Шёпот на плёнку

Вечер выдался тихим и усталым, монитор компьютера мерцал в полутьме комнаты, фильм шёл уже вторым часом, но Антон давно перестал следить за сюжетом, уставившись в экран стеклянными глазами. Где-то за стеной капал кран, скрипели старые трубы, и этот фоновый шум почти заглушил резкие, рубящие удары в дверь. Он не сразу понял, что это не из фильма. Мать замерла в коридоре, держа в руках сложенное полотенце. — Ты кого-то ждёшь? Антон медленно покачал головой, вставая и выходя в коридор. Мать подошла к двери, прильнула к глазку и замерла. — Там… Андрей. — Чего? Антон подошел, отстранил ее плечом и сам прижался к холодному стеклу глазка. Антон не раздумывая щелкнул замком, дернул ручку — дверь распахнулась, и свет из прихожей хлынул в темный подъезд, осветив фигуру на площадке. Отец выглядел хуже, чем в самых страшных снах. Кожа была серая, обвисшая, будто ее натянули на череп слишком большого размера. Глаза слишком мутные, с красными прожилками, веки опухшие, как после долгого плача. Одежда висела мешком, одна штанина была порвана. Руки тряслись, но не от холода, а от той мелкой, неостановимой дрожи, которая бывает у алкоголиков на третьи сутки запоя. — Тоша… Отец стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, как будто под ним раскалялся металл. Его взгляд скользил по квартире — жадный, лихорадочный, будто высчитывал, что можно унести, продать, обменять — Пустишь папу погреться? — Он кашлянул в кулак, и звук был влажным, хлюпающим. Мать Антона застыла в дверном проеме кухни и пальцы впились в дверной косяк. Антон не отвечал. Его тело помнило. Помнило запах перегара в детской, скрип ремня, выдернутого из брючных петель. Помнило, как этот человек, сейчас стоящий перед ним, бил маму головой о стену, потому что «денег мало дала». — На минуточку, — отец сделал шаг вперед, и Антон автоматически отпрянул. — Чайку попить… — Уходи, — сказал Антон. Голос не дрогнул, но внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Отец закатил глаза, будто сын сказал что-то смешное. — Да ладно тебе… Я же… — Он полез в другой карман, и Антон напрягся, но отец достал только смятый пакетик с дешевыми конфетами. — Тебе же нравились раньше… Конфеты. Как тогда, в детстве, когда он приходил «в трезвяке» и притворялся отцом. За неделю до того, как снова исчезнуть. Мать вдруг зашевелилась за спиной Антона. — Андрей, уходи, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Отец нахмурился, его лицо исказилось в гримасе, которая должна была изображать обиду, но получилось только страшнее. — Всегда я вам не нужен! — Он швырнул конфеты на пол, одна из них выкатилась из пакета, липкая, в пыли. — Выгнали как собаку… Тут он полез в грудной карман, и Антон увидел, как мать инстинктивно прикрыла лицо руками. Но отец достал только смятую фотографию. Старую. Антон маленький, на качелях. — Смотри… — Он тыкал грязным пальцем в снимок. — Нам же так весело тогда было… Голос его дрогнул, в глазах заблестели слезы. Настоящие или наркоманские — Антон не знал. — Сейчас уйдешь, — Антон сделал шаг вперед, перекрывая дверь. — Или я позвоню дяде Вите. Дядя Витя — сосед милиционер. Отец скривился, как от удара. — Ну вот… Вот всегда так… — Он отступил на шаг, споткнулся о свою же ногу. — Ты… ты же сын… Антон захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел. За дверью зашаркали шаги, потом — тишина. Антон наклонился, поднял снимок. Маленький он улыбался на качелях. А за кадром, где стоял отец с фотоаппаратом, уже тогда, наверное, была бутылка. — Выбросить? — спросила мать тихо. Антон посмотрел на дверь. — Да, — сказал он и разорвал фотографию пополам, не глядя. Мать взяла из его рук разорванную фотографию. Она медленно подошла к мусорному ведру на кухне, задержалась на секунду, будто давая себе последний шанс передумать, и бросила обрывки снимка вглубь, туда, где уже лежали яичная скорлупа и чайные пакетики. Потом громко выдохнула. Этот выдох превратился в рыдание — резкое, неожиданное, как будто что-то внутри неё наконец сломалось. Она схватилась за стол, суставы побелели от напряжения, спина сгорбилась под невидимой тяжестью. — Мам… — Антон подошёл, осторожно положил руку ей на плечо. Она не ответила. Только сжалась ещё сильнее, как будто пыталась стать меньше, незаметнее. Слёзы капали на пластиковую поверхность стола, оставляя мокрые следы. — Всё нормально, — пробормотал он, хотя знал, что это ложь. Она резко выпрямилась, провела ладонями по лицу, смазывая слёзы. — Прости, — прошептала. — Просто… я думала, он уже не вернётся. Антон кивнул, он понимал. Потому что тоже надеялся. Мать глубоко вдохнула и вытерла лицо полотенцем. — Ладно, — сказала она, и голос её снова стал твёрдым, привычным. — Всё. Но Антон видел, как её руки всё ещё дрожат, когда она берёт чайник, чтобы поставить его на плиту. Он не стал ничего говорить. Просто встал рядом и ждал, пока вода закипит. Иногда это всё, что можно сделать. Просто быть рядом.

