Компаньон

      Утро встречает меня привычной тишиной, и лишь размеренный ход часов да редкий стук посуды временами ее нарушают. Служанка возится у стола, слишком тщательно выравнивая приборы и чуть дольше обычного поправляя складку скатерти. Краем глаза замечаю, как её руки дрожат, когда она ставит передо мной тарелку, но не придаю значения.       — Милорд, вам письмо от мистера Эллсворта, — тихий размеренный голос дворецкого раздаётся с правой стороны.       Как всегда — подошёл незаметно. Как всегда — обратился по статусу, хотя прекрасно знает, как сильно я не люблю, когда меня называют милордом.       — Чего он хочет? — интересуюсь, продолжая наблюдать за руками девушки, подливающими в мою чашку горячий кофе. Слегка киваю, принимая услужливый жест, и она сразу отходит к буфету.       Шелест открываемого конверта. Дворецкий пробегает взглядом по выведенным на листке словам, а затем произносит, как обычно, сдержанно:       — Мистер Эллсворт сообщает о том, что смог наконец-то заполучить механического Турка, который вас интересовал, и готов продать его по сходной цене. — Взгляд поднимается от листка к моему лицу в ожидании дальнейших распоряжений.       — Хорошо, положи к остальным письмам. Я гляну, когда будет свободное время. — Машу рукой, отпуская слугу, дабы тот не мешал мне наслаждаться завтраком, но чуть ли не сразу слышу за спиной звон упавшего стекла.       Оборачиваюсь на шум. Служанка, опустив взгляд и бросив нервное «простите», быстро склоняется к полу, принимаясь собирать разбитую посуду.       — Что с ней? — тихо спрашиваю у дворецкого, как только девушка, собрав осколки, выходит из комнаты.       — Она за вас беспокоится, — отвечает, но, заметив мой непонимающий взгляд, добавляет: — Мы все беспокоимся. С того момента, как вам доставили эту куклу, вы изменились. Сутками напролёт сидите в своём кабинете и разговариваете с ней, будто это не вещь, а живой человек.       Кофе, к которому только что прикоснулись мои губы, вдруг кажется горьким и тяжёлым, словно в него подмешали пепел. Ставлю чашку на блюдце громче, чем хотел.       — Что за вздор, Артур? Я ведь и раньше почти всё время проводил со своей коллекцией. Да и разговоры… — замолкаю на секунду, пытаясь найти правильные слова. — Виктор ведь не просто автоматон, он — чудо. Любой бы на моём месте так себя вёл.       — Сомневаюсь, милорд. Я бы всё же на вашем месте предпочёл общение с живыми людьми, — произносит с вежливым укором в голосе, тем самым, что далеко не каждый слуга может себе позволить в разговоре с хозяином. Только такой же старый, как Артур, и такой же убеждённый, что имеет право наставлять своего молодого господина.       Я же лишь чувствую нарастающее раздражение. И дело даже не в том, что Артур принципиально не хочет понимать, почему я не разгуливаю по торжествам и не устраиваю изысканных приёмов в своём доме, как полагается приличному человеку моего статуса. К этому я уже давно привык.       Нет, меня злит то, что он теперь цепляет и Виктора. Моего Виктора.       — Хорошо, что ты не на моём месте, — рыкаю раздражённо. — Если это всё, то дай мне спокойно поесть в тишине и скажи остальным, чтобы перестали себя попусту накручивать.       — А что с письмом? — переспрашивает, видимо, желая окончательно меня вывести сегодня из себя.       — Я ведь уже распорядился, что с ним делать.       — Конечно, милорд. — Разворачивается на каблуках, чтобы уйти. Рука уже тянется к ручке, и только тогда он позволяет себе тихо добавить: — Просто раньше вы бы бросили всё и тут же помчались за новым экспонатом для своей коллекции.

