообще предъявляешь мне? — вырвалось у Серёжи. — Потому что ты — мой. Не они. Ты — мой, даже если ещё этого не понял. Он повернулся к нему, глаза блестели от ночного света и чего-то беспокойного. — Я не обещал тебе верности. Ты знал, в какую жопу лезешь. — А ты меня не ломаешь, нет? Не превращаешь в вещь? — Нет. Я тебя дрессирую, — спокойно сказал Кир. — Он сделал шаг ближе, взял Серёжу за подбородок. — И ещё, чтобы ты знал. Если ты всё-таки потрахаешься с кем-то — из-за своей тревожности, или потому что хочешь почувствовать, что ты живой... — голос Кира стал холодным, как лёд. — Я тебя выебу следом. Так, чтобы ты не забыл, кому принадлежишь. Серёжа будто оступился внутри себя. Он ничего не ответил. Только смотрел. Слов было слишком много, и ни одно не подходило.Они пошли дальше, и снег снова начал сыпаться — редкий, будто нарочно замедленный.Он шёл домой медленно. Настолько медленно, что даже снег ложился быстрее, чем его шаги. Ноги мокрые, руки онемели, мысли — обледенели. А внутри — пустота. Не та, спокойная, в которой хочется спать. А та, после которой люди начинают бояться самого себя. "Если ты всё-таки потрахаешься... Я тебя выебу следом." Фраза застряла в голове, как осколок стекла. Он прокручивал её снова и снова, будто мозг пытался её оттолкнуть, но вместо этого — только глубже вонзал.На подъезде завис, не открывая дверь. Хотелось остаться в феврале, среди мокрого снега и фонарей. Хоть как-то застыть — стать деревом, стеной, не-человеком. Потому что дома — не дом. Там Кир. "Я тебя дрессирую." Он так и сказал. Не "люблю". Не "беспокоюсь". "Дрессирую." Они дошли до квартиры молча. Серёжа почти не чувствовал пальцев — не от холода, а от того, как внутри всё застыло. Кир открывал дверь ключами, как ни в чём не бывало. Он был спокойный. Слишком спокойный. — Разувайся, — тихо сказал Кир, проходя вглубь. Серёжа кивнул, скинул ботинки. В коридоре пахло сыростью, каким-то дешёвым освежителем и Киром,его духами,в перемешку с кальянным дымом. Этот запах уже давно врос в стены, в подушку, в одежду Серёжи. Он был везде.Кир ушёл в комнату. Не хлопнул дверью. Наоборот — оставил её приоткрытой, как ловушку. Серёжа постоял в коридоре, прислонившись лбом к косяку. В голове было тихо, как в зале после аварии. Он не знал, что сейчас будет — прикосновения, угрозы, разговор? Или всё сразу? Самое страшное что человек был пьяным,и отвечать за свои действия он явно не собирается.Кир поднял глаза — холодные, прищуренные. — Ты, блядь, думаешь, я не вижу, как ты крутишь головой на улице? Ты уже давно хочешь попробовать кого-то другого, да? Проверить, как это. Без меня. Серёжа попытался что-то сказать, но Кир уже встал, резко, схватил его за подбородок. — Молчать. Секунда — и он толкнул его спиной к стене. Не со злостью — с намерением. Как вещь, которая должна знать своё место. Его рука легла на горло — не душа, но чувствительно. Вторая — на талию. Пальцы вжимались сквозь ткань. — Ты мой. — голос стал тише, хриплее. — И я тебе сейчас это напомню. Чтобы не было сомнений. Он потянул Серёжу к кровати. Не толкнул — просто повёл, с силой, как поводком. Серёжа не сопротивлялся. Тело шло — автоматически. Он не боролся. Он просто перестал быть собой на время. Так легче. Кир сбросил футболку. Сел, потянул Серёжу на колени, между ног. — Раздевайся. Одежда летела на пол. Кир был на взводе, но не истеричен — точный, жёсткий, собранный. Он знал, что делает. И знал, зачем. Когда он вошёл в него — резко, без подготовки, — Серёжа только стиснул зубы. Не закричал. Только выдохнул.Было довольно больно,и сухо.Кир двигался резко, грубо, без слов. Его хватка — на бёдрах, на горле, на рёбрах — была без нежности. Только власть. Только доказательство.Кир кончил с глухим выдохом, прижавшись к нему всем телом. Несколько секунд — только тишина и запах тела, пота, сигарет. Потом он лёг рядом, перевернулся, глядя в потолок. — Вот теперь, — сказал тихо, — ты снова мой. Не заблудишься. Серёжа молчал. Его тело было чужим. Его мысли — мёртвыми. И самое страшное — ему казалось, что он чего-то ждал от этого. Что внутри него тоже была тень желания — не любви, нет — просто, чтобы хоть кто-то сказал: "ты принадлежишь".Утро в квартире было серым и холодным, как сама зима за окном. Тонкий свет пробивался сквозь занавески, рисуя на стенах нечеткие тени. Серёжа лежал на боку, чувствуя тяжесть тела Кира рядом. Он боялся повернуться, боялся взглянуть в глаза, боялся услышать что-то, что разобьёт его окончательно. В голове было пусто и шумно одновременно. Пусто — потому что все мысли словно выжжены. Шумно — потому что эмоции бились волнами, которых невозможно было понять или удержать.Он вспоминал ночь — каждое движение, каждое слово, каждое прикосновение. Не с болью и не с удовольствием, а с неким холодным оценивающим отчуждением. Его тело не принадлежало ему. Его мысли — тоже. Кир тихо вздохнул и повернулся к нему, глаза ещё не открывая. — Ты спишь? — спросил он почти безмятежно. — Прости, — тихо сказал Кир, почти шепотом, и голос его дрожал. — Мне стыдно. Серёжа молчал. Ему было страшно и больно, но от этого извинения стало как-то страшнее — потому что в нем звучало и признание, и власть одновременно. — Я знаю, что сделал плохо. Он осторожно коснулся его волос, будто пытаясь загладить вину, но касание было как напоминание о том, что произошло — нежное и тяжелое одновременно. Серёжа закрыл глаза, пытаясь найти внутри хоть какую-то точку опоры. — Мне страшно, — наконец прошептал он.