***

Утро начиналось как обычно: вода из-под крана текла тонкой ледяной струйкой, зеркало в ванной было запотевшим, а зубная паста на щетке казалась слишком мятной, обжигающей. Антон плеснул воды в лицо, пытаясь смыть остатки сна, того самого, в котором снова снился отец, но на этот раз он не уходил, а стоял за дверью и царапал ее длинными желтыми ногтями. — Пока, тош! — донеслось из коридора, следом хлопнула входная дверь. Мама ушла на работу. Антон вытер лицо полотенцем, повесил его обратно на вешалку и направился в комнату, чтобы собрать рюкзак. Учебники, тетради, пара ручек. Он уже накинул рюкзак на плечо, когда услышал ключ в замке и скрип открывающейся двери. Потом быстрые шаги и фигура мамы в коридоре. — Антон! — мамины пальцы вцепились в косяк его комнаты, лицо было бледным, глаза расширены. — Андрей… он там. На лестничной клетке… спит. Антон замер, удивлённо смотря на неё. — Как… спит? — Да вот так! — мама резко провела рукой по лбу, будто стирая невидимую грязь. — Развалился у нашей двери. Я чуть не наступила… Антон бросил рюкзак на кровать и прошёл мимо неё в коридор. — Может, в милицию? — пробормотала мама, идя за Антоном. — Господи, что же соседи подумают… — Они ничего не сделают, — Антон сказал это ровно, без эмоций. Он знал. Они приходили уже, много раз. Пожимали плечами, говорили «разберитесь сами» или «ну отвезите его в вытрезвитель, если такой буйный». Они стояли так, в коридоре, слушая, как за стеной кто-то копошится и шаркает ногами. — Может… может, просто уйдет? — прошептала мама. — Так… я пойду прогоню, — сказал он, и голос его звучал устало, будто он уже сто раз делал это. Мать не ответила, только провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя следы бессонной ночи. Ее глаза метались по коридору, цепляясь за пыльные углы, за потертый половик у двери, будто ища ответ там, где его не было. Антон толкнул дверь, вышел на лестничную клетку. Холодный воздух ударил в лицо, здесь всегда пахло сыростью, старыми сигаретами и чем-то затхлым, как будто стены впитывали в себя все горести жильцов. Отец сидел, прислонившись к стене, поджав под себя ноги. Голова его была запрокинута назад, рот приоткрыт, из уголка стекала слюна. Руки, исцарапанные, с грязными ногтями, лежали на коленях, пальцы иногда подергивались, будто во сне он всё ещё пытался что-то ухватить. Антон стоял над ним, глядя на это жалкое, сломанное тело. В детстве отец казался ему великаном — сильным, страшным, способным одним движением руки решить любую проблему или, наоборот, создать её. Теперь же он выглядел маленьким, сморщенным, как будто время и шприцы высосали из него все соки. — Вставай, — сказал Антон тихо, но отец не шевельнулся. Тогда он толкнул его ногой, несильно, но достаточно, чтобы тот очнулся. Отец замычал, закатил глаза, и на секунду в них мелькнуло что-то дикое. — Че… чего надо? — прохрипел он, вытирая рот рукавом. — Уходи, — сказал Антон. Отец засмеялся, кашлянул и сплюнул на лестницу. — Да я… я просто присел… отдохнуть немного… — Отдохни где-нибудь ещё. Отец попытался встать, оперся о стену, но ноги его подкосились, и он едва не рухнул обратно. Антон машинально протянул руку, чтобы поддержать, но тут же одернулся. — Ты… ты же сын, — пробормотал отец, и в его голосе вдруг прозвучала какая-то детская обида. — Как же так… Антон не ответил. Он просто стоял и смотрел, как отец, кряхтя, поднимается, как он шатается, как его руки дрожат, искажая тень на стене. — Уходи, — повторил он еще раз, уже без злости, просто констатируя факт. Отец что-то пробормотал себе под нос, пошарил по карманам, достал смятую пачку сигарет и зажал её в кулаке. Потом, пошатываясь, двинулся к лестнице, держась за перила. Антон не стал смотреть, как он спускается. Просто повернулся, вошел обратно в квартиру и закрыл за собой дверь. — Ушёл? — спросила мама шепотом. Антон кивнул и громко выдохнул, направляясь к своей комнате.

