Компаньон

      Лунный свет, преломляясь в полупрозрачных лепестках роз, рассыпается на осколки, играя замысловатыми узорами на каменной дорожке. Едва заметная дымка стелется по плитам, скрадывая острые грани их линий, заползая в щели и сворачиваясь в густые петли тумана.       Сквозь литые из чёрного металла ветви проходит едва ощутимый ветерок, заставляя хрустальные листья касаться друг друга и разливая по саду кристальный холодный отзвук, похожий на печальный перезвон колокольчиков перед заупокойной мессой. Механические птицы тут же начинают петь, вторя этому звуку. Их ровные голоса переплетаются в монотонной мелодии, напоминающей органные трубы в полуразрушенном храме. Каждая нота тянется слишком долго, слишком чисто, и от этого кажется одновременно завораживающей и мёртвой.       Пальцы касаются гладкого чёрного ствола дерева, и кожу сразу обжигает пронизывающий холод металла. Он медленно расползается под кожей, поднимаясь всё выше и выше: фаланги, кисть, запястье, предплечье, плечо. И даже когда я отдёргиваю ладонь, это ощущение никуда не исчезает.       Выдыхаю, и воздух передо мной густеет белёсым паром. Он тянется тонкой лентой и тут же смешивается с туманом у земли, будто сад втягивает моё дыхание в себя. На миг мне кажется, что ледяное чувство в руке стало сильнее, словно я выдохнул часть тепла наружу.       Из сгущающегося тумана проступает фигура. Виктор идёт ко мне, и каждое его движение слишком плавное для куклы. Слишком живое, чтобы быть механическим. Там, где он проходит, звенящие листья на миг смолкают, а птицы сбиваются с ритма, будто в нём есть что-то сильнее их заводного хора. Лунный свет задерживается на прямых, но уже не таких напряжённых плечах, скользит по всё ещё идеальному, но уже совсем не кукольному лицу, и мне начинает казаться, что всё вокруг было создано лишь для того, дабы выделить его тепло среди хрусталя и металла.       Подходит так близко, что я ощущаю, как его дыхание пробегает по коже. Взгляд непрерывно устремлён в мои глаза, проникая в душу, видя то, что было спрятано от других… и от самого себя.       Мне хочется что-то сказать и одновременно молчать, боясь спугнуть это наваждение. Глухой стук где-то в грудной клетке заглушает все остальные звуки, что до этого нас окружали. Уже не чувствую ни холода, ни тела, ни самого себя. Только губы напротив, что слегка касаются моих. Только пальцы, что едва ощутимо скользят от подбородка по щеке, а затем зарываются в пряди, прижимая меня к себе ещё ближе. Влажный язык касается моего, и наш поцелуй обжигает, чуть ли не сжигая меня дотла.       Ветер с каждой секундой начинает усиливаться, трепля волосы и наши одежды. Тихое позвякивание хрустальных листьев становится всё отчётливее. Голоса птиц искажаются, срываются на скрежет, бьющий по ушам. Под ногами дрожат каменные плиты, но я, напротив, вжимаюсь в Виктора лишь сильнее, будто если держаться его тела, то уже неважно, останется ли в этом мире хоть что-то ещё.       Звуки продолжают нарастать, отдельные ноты сливаются в пронзительный звон, и вскоре он ломается, переходя в резкий треск лопающегося стекла. Хрустальные осколки кружат вокруг нас, то и дело царапая кожу и вонзаясь в тело болезненными занозами. Но даже эта боль кажется не настолько реальной, как его губы, продолжающие целовать мои.       Окружающий мир начинает погружаться во мрак. Шум затихает. Боль, что ворвалась так внезапно, исчезает, словно фантомная. И теперь в этом мире не остаётся больше ничего.       Только пустота.       И тепло его губ.       Тепло его губ, которое я продолжаю ощущать, когда открываю глаза. Когда поднимаюсь с постели. Когда умываюсь. Когда завтракаю. И когда, наконец, снова прихожу в свой кабинет к Виктору.       