говори со мной

Утром в комнате было пасмурно. Шторы всё так же провисали серым занавесом, за которым пряталось однообразное небо. Кир проснулся поздно, с сухостью во рту и металлическим вкусом под языком. Голова слегка ныла — не от похмелья даже, просто от общей разболтанности. Он сел на краю дивана, стянул с себя худи, посмотрел на пустую кружку на полу.Серёжи в комнате уже не было. Он будто и не слышал, как тот ушёл. Только подушка рядом ещё чуть теплая, будто тень его тела осталась в ткани. Тот встал, пошаркал босыми ногами по полу, вышел в коридор. Дверь в комнату Серёжи была приоткрыта — как всегда. Он не закрывался, но и не звал. Курсед заглянул. Тот уже спал, свернувшись под серым пледом, лицом в стену. Бледная шея, чуть сдвинутый ворот кофты, волосы на затылке мокрые — видимо, успел умыться.Кир смотрел на него несколько секунд — без особого выражения. «Сбежал. Проснулся раньше и слинял. Спать захотелось. А мне вот рядом оставаться было весело, да?» — мелькнуло у него в голове, хмуро и сухо.» Он чуть прищурился, почесал шею, зевнул.После чего усмехнулся,в голове крутились разные развития произошедшего,но больше всего ему запала идея «спаивать». Нет, естественно не нажираться по самое не хочу, но попробовать в принципе можно бы.Дверь тихо скрипнула, закрываясь. В комнате снова осталась только тишина, мягкое дыхание и серый плед, которым Серёжа, даже во сне, держался как за броню.

***

Кир наливал воду в чайник, глядя, как струя лениво разбивается о дно. Металл гудел. Кухня пахла чем-то несвежим, пылью и старым табаком. Он на автомате насыпал заварку, включил плиту, сел за стол, упершись локтями в холодную поверхность.Серёжа всё ещё спал. Маленький, худой, притихший. Как котёнок, сбежавший от дурного хозяина и зацепившийся теперь за первый попавшийся подоконник. Тепло — и ладно. Кир прикрыл глаза, потёр лоб.Пальцы постучали по кружке. Он снова вспомнил, как тот утром ускользнул — тихо, почти виновато. И как будто что-то осталось недосказанным. «Он думает, я добрый. Или не думает. Может, просто ждёт, когда скажу: плати. Не деньгами же. Он не дурак. И я не святой.» Кир открыл глаза, в которых не было ни нежности, ни ярости. Только какая-то сероватая мутность, как у человека, слишком часто остающегося наедине с собой.Плита щёлкнула. Вода закипела. Кир встал, налил себе, обжёг пальцы — выругался тихо. Посмотрел на порожнюю вторую кружку, ту, из которой пил Серёжа ночью. Он не стал её мыть. Просто оставил. На потом. ...