***

Урок литературы тянулся мучительно медленно. За окном моросил дождь, капли стучали по подоконнику, а голос учительницы, бубнящей что-то про патриотизм в творчестве Твардовского, сливался с этим монотонным шумом в единое сонное месиво. Антон уткнулся лбом в кулак, делая вид, что внимательно слушает, хотя на самом деле смотрел в одну точку на парте, где кто-то когда-то выцарапал перочинным ножом слово «хуй». Резкий стук в дверь класса заставил всех вздрогнуть. — Можно Шастуна? — завуч, высунув голову в дверь, оглядела класс строгим взглядом, и сразу несколько человек захихикали. — О, Тох, что ты натворил? — прошептал кто-то спереди. Антон фыркнул, отодвинул стул и вышел в коридор, не удостоив одноклассников ответом. Он ожидал увидеть мать, может, случилось что-то серьезное, раз пришла прямо на уроке. Но вместо этого перед ним стоял отец. Он выглядел еще хуже, чем утром. Глаза красные, веки опухшие, губы потрескались. Рубашка, в которой он приходил прошлый раз, теперь была запачкана чем-то темным по подолу. — Я оставлю вас, — сказала завуч и удалилась, бросив на отца взгляд, в котором читалось брезгливое любопытство. Антон схватил отца за рукав и оттащил подальше от класса, к окну в конце коридора. — Ты что тут делаешь? — прошипел он, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. Отец ухмыльнулся, обнажив желтые зубы. — Сына проведать. Разве нельзя? — Ты совсем с ума сошёл приходить сюда? — Антон сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Где-то в глубине души шевелился старый страх, тот самый, детский, перед этим человеком. Но сейчас страх смешивался с яростью. Отец вдруг поменялся в лице. Его глаза стали мокрыми, губы задрожали. — Ты что, стыдишься меня? — голос его стал тонким, жалобным. — Я такой плохой? Антон вздохнул. Он знал эти манипуляции. Сколько раз отец играл в эту игру, то агрессия, то жалкие слезы. — Дашь денег? — отец перешел к сути, понизив голос. — Или уговори маму… пусть переночевать мне разрешит. Мне негде жить, меня выгнали. Антон ухмыльнулся. — Пыряться меньше надо. Отец замер. Потом его лицо исказилось, и обида сменилась злостью. — Ах ты… — он сделал шаг вперед, и Антон инстинктивно отпрянул, хотя знал, что в школе отец не посмеет ударить его. Но удар не последовал. Вместо этого отец вдруг схватился за живот, согнулся пополам и закашлял — долгим, хриплым кашлем, который звучал так, будто что-то рвется у него внутри. Антон стоял и смотрел. Он должен был чувствовать жалость. Должен был предложить помощь, но в груди было только холодное, тяжелое равнодушие. — Уходи, — сказал он наконец. — И не приходи больше сюда. Отец выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони. — Ты пожалеешь, — прошипел он. — Яблоко от яблони… Потом развернулся и зашагал к лестнице, пошатываясь, как будто его качало на невидимых волнах. Антон выдохнул и зашёл в класс, его руки дрожали так сильно, что он едва смог открыть дверь. Все повернулись, любопытные взгляды скользили по его лицу, но он прошел сквозь этот молчаливый допрос, уткнувшись взглядом в пол. Учительница, не прерывая монотонного чтения, лишь кивнула, разрешая занять место. Он опустился на стул, и парта слегка дрогнула под его локтями. В ушах все еще стоял хриплый голос отца: «Яблоко от яблони». — Что случилось? — прошептал Арсений, не поворачивая головы, делая вид, что записывает что-то в тетрадь. Антон вздохнул и медленно перевёл на него взгляд. Арсений поднял пристальный взгляд, брови чуть сведены — не тревогой, а скорее сосредоточенностью, будто пытался прочитать правду сквозь ложь. — Ничего, — Антон улыбнулся, натянуто, уголки губ дрогнули. — Всё в порядке. Учительница что-то писала на доске, мел противно скрипел, а где-то спереди Ира шепталась с подругой, хихикая. Мир будто вернулся в свою обычную колею, как будто ничего не произошло. Под столом что-то теплое коснулось его руки. Пальцы Арсения. Осторожные, легкие, но твердые. Они обхватили его запястье, не сжимая, просто держали. Говорили без слов: «Я здесь». Антон не отдернул руку. Он перевернул ладонь вверх, позволил их пальцам сплестись. До конца урока они сидели так, скрытые партой, в этом маленьком, украденном у мира моменте тишины.