Я всё так же, как и раньше, продолжаю рассказывать ему о разных вещах: о прошлом, о том, какие мысли меня посещали, чего бы я хотел. Обо всём, кроме сна.       Потому что это немыслимо — рассказать ему о чём-то подобном. И потому что я продолжаю ощущать это чёртово тепло губ, несмотря на все мои попытки забыть то, что мне приснилось.       — Вы сегодня более задумчивый, — произносит теми самыми губами, что я никак не могу выкинуть из своей головы.       Отвожу взгляд в сторону, чтобы не смотреть на них так пристально. Чтобы странные мысли прекратили лезть в мою голову.       — Это усталость, — произношу, чувствуя, что получилось чуть более нервно и отрывисто, чем я всегда говорю.       — Вы заболели? Выглядите бледнее, чем обычно.       Поднимаю на него глаза, и он, напротив, кажется мне сегодня ещё восхитительнее, чем прежде. Прекрасно понимаю, что этого не может быть: кукольный взгляд не может приобрести живого блеска, места стыков не станут менее заметными, а фарфоровая кожа не сможет приобрести более тёплый человеческий цвет. Но я это вижу. Вижу более плавное движение, больше похожее на то, что было в моём сне, когда он слегка наклоняет голову, ожидая моего ответа.       — Нет. Просто не выспался, — отвечаю, понимая, что никак не могу избавиться от этого наваждения. И чуть тише добавляю: — Просто дурной сон.       Как бы я ни старался мыслить рационально, у меня ничего не получается, и от этого становится лишь тяжелее. Тяжелее потому, что кажется: я не выбрался из того сна в реальный мир, а лишь перешёл на новый уровень. Куда-то, где всё так же ощущается нереально, а моего расплывшегося, затуманенного разума хватает лишь на то, чтобы плыть по течению, подчиняясь законам мира Морфея.       — Что вам снилось? — голос всё такой же спокойный и тихий, но теперь кажется мне чуть нежнее и мелодичнее.       В голове проносятся воспоминания. Искусственный сад. Пение механических птиц. Его дыхание на моих губах. Звук трескающегося стекла.       — Пустота… — вырывается как-то само собой. — И то, что мне не хотелось из неё выбираться.       Снова отвожу взгляд. Он скользит по комнате, желая найти хоть один якорь, за который можно было бы зацепиться. Пробегает по книжным полкам с неровными рядами романов, которые я изредка читал. Задерживается на мгновение на скучных фарфоровых лицах за прозрачным стеклом и тут же оставляет их, не найдя в них ничего занимательного. Мажет по старым висящим картинам и цепляется за тумбочку, где лежит книга, которую я никогда не оставлял там.       — Если она вас не пугала, то отчего же сон дурной? — неожиданный вопрос вновь заставляет меня вернуться к тому, кто его задал.       Молчу, пытаясь найти внутри себя ответ. Звук тикающих часов отмеряет каждую секунду навалившейся на комнату тишины. Виктор продолжает спокойно сидеть, как всегда ожидая моего ответа.       — Есть вещи, которых принято бояться, — наконец произношу. — И тот факт, что тебя это не пугает, иногда страшнее, чем любой обычный кошмар.

***

      Солнце ещё не взошло высоко, но вчерашняя дрожь сна уже растворилась, уступив место нашим обычным диалогам с Виктором. Тем самым, в которых почти всегда говорю я, а он лишь слушает, изредка задавая вопросы.       — Знаешь, я полгода искал способ купить этого механического турка. — Рука проводит по шершавому конверту, в котором было доставлено письмо от Эллсворта. — Предлагал любые деньги, но его ни в какую не хотели продавать. — Ногти слегка цепляют чёрную почтовую марку с изображением профиля молодой Виктории. — И вот мне наконец удалось найти способ приобрести его… — Пальцы проводят по символам, аккуратно выведенным тушью. — Но желание это делать абсолютно пропало… Глупо… Ты ведь тоже так считаешь?       