***

Серёжа сел за стол, уткнувшись в чашку. Из окна тянуло холодом — то ли от погоды, то ли от того, как Кир молчал. Тот сидел напротив, курил, смотрел в бок, не на него. — Ты, — начал он наконец, будто от скуки. — Долго собираешься тут торчать? Серёжа замер. Пальцы чуть сильнее сжали керамику. Ответ не пришёл сразу. — Пока не выгоните..оу,выгонишь, — тихо сказал он. Кир хмыкнул. — Я не против. Просто… всё ж не гостиница. Тоже, знаешь, деньги, еда, всё такое. Серёжа опустил взгляд. Уши медленно налились красным. — Я могу помочь больше… убираться, не знаю… — Дело не в уборке, — перебил Кир. Его голос был не грубым, но тяжёлым. — Скажем так, мне бы не мешало… какое-то участие. Поддержка. Ты парень не глупый. Думаю, понимаешь. — Я могу делать больше по дому. Готовить. Сходить за продуктами. Убираться каждый день. Что угодно. Только не это... Кир на секунду замер, потом пожал плечами, как будто ничего страшного и не сказал. — Не настаиваю. Просто предложил. Я взрослый, ты не глупый. Договорились бы по-взрослому — и всё. — Это не "по-взрослому", — глухо сказал Серёжа. Он вдруг почувствовал, как стул под ним стал колючим, как воздух — враждебным. — Это… как будто ты сам не знаешь, чего хочешь. Кир усмехнулся. — Знаю. Хочу, чтобы ты не сидел тут как святой и не делал вид, будто я чудовище. Я сказал честно, без подвоха. А ты делай, как знаешь. Никто тебя не трогает. — Ну вот и не трогай, — сорвалось у Серёжи. Он вжал подбородок, будто боялся, что голос дрогнет. Кир кивнул. Потушил сигарету в пепельнице. — Живи. Но помни: на чужой шее вечно не просидишь. Серёжа смотрел в стол. Молча. Он остался — не потому что простил, а потому что выбора не было. Кожа на пальцах побелела. Он пытался сосредоточиться на кружке чая, на тикающих часах на стене, на чём угодно — только не на фразе, что прозвучала минуту назад. "Секс, как плата." Как будто его взяли за шкирку и трясли — мол, очнись, это не сериал, это твоя жизнь. "Мне четырнадцать. Четырнадцать, блядь. Я даже по-нормальному не поцеловался ещё. А он… это вообще законно? Это вообще нормально? Он с ума сошёл, или просто ему плевать?" Он проглотил слюну — горло было сухое. — Ты чего молчишь? — спросил Кир, чуть наклонившись. — Я ж не настаиваю. Просто говорю, как есть. Ты взрослый уже, нет? Серёжа сдержался, чтобы не сорваться. — Взрослый — это не значит, что я должен, — сказал он, понижая голос. — Я... не готов. И не собираюсь. Я же не шлюха. Кир пожал плечами, почти равнодушно, будто речь шла о погоде.Он встал и пошёл к шкафу, достал бутылку, стаканы. Слишком легко, слишком буднично. Словно уже пил с ним тысячу раз. Серёжа резко поднялся. — Не надо. Я не пью. — Та брось. Один глоток — и тебе полегчает. Мир не такой уж и страшный, когда чуть пьяный. — А потом я типа и передумать могу, да? — срезал Серёжа, не узнавая свой голос — грубый, сорвавшийся, надломленный. Кир поставил один стакан перед ним, второй себе. — Я ж не насилую. Просто хочу, чтоб ты не боялся. Мы же живём вместе, Серёж. Хочу, чтоб тебе было не только сухо и тепло, но и... ну, не знаю, ближе. По-человечески. — Ближе — это не значит трахаться. Особенно с тем, кто старше на семелетку. Кир сжал губы. Выдохнул через нос, глядя на стакан. — Знаешь, иногда ты говоришь так, будто я тебе враг. Я же, блядь, приютил. Где ты был бы сейчас, а? Серёжа стоял, как вкопанный. Хотелось бросить в него эту кружку, уйти, исчезнуть, превратиться в дым. Но ноги не шевелились.Курседов не ждал ответа. Когда Серёжа отвернулся, словно хотел убежать, Кир одним резким движением схватил его за запястье и поставил перед собой стакан с вином. — Пей, — сказал он низко, почти шепотом, но в голосе слышалась стальная твёрдость. — Не тяни. Серёжа судорожно вдохнул, пытался вырваться, но пальцы Кира крепко сжимали его руку. Взгляд юного парня метался между страхом и упрямством. — Не хочу, — прохрипел он. — Хочу я, — ответил Кир холодно. — А ты будешь слушаться. Или хочешь, чтоб я показал, кто здесь хозяин? Серёжа замер. Никаких слов больше не находилось. Он почувствовал, как горло сжалось. Но медленно, будто в замедленной съёмке, опрокинул вино в рот. Горькое, жгучее, как всё это странное и больное между ними.Кир улыбнулся — без радости, без тепла — скорее как зверь, поймавший добычу. Он приблизился, глаза не отрывая от Серёжи, и коснулся губами его плеча, потом шеи. Серёжа содрогнулся, отступить не мог. Потом губы на щеке, лёгкие укусы — острые, почти болезненные, словно Кир пытался оставить на нём свой знак.Серёжа пытался сопротивляться, дергать руки, но тело предательски начинало поддаваться. Его дыхание стало частым, а глаза влажными. — Не надо,ублюдок— слабо шептал он, но Кир уже наклонился ближе. Лёгкое касание губ к губам Серёжи — нежное и одновременно жёсткое. Пальцы Кира сжимали его талию, удерживали.Серёжа не знал, чего больше — страха или странного притяжения. Он закрыл глаза, надеясь, что это скоро закончится, но вместе с этим — боялся, что никогда не закончится.Поцелуи становились всё увереннее, сильнее — губы жадно касались кожи, потом впивались зубами, оставляя лёгкие следы, острые и холодные. Серёжа судорожно дышал, пытаясь найти в себе силы сопротивляться, но напряжение росло, и тело невольно отвечало. В его голове мелькали мысли — быстрые и противоречивые: Он красив. Очень. Такие чёткие скулы, густые тёмные брови, карие глаза — глубокие, как омут. Его губы — пухлые, манящие, и эта уверенность... Вся его внешность говорит, что он — не просто кто-то. Он… притягивает." Он пытался повторять себе это — как мантру, как спасательный круг в бушующем море: "Если я хотя бы признаю это — что он привлекательный, значит, я не совсем беззащитен. Значит, мне не так страшно. Значит, хоть что-то можно считать приятным " Самообман работал слабо, тяжёлое дыхание учащалось.Его глаза блестели от слёз, но он не плакал. Он молился самому себе — выдержать, не сломаться.Он понимал, что уже не уйти, что этот вечер станет рубежом, после которого всё изменится. И где-то глубоко, совсем далеко, звучал тихий голос, который говорил — «это неправильно, ты слишком молод». Но сейчас голос тонул в нарастающей волне желания, страха и смятения. Глаза Серёжи были полны слёз, но он не хотел их выпускать. Ему казалось, что если он заплачет, то рухнет полностью, и Кир тогда не остановится. Он резко проснулся, сердце бешено колотилось, ладони были влажными. Это был сон. Серёжа лежал в своей комнаты, тихо дышал, пытаясь убедить себя, что это не правда, что Кир — не такой.Утро пробивалось сквозь занавески тонким, бледным светом, разливаясь по комнате пятнами на полу и мебели. Воздух был прохладным, чуть сыроватым — как будто город только просыпался, и в каждой тени еще таилась ночь. Серёжа сидел на краю кровати, ноги свисали, а взгляд был усталым и рассеянным. В комнате стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь тихим, ровным дыханием Кира на диване. Он всё ещё спал, свернувшись калачиком, как ребенок, хотя на лице проступала легкая хмурость, будто мысли не давали покоя и во сне.В его голове крутились мысли — смешанные, спутанные, но тихие. Он понимал, что между ними что-то изменилось, но ещё не знал, что именно.