***

Пластиковая скатерть, липкая от пятен чая, противно липла к рукам. Мать перебирает вилкой холодную картошку, она ест без аппетита, просто потому что надо. Антон сидит напротив, прислушиваясь к скрипу водопровода в стенах, к далеким голосам из телевизора у соседей. Тишина между ними не неловкая, а усталая: они слишком многое уже сказали за эти дни, слишком многое передумали молча. И тут — удар. Не стук, не звонок, а именно удар — тяжелый, дребезжащий, будто в дверь врезались плечом. Мать вздрагивает, вилка звякает о тарелку. — Не открывай, — шепчет она, но Антон уже встает. Он знает, кто там. Он ждал его. Он знает, что дверь всё равно не выдержит, это старые советские замки, древесина по краям уже рассохлась, петли кривые. Второй удар уже громче, яростнее. Сосед сверху хлопает дверью, кричит что-то неразборчивое, но это не остановит того, кто стоит за порогом. Антон поворачивает ключ, открывает дверь и смотрит на отца. Он не просто пьян — он в ломке. Весь трясется, как под током, пальцы скрючены, будто хотят вцепиться в невидимую спасительную дозу. Глаза стеклянные, зрачки расширены, но в них нет осознания, только животный страх и злость. Из носа течет слизь, он постоянно шмыгает, вытирает лицо рукавом грязной куртки. — Дай денег, — хрипит он, и запах от него вдарил в лицо, тот же кислый, химический, как от мокрых спичек и перегара. Мать вжалась в стену на кухне, но Антон стоит прямо, блокируя вход. — Уходи. Отец не слышит. Он уже вошел, шатаясь, цепляясь за стену, потому что ноги не слушаются. Взгляд его скачет по квартире, ища кошелёк, сумку, что угодно, что можно унести. — Ты… ты меня не бросишь… — бормочет он, но это не просьба, а угроза. Голос срывается на визг. — Я тебя породил! Отец резко повернулся к матери, его мутные глаза загорелись какой-то безумной решимостью. Он сделал шаг в её сторону, руки сжались в кулаки, ноги волочились по полу, как у марионетки на оборванных нитях. Антон не раздумывая толкнул его в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы отец отшатнулся. Тот на мгновение потерял равновесие, споткнулся о порог прихожей и в отчаянии махнул рукой, ударив Антона в плечо. От неожиданности Антон отлетел назад, спиной врезаясь в стену, и раздался звон разбившегося зеркала, осколки посыпались на пол, отражая в себе искажённые куски их лиц. Отец не остановился. Он набросился на Антона, его удары были неловкими, но яростными: один пришёлся по ключице, другой скользнул по скуле, оставив горящую полосу. Антон попытался защититься, подняв руки, но отец был сильнее в своей слепой злобе. В этот момент мать схватила телефон. Её пальцы дрожали, когда она набирала номер, голос сорвался на шёпот: — Вить… быстрей, пожалуйста… Отец услышал. Он резко обернулся, бросив Антона, и сделал шаг к матери. Его лицо исказилось новой гримасой, теперь уже чистой ненависти. Но Антон, стиснув зубы, вскочил и схватил отца сзади, обхватив его руками за туловище. Отец зарычал, попытался вырваться, но Антон сжал сильнее, прижавшись спиной к стене. Они оба тяжело дышали, один от ярости, другой от отчаяния. — Не подходи к ней, — хрипел Антон, чувствуя, как отец бьётся в его руках, как его рёбра ходят ходуном под тонкой тканью грязной куртки. Отец рванулся вперед, пытаясь выкрутиться из хватки Антона, его локти били куда попало — в живот, в ребра. Антон стиснул зубы, чувствуя, как пальцы теряют