Замолкаю, ожидая от Виктора, как всегда, короткого лаконичного ответа, но мне так никто его и не даёт. Поднимаю недоуменный взгляд и лишь тогда понимаю, что он смотрит не на меня, как обычно, а куда-то в окно.       — Виктор, — зову, и он, слегка вздрогнув, переводит взгляд на меня. Я секунду просто смотрю на него, пытаясь осмыслить то, что сейчас произошло, а потом выдыхаю почти что самими губами. — Ты меня не слушал.       Отчего-то это простое осознание сдавливает всё внутри. Воздух становится вязким и тягучим, пальцы немеют, а в висках гулко пульсирует кровь, заглушая мои собственные мысли.       — Нет, я… — замолкает на секунду, подбирая слова. — Простите. Не могли бы вы повторить вопрос?       Вслушиваюсь в его голос, как всегда спокойный, как всегда ровный, словно ничего и не случилось.       Вот только случилось.       — Неважно. — Машу рукой, чувствуя, как внутри что-то колет, будто острый осколок застрял в груди. — Это всё равно было неинтересно.       Он чуть наклоняет голову, глаза всё так же спокойно смотрят на меня, и от этого взгляда становится только тяжелее.       — Вам необязательно говорить что-то интересное, чтобы я вас слушал.       На миг мне хочется поверить в то, что он говорит, но память о его пустом взгляде в окно ещё жива.       — Но ты ведь не слушал… — слова сами срываются, и голос звучит хрипло. — Ладно, забудь.       Выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь. Внутри гулко отзывается сердце, дыхание сбивается, и я вдруг чувствую, как стены дома давят на меня тишиной. Коридор кажется слишком длинным, пустым, холодным. Воздух здесь другой, тяжёлый, без него.       Прислоняюсь спиной к стене, провожу ладонью по лицу, но это не помогает. В висках всё так же стучит, и от этого не становится легче. Наоборот, мысль, что он остался там один, а я здесь, снаружи, только усиливает сдавленность.       Пару минут — или всего лишь несколько ударов сердца — и я понимаю, что не выдерживаю. Делаю глубокий вдох, как перед шагом в воду, и возвращаюсь обратно.       Мой взгляд по привычке сразу ищет Виктора в кресле — но там пусто. На мгновение холодный страх сжимает грудь, а в сознании мелькает опасение: вдруг он исчез навсегда. Сердце пропускает удар. Растерянно оглядываюсь, пытаясь понять, куда он делся и, лишь обернувшись, замечаю знакомый силуэт у окна.       Та же прямая осанка. Та же застывшая поза. И взгляд, устремлённый сквозь стекло на мелькающих внизу людей. В этой неподвижности есть что-то от птицы, замершей за прутьями клетки и лишь наблюдающей за миром снаружи.       — Что-то интересное? — спрашиваю, подходя к нему почти вплотную.       Виктор вздрагивает, будто пойманный с поличным за чем-то непристойным. Его глаза на мгновение встречаются с моими, и в них есть что-то такое, чего я не замечал раньше. Или же просто всячески пытался не думать о том, что там скрыто.       — Нет. Ничего… — произносит почти ровно. Почти без эмоций. Почти равнодушно.       Но главное тут слово «почти».       А я только сейчас ловлю себя на мысли, что он всё чаще смотрит туда, наружу. С той прогулки в саду прошло не больше недели, но в нём появилось что-то новое — тихая, едва заметная задумчивость, словно эти стены начали его тяготить.       Виктор уже намеревается сделать шаг в сторону своего кресла, дабы, как обычно, занять отведённое ему в первый день место. Вот только я не даю ему этого сделать. Рука сама собой поднимается, придерживая его за талию, не позволяя вернуться обратно.       — Знаешь, я не очень люблю выходить из дома. Может быть, ты смог бы составить мне компанию?       Его глаза вспыхивают ярким блеском — слишком живым, чтобы принадлежать кукле. Мне кажется, он вот-вот что-то скажет, но Виктор лишь слегка кивает.       И почему-то именно это молчание кажется мне самым живым из всех возможных ответов.