***

      — Вас что-то беспокоит? — тихий, слегка поскрипывающий голос Виктора выводит меня из моих мыслей.       Поднимаю глаза на как всегда безмятежное бледное лицо, не сразу понимая, почему он вдруг решил меня об этом спросить.       — Нет. С чего ты взял? — интересуюсь и тут же осознаю, что мы снова сидели в абсолютной тишине: я, погружённый в свои мысли, и он, спокойно дожидающийся, когда с ним наконец-то заговорят.       — Вы всегда крутите эту деталь, когда нервничаете.       Перевожу взгляд на пальцы, которые нервно сжимают небольшой металлический кружок с зазубринами, и понимаю, что даже не помню момента, когда взял его. Провожу подушечками по острым граням, прокручиваю и замечаю, что в некоторых местах металл стал более гладким от того, что эти действия я повторял уже тысячу раз.       — Неужели ты сумел изучить меня так хорошо за такой короткий срок, — хмыкаю, наконец-то откладывая шестерёнку в сторону, а в груди начинает разливаться что-то тёплое и мягкое.       — Только самый верхний слой. Тот, что вы сами мне показали. — Фарфоровые пальчики с тихим клацаньем стукают по деревянной ручке кресла. Он пару секунд смотрит на моё лицо и всё же спрашивает: — Так вы скажете, что именно вас обеспокоило?       Мне не очень хочется вспоминать сегодняшнее утро, тем более сейчас, когда Виктор сумел вытащить меня из этих мыслей своей простой, но отчего-то задевающей сильнее всего фразой. Но чувство, что утаивать от него подобное будет несправедливо, заставляет меня всё же произнести то, что говорить мне совершенно не хочется.       — Прислуге ты не нравишься, — произношу медленно, пытаясь уловить в его лице хоть какую-то реакцию на мои слова. — Они считают, что ты на меня дурно влияешь.       — О‐о‐о… — Фарфоровые веки слегка приподнимаются, пытаясь сымитировать удивление. — А вы сами тоже так считаете?       — Нет. Конечно же нет... Просто… — замолкаю, чувствуя необходимость продолжить, но не понимая, как именно облечь в слова то, что сейчас испытываю. — Просто я уже когда-то лишился кого-то мне дорогого из-за того, что окружающие считали: так будет лучше. Я бы не хотел, чтобы это снова произошло.       Да, я понимаю, что с того момента всё изменилось. Понимаю, что я уже давно вырос и теперь моё слово весит куда больше, чем в те годы. Вот только страху, что меня окутывает, абсолютно плевать на все рациональные доводы, и он упрямо звенит у меня в голове тоненьким голоском, повторяя одну и ту же фразу: «Не дай забрать им ещё и его».       — Расскажете мне о том человеке? — просит так же безэмоционально, как и всегда. Точно такой же вопрос, дабы просто поддержать диалог… но отчего-то мне становится неловко. Кажется неуместным при нём вспоминать того другого. Будто это воспоминание может нарушить ту хрупкую идиллию, что воцарилась между нами двумя.       — Это было слишком давно, — выдыхаю, машинально отводя глаза в сторону и надеясь на то, что он не заметит, как подрагивают сейчас мои пальцы. — Я уже почти ничего не помню.       — Вы снова боитесь поделиться своими чувствами. Но ведь мне вы можете рассказать всё. Я вас никогда не осужу.       Его стеклянные глаза встречаются с моими, и отчего-то мне кажется, что в них есть что-то ещё. Не просто замысловатая система оптических линз и отражающих пластин, а зачатки души. Он продолжает смотреть спокойно, не моргая, но так, что не оставляет ни малейшего шанса уйти от ответа. Вздыхаю и всё же решаюсь сказать.       — Мы росли вместе. Он был обычным сыном садовника, и нам по статусу не положено было общаться. Но иногда в перерывах между одними занятиями и другими я отпрашивался в сад пройтись и подышать свежим воздухом. И там всегда был он…       В голове моментально всплывает картинка: яркое слепящее солнце, звонкий смех, непослушные, всегда в лёгком беспорядке, кудри, тёмные, как горький шоколад, и стойкий, головокружительный запах роз. Всегда запах роз. Даже когда наступала зима и он переходил работать в теплицы, где росли совсем другие цветы… Он всё равно пах розами. Будто они впитались в его тело, осели на волосах, щеках, губах и превратили парня с кожей цвета липового мёда и слегка щербатой улыбкой в ещё одну розу.       — Мне нравилось просто сидеть и наблюдать за тем, как он копается в земле или подравнивает зелень. Он часто напевал одну и ту же песенку, когда думал, что один, а, заметив меня, смущался и начинал болтать о разных глупостях, пытаясь сгладить неловкость. — На моих губах сама собой появляется улыбка. — И наотрез отказывался продолжать петь, как бы я ни упрашивал.       В те годы я впервые услышал про фонограф — машину, которая будто ловит человеческий голос и прячет его в себе. Мне казалось, стоит только раздобыть такую, и я смогу навсегда запереть в ней его смех, его песни… Но машина так и не появилась в доме, а он исчез, и вместе с ним — всё, что я хотел сохранить.       — Как его звали?       — Марко. — От звука этого имени во рту появляется лёгкий сладковатый привкус, но тут же пропадает, возвращая меня в реальность. — Его семья перебралась из маленького городка в Тоскане ещё при моём деде и долгое время служила нашему дому.       — И что же произошло? — спрашивает, а мне так не хочется отвечать на этот вопрос. Не хочется переходить от счастливой сказки в холодную прагматичную реальность. Не хочется думать, могло ли в принципе всё закончиться по-другому.       — Поначалу все закрывали глаза на нашу дружбу, считая, что мне просто не хватало общения с моими одногодками. Вот только чем старше я становился, тем больше всех беспокоило то, что я всё ещё предпочитаю общество слуги, а не благородных господ.        Рука машинально вновь тянется к оставленной шестерёнке, но силой воли я заставляю себя подавить желание снова ощутить холод металла под пальцами.       — День, когда меня познакомили с моей будущей женой, стал последней каплей для моего отца, — продолжаю погружаться всё глубже в свои воспоминания. — Его разозлило моё полнейшее равнодушие к прекрасной юной леди и то, что после приёма я первым делом побежал в сад к Марко. На следующее же утро его семье приказали убираться из нашего дома, а по городу пустили слух, что кого-то из них застукали за кражей, и, начав проверять, «оказалось», что вся семья годами обворовывала своих хозяев.       А я ведь был уже в том возрасте, в котором стоило бы понимать, к чему мог бы привести мой поступок. Мог бы думать не только о своих желаниях, но и о том, к каким последствиям это может привести. Мог бы сохранить Марко, если бы мне хватило ума чуть шире улыбаться своей будущей супруге и прятать те чувства, которые вызывал во мне мой слуга.       — И что было дальше? — продолжает расспрашивать Виктор, то ли подчиняясь программе, призванной создавать видимость активного собеседника, то ли и правда желая узнать окончание этой истории.       — Дальше? — переспрашиваю, не сразу понимая вопроса. — А что могло быть дальше? Их семье пришлось переехать в другой город, а я женился и больше никогда не посещал тот сад, в котором раньше бывал почти каждый день. Иногда хотел… Думал, что дико избегать части своего собственного дома, но что-то всегда останавливало. Может, когда-нибудь я и решусь на это.       Может, когда-нибудь моё сердце и правда так зачерствеет, что я смогу спокойно пройтись по тем мощёным дорожкам, по которым ходил он, и ничего не испытаю в этот момент. Может, смогу расположиться на лавке, где мы с ним сидели, болтая, и при этом в груди ничего не ёкнет. Может, смогу почувствовать аромат цветов, которые он выращивал, и для меня это так и останется просто приятным запахом. Может, когда-нибудь этот день и наступит, но точно не сейчас.       — Почему бы не сейчас? — этот вопрос острыми иглами впивается в мою плоть, будто Виктор услышал мои мысли и не смирился с теми выводами, к которым я пришёл. Он настолько внезапный и настолько резкий, что я на мгновение замираю, хватаю ртом чуть больше воздуха в надежде насытить мозг кислородом и суметь дать на него нормальный ответ. Вот только это бессмысленно. Как бы я ни старался выглядеть сейчас не жалко, из горла вырывается только рваное:       — О, нет. Я не готов…       — Вы и не будете готовы. Чем дольше откладывать, тем тяжелее это будет сделать. — Медленно поднимается, механические суставы тихо щёлкают в тишине, а фарфоровая рука вытягивается ко мне в приглашающем жесте. — Если хотите, я мог бы составить вам компанию. Может, так вам будет легче.       