хватку, но не отпускал. — Да что ты за… — отец хрипел, брызгая слюной. — Отпусти, тварь! Антон толкнул его в сторону, впритык к входной двери, и одним резким движением захлопнул дверь на кухню, за которой слышался прерывистый плач матери. Теперь они остались вдвоем в узком коридоре, среди осколков разбитого зеркала. Отец тяжело дышал, привалившись к стене, его глаза бегали по сторонам — искали выход, слабое место. — Пап… — Антон вытер ладонью кровь с губ. — Уходи. Пока не приехали. Отец замер на секунду, будто это обращение «пап» пробилось сквозь пелену ломки. Но потом лицо снова перекосилось. — Деньги… — прошипел он. — Хоть сколько-то… — Нету. — Врёшь! Он снова бросился вперед, но уже не так яростно, силы покидали его. Антон удержал его за плечи, они покачнулись, споткнулись о разбитую рамку от зеркала. И в этот момент за дверью раздались тяжелые шаги по лестнице, хриплый голос: — Ну-ка, прекратить! Дверь распахнулась и на пороге стоял дядя Витя, с тяжелым взглядом человека, который уже тысячу раз видел такое. — Андрей… — дядя Витя вздохнул так, будто устал еще до начала. — Опять? Отец вдруг обмяк, как будто из него выпустили весь воздух. Его руки опустились. — Вить… — он попытался улыбнуться, но получился оскал. — Да мы же просто… — В участок поедем, — дядя Витя шагнул вперед, хватая отца под локоть. Антон прислонился к стене, вдруг ощутив, как дрожь проходит по всему телу. Из-за кухонной двери осторожно выглянула мать. Дядя Витя посмотрел на Антона, на разбитое зеркало, на синяк, который уже распухает на его щеке. — Заявление писать будешь? — он перевёл взгляд на мать. Она молча кивнула, аккуратно выходя с кухни, обходя осколки. Отец уже не сопротивлялся, когда его выводили в подъезд. Только на последней ступеньке обернулся и посмотрел на Антона. Дверь захлопнулась. Антон остался один среди осколков разбитого зеркала, перевернутой тумбочки в прихожей, скомканного коврика у двери. Воздух пах пылью, потом и чем-то грязным, возможно, это запах страха, его собственного. Сначала он просто стоял, прислонившись к стене, ощущая, как дрожь начинается где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, в кончиках пальцев. Потом дыхание стало сбиваться, как будто легкие вдруг забыли, как работать. Он сделал несколько резких вдохов, но воздуха все равно не хватало. Антон попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Он опустился на корточки среди осколков, не чувствуя, как они впиваются в подошву тапок. В ушах зазвенело, мир вокруг поплыл, как будто кто-то налил воды в его глаза. Он схватился за горло, казалось, что его душат невидимые руки. «Пиздец», — промелькнуло в голове, но сказать это было некому. Он медленно встал и поплелся к ванне. Он судорожно рванул кран, сунул голову под струю воды, ледяная волна ударила по затылку, но это не помогло. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Антон сел на пол ванной, прижав колени к груди. Тело тряслось в конвульсиях, хотя ему не было холодно. Пальцы впились в футболку, пытаясь успокоить это бешеное биение сердца. «Всё хорошо, всё хорошо…» — повторял он про себя, как мантру. Постепенно, очень медленно, дыхание начало выравниваться. Пальцы разжались. Антон откинулся на кафельную стену, ощущая, как пот стекает по спине. Вода из крана продолжала течь, наполняя комнату монотонным шумом. Он провел рукой по лицу, стирая слезы, которые даже не заметил как пошли. Встал, выключил воду. В квартире стояла мертвая тишина, только капли падали с его волос на пол. Антон вышел в коридор, посмотрел на хаос вокруг. Разбитое зеркало отражало его ноги в луже осколков. Усталость накрыла волной. Антон побрел в комнату, не разбирая завалов, и рухнул на кровать. Глаза закрылись сами собой. Впервые за много дней — без кошмаров. Просто чернота и тишина.