***

      Дворецкий протягивает чёрный тёплый плащ. Беру его, чувствуя, как грубая ткань холодит пальцы, и подхожу к ровной, застывшей в своей обычной неподвижности фигуре. Помогаю просунуть изящные руки в рукава, поправляю высокий ворот так, чтобы он прикрывал фарфоровое лицо, аккуратно расправляю все складки, а затем принимаюсь за небольшие, поблёскивающие на свету пуговки.       Виктор стоит спокойно, позволяя мне возиться с застёжками, и только глаза неотрывно следят за каждым моим движением.       — Милорд, это плохая затея, — вполголоса произносит Артур, подавая мне тёмно-бирюзовый шерстяной шарф.       Забираю, начиная оборачивать вокруг изящной шеи плотную ткань. Пальцы слегка касаются её. На мгновение они задерживаются, ощущая приятное тепло, и даже твёрдый фарфор начинает казаться мягче. Возникает желание провести ладонью вниз, дабы прочувствовать это ощущение полностью, но я не позволяю себе слишком долго наслаждаться этим прикосновением, силой воли заставляя себя продолжить то, чем занимаюсь.       — Глупости, — отвечаю, даже не оборачиваясь, лишь протягивая руку, чтобы он подал мне следующий элемент одежды. — Уже темно, никто и не подумает присматриваться.       Артур мнётся, но всё равно покорно вкладывает мне в ладонь самый любимый из моих головных уборов. Чувствую его колебание почти физически, но оно не имеет никакого значения. Его тревога кажется такой далёкой, словно доносится из другого мира, к которому я больше не принадлежу.       Приглаживаю поля и аккуратно опускаю шляпу на голову Виктора, поправляя непослушные кудри. Взгляд невольно задерживается на его бездонной зелени, а после сам собой опускается на губы. В голове тут же вспыхивает недавний сон.       Сердце ударяет слишком громко.       Дыхание спирает.       Всего на секунду.       На мгновение.       А затем я снова отвожу глаза, расправляя на одежде несуществующие складки.       — Ну вот. Так ты выглядишь совсем как обычный человек, — говорю тихо, чувствуя непонятное ощущение внутри. Оно одновременно давит и растекается жгучим пламенем. — Совсем как живой… — добавляю одними губами.       Делаю пару шагов назад и, развернувшись, подаю знак дворецкому, сообщая о нашей готовности. Он распахивает тяжёлую дверь, и в холл сразу врывается поток сырого ночного воздуха. Сквозняк треплет края пальто Виктора, приглушает пламя свечей в канделябрах и разливает по старому полу запах сырости и дерева.       На пороге замираю, будто эта тьма за дверью — бездна, в которую мне предстоит шагнуть. На миг мне хочется закрыть дверь и остаться внутри, где стены ещё держат остатки тепла, где всё вокруг знакомо и где я могу остаться наедине с Виктором. Вот только вернуть всё вспять кажется уже невозможным. Я не могу просто сказать ему вернуться обратно на своё место, запереть навечно в этой клетке и продолжать спокойно наблюдать за тем, как он смотрит на волю.       Пропускаю Виктора вперёд, едва подталкивая в спину. Он неуверенно, осторожно, словно проверяя на прочность пол, делает шаг за дверь, и мне не остаётся ничего, кроме как последовать за ним.       Каменные ступени отзываются гулом под ногами. Внизу лежит пустынная улица: в окнах домов редкие огоньки, а над черепичными крышами висит луна — слишком яркая, слишком близкая, будто сама наблюдает за нами.       Невольно оглядываюсь на дверь, что захлопнулась за спиной, и в этот миг понимаю: теперь мы не в доме, а в каком-то ином пространстве, где всё кажется более резким и холодным. Силуэт Виктора здесь выглядит инородным и даже немного чужим. Мне хочется забрать его с этих улиц и вернуть в привычное тепло.       — Куда мы пойдём? — тихий голос вырывает меня из нахлынувшей тревоги, заставляя снова вернуться к нему.       — А куда бы ты хотел?       Виктор молчит, и я задумываюсь о том, что, наверное, глупо спрашивать подобное у того, кто ни разу не бывал за пределами дома. Уже собираюсь сказать, что ему необязательно отвечать, но он неожиданно произносит:       — Может… парк.       Хмыкаю, слегка поражённый тому, что он, в отличие от меня, совсем не боится ни этого холода, ни пустого пространства. И, кажется, спокойно готов идти куда угодно даже без меня.       Беру его руку и кладу на свой локоть, давая возможность опереться на меня. Прекрасно понимаю, что ему это ни к чему, но мне это нужно. Мне необходимо чувствовать его рядом. Ощущать его близость. Знать, что он никуда от меня не убежит.       Мы идём по плохо освещённым улочкам, лишь изредка натыкаясь на других прогуливающихся людей. Пару раз ловлю на нас недоумевающие взгляды, не понимая, что именно их так удивляет: то ли лицо Виктора, то ли его рука, спокойно лежащая на моём предплечье.       