Смотрю на протянутую кукольную ладонь, даже не зная, чего именно во мне больше — страха перед тем, что он мне предлагает, или восторга от того, что он это сделал. Сердце колотится так быстро, что его стук начинает отдавать где-то в висках, а горло сдавливает, не давая мне возможности хоть что-то ответить на это предложение. На мгновение колеблюсь, не решаясь принять протянутую руку, будто мы сейчас говорим не об обычной прогулке в мой собственный сад, а о чём-то, что может изменить мою жизнь навсегда. Будто если принять его приглашение, то пути обратно уже не будет. Будто если я сделаю это, то предам память о Марко, войдя в наше с ним место с кем-то другим.       Но Виктор ждёт. Как всегда, терпеливо и спокойно дожидается, когда я всё же приму окончательное решение. Его идеально ровная осанка, поднятая вверх рука и абсолютная неподвижность создают ощущение статуи, которую кто-то ради шутки решил разместить прямо посередине моего кабинета. И только этот взгляд. Взгляд, который переворачивает всё внутри меня, заставляет встать и сделать шаг к нему навстречу.       Дотрагиваюсь до его пальцев своими дрожащими, почти не касаясь. Так, словно вложи я в этот жест хоть капельку сил — и это марево исчезнет, оставив меня опять одного. Гладкий фарфор кажется теплее, чем в прошлый раз, когда я его касался. Позволяю его ладони сомкнуться с моей, и мы делаем первый шаг. Медленно, будто не идём, а пробуем ходить заново, скользим в полумрак коридора. Половицы под нашими ногами тихо поскрипывают, нарушая эту вязкую тишину. Подрагивающий свет газовых ламп ложится на его лицо, и на мгновение в этом зыбком мерцании мне чудится, что передо мной не кукла, а существо из плоти и крови.       Как только мы подходим к лестнице, как и в первый раз, беру его на руки. Как в первый раз, чувствую прохладный шёлк под пальцами. Как в первый раз, по коже пробегают мурашки, когда его руки аккуратно обхватывают меня за шею. Всё как в первый раз, разве что теперь, из-за навалившейся после утомительного дня усталости, даже совсем лёгкий Виктор кажется мне чуть тяжелее.       Доношу до двери в сад и, толкнув створку плечом, выхожу наружу. Останавливаюсь на дорожке, наконец-то ставлю его на землю, оглядываюсь и понимаю: тот сад, что помнил я, давно исчез вместе с Марко.       Когда-то здесь было светло и шумно: кусты роз взрывались яркими бутонами, воздух дрожал от жужжания пчёл и заливистого смеха. Теперь же всё выглядит иначе. Запахи изменились — больше сырой земли и прелых листьев, чем свежего цветения. Тишина такая густая, что каждый мой шаг по гравию звучит почти кощунственно. Даже солнечные лучи, пробиваясь сквозь ветви, кажутся не тёплыми, а тусклыми, лишёнными прежнего сияния.       — Здесь красиво, — произносит Виктор чуть тише, чем обычно.       — Разве? — Удивлённо поворачиваюсь в его сторону, не ожидая услышать что-то подобное. — Ты просто не видел, каким это место было, когда за ним ухаживал Марко. Когда-то оно было действительно прекрасно, а теперь…       Взгляд скользит по клумбам, где вместо цветов расползлись сорняки, по каменной ограде, что давно покрылась мягким зелёным мхом. И по розам — тем самым, что когда-то наполняли сад ароматом, а теперь редким, иссохшим, с чёрными пятнами на краях.       — Вы правы. Мне просто не с чем сравнивать. — Слегка дотрагивается до лепестков одного из цветков. — Но в любом случае это куда лучше, чем стены тех комнат, которые я видел раньше.       От этих слов что-то сжимается в груди, оседая вязким осадком чего-то холодного и неприятного. Я понимаю, что он не вложил в них никакого подтекста, но мой разум сам додумывает упрёк. Упрёк за то, что он заперт в этой клетке со мной. За то, что не понимаю, как может быть красив увядший цветок и заросшая трава. За то, что тоскую о своём прошлом вместо того, чтобы быть с ним здесь и сейчас.       Смотрю на него. На изящную фигуру в том самом костюме, в котором он прибыл ко мне. На бледное лицо, где при дневном свете можно заметить едва различимый розовый румянец. На кудри, в которых отражаются солнечные блики, делая цвет более насыщенным. Лёгкий порыв ветра перебирает их, трепля завитки и выбивая наружу тонкие прядки, разрушая идеальность его причёски.       Он прекрасен. Прекраснее Марко в день нашей последней встречи, когда тот явился ко мне весёлый, с блеском в глазах, сбивчивым дыханием и широкой улыбкой, даже не зная ещё, что вскоре ему придётся уехать. А ведь именно этот образ раньше всегда снился мне по ночам. Раньше снился. Но с того дня, как ко мне привезли самый удивительный в мире автоматон, я перестал видеть подобные сны.       — Знаешь… а всё же ты прав. Тут действительно очень красиво. Давай прогуляемся, и я покажу места, где любил играть, когда был маленьким. — Делаю шаг вперёд, и он послушно следует рядом.       Мы идём по заросшей дорожке, гравий глухо хрустит под ногами, где-то время от времени слышится пение птиц, смешивающееся с шелестом листьев, потревоженных лёгким ветерком. Я указываю Виктору на старую беседку, где когда-то мы с Марко прятались от летних дождей, рассказываю о фонтане, который уже много лет не работает. Всё это будто чужое, но в его присутствии оживает для меня заново. Он слушает молча, лишь иногда скользя пальцами по потрескавшемуся камню или по шершавой коре деревьев.       — Он любил проводить тут время, — говорю, касаясь рукой перил беседки.       Тут не было гомона вечно снующих туда-сюда слуг. Не было его родителей, которые с тревогой наблюдали, как их сын на равных общается с господским. Не было строгого Артура, который отчитывал нас каждый раз, как замечал вдвоём. И самое главное — не было страха наткнуться на моего отца.       Тут были только мы, тихий шум листвы, аромат роз и чувство свободы.       — Почему вы не пробовали его отыскать после смерти отца? — голос Виктора не громче шелеста ветра в кронах, но вопрос, что он произнёс, оглушает меня, будто был усилен при помощи рупора.       — Я был женат… а после… — слова острыми гранями царапают горло, цепляясь за него и не желая выбираться наружу. — После боялся, что, возможно, ему это будет не нужно.       — А что, если он всё это время вас ждал?       Не ждал. Я знаю это почти наверняка. Зачем я ему? Скучный унылый человек, окопавшийся в чертогах своего дома и прикрывшийся сбором разного барахла, словно ширмой от реального мира. Ему — живому, горящему изнутри, настолько особенному, что смог засесть в моей душе на многие годы.       Вот только произносить всё это вслух мне совсем не хочется. На тело наваливается резкая усталость, и теперь я желаю лишь одного — покинуть этот сад и побыстрее вернуться обратно к себе.       — Виктор, если ты не против, то, может, мы закончим нашу сегодняшнюю прогулку? — спрашиваю скорее по привычке, чем действительно думая о том, что он станет мне перечить.       Он ничего не отвечает. Лишь слегка кивает кукольной головой, соглашаясь со мной.       Возвращаемся обратно той же дорогой, только в этот раз не задерживаясь на памятных моему сердцу местах. Теперь мне не хочется на них смотреть и вспоминать былое. Оно давно утрачено, и мне оно больше не нужно. Марко остался в прошлом, а в моём настоящем — Виктор.       Доходим до лестницы, и я уже по привычке, даже не спрашивая, тянусь, чтобы взять его на руки и поднять наверх.       — Теодор… — произносит так тихо, что я на секунду теряюсь, не сразу поняв, что это сейчас сказал он. — Могу ли я подняться сам?       Замираю, а сердце на мгновение забывает сделать удар. Даже воздух становится вязким, не позволяя вдохнуть. Пальцы, уже успевшие обхватить его талию, сжимаются на гладкой ткани от неожиданности этого вопроса, и только усилием воли я заставляю их обратно разжаться. Взгляд бегает по фарфоровому, безэмоциональному лицу, пытаясь понять, что я сейчас услышал. Мгновение тянется слишком долго. В голове пустота, и только рука всё ещё держит его, хотя уже должна отпустить.       Виктор же продолжает стоять, дожидаясь моего ответа. Спокойно. Как всегда, без единой эмоции. Так, словно и вовсе не просил меня ни о чём.       — Конечно… — это слово ломается внутри меня, распадаясь на микроскопические детали. Оседает где-то внутри, превращаясь в тяжёлый неподъёмный груз.       Отстраняюсь, и почему-то в этот момент ощущаю, как усталость, что впервые кольнула меня в саду, теперь тянется глубже, расползаясь по телу. Будто под кожей разливается свинец, и каждый шаг, каждый вдох требует чуть больше усилий, чем мгновение назад.       Его пальцы ложатся на перила, фарфор чуть скользит по старому дереву. Первый шаг даётся медленно, суставы тихо щёлкают, будто трещит что-то внутри меня. Но он не останавливается. Шаг за шагом поднимается всё выше — осторожно, но с какой-то странной решимостью. Я стою внизу и молча наблюдаю, впервые видя, как он движется вперёд без моей помощи. И в этой картине есть всё: и гордость, и пустота, и чувство, что я остаюсь там, где всегда был, — на ступеньку ниже.