***

Антон проснулся от настойчивого стука в дверь. Он резко открыл глаза, сердце бешено заколотилось, первая мысль, дикая и необъяснимая: «Вернулся». Сонный, с тяжелой головой, он медленно поднялся с кровати, даже не слыша, как хрустят осколки под подошвой тапок, оставшимися с прошлой ночи. Прильнув к глазку, он увидел Арсения, тот стоял, сдвинув брови, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Антон резко открыл дверь. — Откуда ты здесь? — голос его звучал хрипло, будто он не говорил целую вечность. Арсений сразу уставился на его лицо, на сине-желтый синяк, расползающийся по скуле, на ссадину у виска. — Господи, что у тебя с лицом? Потом его взгляд упал на руки Антона, костяшки были в царапинах, одна даже слегка распухла. Арсений шагнул внутрь, и тут его глаза наконец охватили весь масштаб разрушения: разбитое зеркало, перевернутая тумбочка, следы борьбы, застывшие в беспорядке квартиры. — Что случилось? — спросил он тихо, но Антон лишь потер глаза, будто пытаясь стереть остатки сна. — Сколько сейчас времени? — Полчетвертого. — Дня? — Дня. Антон замер, слегка щурясь, будто считая. — Пиздец, я проспал. — Твой отец? — спросил Арсений, хотя уже знал ответ. Антон кивнул. Он больше не пытался скрыть, не отмахивался шуткой. Просто кивнул и прошел на кухню, где на столе все еще стояли вчерашние тарелки с засохшей едой. Арсений последовал за ним, не спрашивая больше. Он видел — Антону нужно было сначала проснуться по-настоящему, вернуться в свое тело, в эту квартиру, в этот день. Они молча сели за стол. На дворе был день, солнце светило в окно, где-то за стеной смеялись дети. Антон взял кружку с холодным чаем обеими руками, почувствовав, как холод проникает в пальцы. — Мама, наверное, на работу пошла… после милиции, — пробормотал он, глядя на разводы старого чая. — Зачем? Арсений кивнул и отломил кусок вчерашнего хлеба, который затвердел на столе. — Надолго его заберут? Антон вдруг фыркнул. Потом схватился за живот, скривившись. — Что такое? — Арсений нахмурился. Антон медленно приподнял футболку. На бледной коже живота красовались два синяка, фиолетово-желтых, четких, как отпечатки пальцев. Еще один, побольше, расплывался на ребрах. — Это он, значит, — сказал Арсений ровным голосом. Антон опустил футболку и откинулся на стуле. — Зато зеркало разбито. На счастье, да? Они посмотрели друг на друга и вдруг оба засмеялись. Смеялись над синяками, над разбитым зеркалом, над тем, как нелепо всё это — драка, милиция, этот утро после. Смех стих так же резко, как начался. Антон потянулся за хлебом, но Арсений вдруг схватил его за запястье. — Больше не придёт, — сказал он. Не как вопрос, не как надежда, как констатация. Антон посмотрел на его руку, потом в глаза. — Не придёт, — согласился он. Пальцы Арсения осторожно коснулись Антоновой ладони. — Ты хоть поел что-нибудь? — спросил Арсений, проводя большим пальцем по его костяшкам. Антон улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается от этого прикосновения: — Нет. Но, кажется, я бы даже твой подгоревший омлет сейчас съел. Арсений фыркнул, но встал и поставил чайник. Антон наблюдал, как он двигается по кухне, слишком уверенно, как у себя дома, откидывая непослушную прядь волос со лба. — У тебя тут кроме кетчупа и старой колбасы ничего нет, — объявил Арсений, заглядывая в холодильник. — А ты надеялся на ресторанное меню? Арсений бросил в него куском смятого хлеба, но Антон ловко поймал его ртом, сделав уморительно гордое лицо. — Показать еще фокусы? — спросил он, нарочито кокетливо приподняв