Парк встречает нас тишиной, слишком плотной для того, чтобы быть естественной. Ветки старых деревьев переплетаются над аллеями, а редкий свет луны падает на землю неровными клочьями. Фонари, давно не чищенные, чадят мутным пламенем, и от этого воздух кажется ещё более тяжёлым и влажным.       Под ногами скользят каменные плиты, покрытые тонкой плёнкой сырости. Скамейки стоят пустые, перекошенные, с облезлой краской, напоминая о чём-то оставленном и забытом.       Ловлю себя на мысли, что в этом парке есть что-то от того сна: холодный воздух похож на туман, окутывающий тот сад, мерцающий свет фонарей напоминает отблеск луны в хрустальных цветах, а еле слышное поскрипывание старой калитки у входа в парк кажется отзвуком механических птиц. И, конечно же, Виктор. Виктор — та неизменная нить, соединяющая воедино мир иллюзий и эту хрупкую реальность. Тонкой линией он связывает их, переплетает и объединяет в одно целое.       Он идёт спокойно, ровным шагом измеряя окружающее пространство. Глаза с любопытством рассматривают новый для него мир, и только слегка сжавшиеся на моём предплечье пальцы выдают его неравнодушие.       — Тебе здесь нравится? — спрашиваю, едва дотрагиваясь до его напряжённой руки, то ли в попытке сказать, что я рядом, то ли просто ища ещё хоть какой-то повод, чтобы его коснуться.       — Очень, — отвечает почти шёпотом, даже не замечая моего жеста, увлечённо осматриваясь по сторонам. Или, может, лишь делая вид, что не замечает.       Смотрю на его сияющее лицо, и саднящая мою душу тревога куда-то исчезает. На её место приходит что-то тёплое и нежное.       Он продолжает разглядывать всё вокруг. Мой же взгляд прикован только к нему. Его глаза блуждают по парковым тропинкам, изучают каждый листочек на дереве и вдруг останавливаются на чём-то в стороне.       — Ему не холодно? — неожиданно спрашивает.       Непонимающе веду взглядом в ту сторону, куда он непрерывно смотрит, и замечаю укутанного в прохудившийся дряхлый плащ бродягу, свернувшегося калачиком, спящего на лавке. Рядом оброненная бутылка, в которой поблескивает слабый отсвет фонаря. Жалкое, но вполне привычное зрелище — одно из тех, мимо которых обычно все просто проходят.       — Думаю, алкоголь его согрел, — пожимаю плечами, делая шаг, продолжая путь, но почти сразу останавливаюсь оттого, что Виктор застыл на месте.       Недоумённо смотрю на него, но он даже не обращает внимания, слишком сосредоточенно рассматривая спящего.       — Может… дать ему хотя бы это? — Фарфоровые пальцы сжимают намотанную на шею ткань. — Мне ведь он без надобности.       — Он нужен, чтобы люди не обращали на тебя внимания, — спокойно объясняю и тянусь к напряжённой руке, дабы он отпустил шарф.       — Да, но… я ведь не замёрзну без него, — переводит на меня свои бездонные зелёные глаза, в ожидании ответа. От этого взгляда всё внутри сжимается и горит, заставляя поддаться на его уговоры.       — Думаю, хватит и плаща с шляпой, чтобы не привлекать внимания, — выдыхаю обречённо, разрешая Виктору этот маленький проблеск жалости.       Он коротко кивает и, отпустив мою руку, направляется к мужчине, попутно стягивая с себя шарф. Подходит, но тут же застывает, не решаясь сделать задуманное — будто боясь потревожить.       Уже возникает желание окликнуть его, дабы вернуть назад, но Виктор всё же наклоняется. Его движения медленные, осторожные — такие, словно он накрывает не замызганного бродягу куском плотной ткани, совершенно не предназначенной для чего-то подобного, а ребёнка — лёгким пледом, чтобы тот не замёрз. Мужчина, то ли почувствовав чужое присутствие, то ли ощутив это крошечное тепло, начинает ворочаться во сне, и луна выхватывает из тени его лицо.       И тут я замечаю на его коже гноящиеся тёмные язвы. Они покрывают щёки и губы, струпья отслаиваются хлопьями, дыхание с хрипом вырывается сквозь зубы, и даже с такого расстояния я ощущаю, как до меня доносится гнилостное зловоние.       Всё внутри леденеет.       Страх накатывает так резко, что я, не думая, бросаюсь к Виктору, рывком оттягивая его от этого человека. Хватаю за руки, разворачиваю ладонями к себе, уже ожидая увидеть такие же язвы теперь и на них.       Фарфоровая кожа такая же гладкая и чистая, как прежде. Без трещин, без следов касания. И всё же я не могу выдохнуть.       — Мы возвращаемся немедленно, — чуть ли не срываюсь на рык, уже таща его обратно домой. В безопасность.       Голова пульсирует от вновь накатившей тревоги. Горло сдавливает, не давая вырваться наружу словам о том, что всё это было большой ошибкой, а пальцы сжимают его слишком крепко, словно боясь, что стоит отпустить — и он исчезнет.       Исчезнет, как сон.