бровь. Арсений рассмеялся, и в этот момент что-то щелкнуло между ними, напряжение последних дней растворилось, как будто его и не было. Он подошел к Антону, встал между его коленями, положив руки на плечи. — Ты знаешь, что у тебя тут… — Арсений провел пальцем по Антоновой щеке рядом с синяком, — что-то прилипло. — Врешь, — Антон закатил глаза, но не отстранился. — Серьезно. Прямо тут. — Арсений снова коснулся его кожи, но теперь уже ближе к губам. Антон почувствовал, как дыхание Арсения смешивается с его собственным. В комнате было тихо, только чайник на плите начал тихо посвистывать, но они оба делали вид, что не слышат. — Это глупо, — прошептал Антон, но уже закрывал глаза. — Да, — согласился Арсений и наклонился, чтобы поймать его губы своими. Поцелуй был нежным, осторожным, будто Арсений боялся сделать больно. Антон ответил чуть сильнее, пальцы впились в Арсениеву футболку, притягивая ближе. Чайник громко засвистел, прерывая их. — Бля, — фыркнул Арсений, отрываясь. — Похуй, — Антон не отпускал его. — Вода выкипит. — Пусть. Арсений рассмеялся, но все же потянулся к плите, не выпуская Антона из объятий. Они так и стояли, пока чайник не умолк, сдавленно булькнув в знак капитуляции. — Ладно, — Арсений вздохнул, целуя Антона в макушку, — теперь я точно делаю тебе завтрак. — Обед, — поправил Антон, глядя на часы. — Что угодно. И пока Арсений возился у плиты, роняя ложки и ворча на сковородку, Антон сидел за столом и думал, что, кажется, впервые за долгое время чувствует себя дома. Не в этих стенах, не в этой квартире. А именно там, где есть он. Где бы это ни было.

***

Они убирались весь день: подметали осколки, вытирали пыль, пытались прикрутить обратно сорванную дверцу упавшей тумбочки. К вечеру квартира хоть как-то напоминала жилое пространство, а не поле боя. Когда последний осколок стекла был выброшен, а тряпки отправлены в мусорку, они завалились на Антонову кровать, оба вымотанные, но почему-то радостные. Антон прижался к Арсению, уткнувшись носом в его плечо. — Спасибо большое, — прошептал он, пальцы его лениво переплелись с Арсениевыми. — Легче было бы уже сжечь квартиру, честно. Арсений рассмеялся, его грудь вздрогнула под Антоном. — Да ладно, не так уж и плохо. Хотя бы зеркало теперь новое купите. — Ага, счастливое, — Антон ухмыльнулся и поднял голову, чтобы посмотреть на него. Арсений встретил его взгляд — теплый, спокойный, и Антон почувствовал, как что-то внутри него тает. Он потянулся, медленно, давая тому время отстраниться, но Арсений не стал. Их губы встретились, аккуратно, будто впервые. Антон приподнялся на локте, углубляя поцелуй, а Арсений провел рукой по его спине, пальцы скользнули под футболку и коснулись теплой кожи. — Я дома! — раздался голос матери из прихожей следом за звуком захлопнувшейся двери. Они резко отпрянули друг от друга, как дети, пойманные за руку. Антон схватил первую попавшуюся книгу с тумбочки и сделал вид, что читает, а Арсений начал что-то усиленно искать в кармане джинсов, хотя там явно ничего не было. Мать заглянула в комнату, усталая, но довольная. — Арсений, привет, — кивнула она, даже не заподозрив ничего. — Спасибо, что прибрали коридор… Останешься на ужин? — Да, спасибо, — Арсений улыбнулся, но голос его звучал чуть выше обычного. — Хорошо. Она вышла, и дверь закрылась. Мгновение тишины разлилось по комнате. Потом Антон резко развернулся и поймал Арсения в поцелуй снова. — Дурак, — прошептал Арсений, но улыбка выдавала его. — А то, — Антон буркнул и повалился обратно на кровать, закрыв глаза.