Компаньон

      Дождь льёт уже третий день. Холод просачивается сквозь старые каменные стены, стелется по полу, пробирается под кожу. Воздух, пропитанный сыростью, проникает в лёгкие, обжигая изнутри, и при каждом глубоком вдохе по телу пробегает озноб.       Даже перебравшись в гостиную и велев слугам разжечь камин, я продолжаю чувствовать пронизывающую стужу, от которой невозможно спрятаться. Онемевшие пальцы с силой впиваются в плед, словно это хоть как-то способно согреть моё тело. А взгляд прикован к затылку Виктора, будто если я продолжу смотреть, то он наконец-то ко мне обернётся. Вот только он продолжает стоять у окна, наблюдая за медленно стекающими по стеклу вниз и собирающимися в тонкие дорожки каплями.       — Тебе не кажется, что за последние дни резко похолодало? — хрипло спрашиваю. Каждый произнесённый слог царапает горло, но я всё равно продолжаю говорить, просто не в силах выносить повисшее между нами молчание.       Капли срываются с неба, выстраивая монотонный ритм, пытаясь скрыть воцарившуюся в доме тишину. Вслушиваюсь в звуки дождя в ожидании ответа, считая секунды до того, как прозвучит его голос.       — Виктор… — не выдержав, всё же окликаю его. — Ты слышал, что я сейчас сказал?       Чем больше я с ним говорю, тем меньше ответов от него получаю. Тем сильнее мне кажется, что он отдаляется. И тем страшнее становится от мысли, что я могу его потерять.       Мне хочется сделать хоть что-нибудь, вернуть всё вспять, но я не знаю, как это можно осуществить.       — Да, Теодор, — отвечает как-то рассеянно, будто отвлекаясь от собственных мыслей, и даже в этот момент продолжает рассматривать что-то там за окном. — Вы спросили, не чувствую ли я, что стало холоднее.       — Так почему ты не ответил? — Смотрю на его спину, пытаясь угадать, о чём же он думает.       Воздух становится плотнее, создавая тревожное чувство того, что это ненастье просачивается и сюда — между нами. Ветер коротко шевелит занавесь, огонь в камине колышется, отбрасывая дрожащий свет на его лицо. На мгновение его профиль отражается в стекле — бледный, спокойный, словно нарисованный. И, как всегда, прекрасный.       — Вы правы. Стало холоднее, — произносит это безразлично, будто речь и вправду идёт лишь о погоде.       Чувствую, как его слова оседают неприятным осадком где-то глубоко внутри, пробуждая что-то тёмное и дурное — то, что я хотел бы навеки спрятать от других, но что теперь шкребётся, желая вырваться на волю.       Делаю глубокий вдох, пытаясь подавить нахлынувшее чувство и не показать Виктору того, о чём потом могу пожалеть.       Несколько секунд в комнате царит полнейшая тишина, в которой я не слышу ничего, кроме гула крови в ушах, давящей на виски.       А затем звук его тихого голоса:       — Когда мы снова пойдём гулять?       Этот вопрос окончательно выводит меня из равновесия, и я, прежде чем успеваю обдумать, выпаливаю:       — Никогда! Артур прав, это была глупая идея, и мы больше не будем выходить из дома… — осекаюсь, замечая взгляд Виктора. На лице, как всегда, ни тени эмоций, и только в глазах разгорается что-то похожее то ли на обиду, то ли даже на злость.       Тут же теряю былой запал, и он сменяется страхом. Страхом, что я его потеряю.       — Я… — сглатываю вязкий комок, чувствуя необходимость объясниться за эту мою вспышку. — Я хочу сказать, что так будет лучше… для тебя. Мир снаружи опасен… а ты так хрупок.       Он продолжает смотреть, и это мгновение без его ответа растягивается в целую вечность. Оно тянется, трещит от напряжения и кажется, что с минуты на минуту готово разорваться, превращая это повисшее между нами ожидание во что-то иное — во что-то более страшное.       — Спасибо, Теодор… — наконец-то произносит ровным, отстранённым голосом, таким же холодным, как воздух в комнате. — Я это ценю. — Вот только обжигающий взгляд ясно даёт понять обратное.       Между нами — только треск огня да шорох дождя за окнами. Виктор не говорит больше ничего. Будто слова теперь не способны выразить то, что сейчас происходит внутри него. Мне хочется что-то добавить, оправдаться, но воздух густеет, и любое слово в нём звучало бы фальшиво. Время тянется — не минуты, а целую вечность, пока я чувствую, как из этой тишины уходит последнее тепло.       И только потом он произносит тихо, почти шёпотом:       — Могу я вернуться в кабинет?       Эти слова резкой болью колют где-то внутри, и сил хватает лишь на то, чтобы кивнуть, разрешая ему уйти от меня.       Остаюсь сидеть, не чувствуя, как пальцы соскальзывают с пледа. Лишь провожаю его взглядом до самого порога, пока свет из коридора не поглощает силуэт. Когда скрип половиц окончательно стихает, в комнате воцаряется пустота. Ни один звук не доходит до слуха — даже дождь перестаёт быть дождём, превращаясь просто в тень за окном. Темнота сгущается, хотя огонь горит всё так же ярко, а воздух кажется тяжелее, словно в нём стало меньше кислорода.       Пытаюсь вдохнуть — и чувствую только холод. Мрак продолжает сгущаться, пока не поглощает моё сознание полностью, оставляя лишь обрывки понимания того, что сейчас произошло и чем был вызван этот страх, замаскированный под вспышку гнева. Сердце всё стучит сильнее и сильнее, с каждым разом причиняя мне всё больше и больше страданий.       Я не могу без него. Без его присутствия рядом.       Подрываюсь с кресла и на ватных ногах отправляюсь к Виктору. Не знаю, что сказать и как извиниться за то, что случилось, но понимаю лишь одно — мне без него плохо. Очень, очень плохо.       Дрожащие пальцы на миг замирают, не решаясь повернуть дверную ручку. В её тусклом золотистом блеске мелькает моё искажённое отражение — вытянутое, размытое, потерявшее все признаки живого человека. И разум пронизывает секундный страх того, что что-то настолько уродливое не может отягощать своим присутствием то прекрасное, что находится там, за дверью. Но на смену ему моментально приходит другое чувство — разъедающее, липкое, не дающее вдохнуть полной грудью, пока его нет рядом со мной.       Сглатываю вязкую слюну и всё же открываю дверь.       В этот раз нахожу Виктора не в своём привычном кресле напротив моего стола, а сидящим на небольшом диванчике в углу кабинета. На коленях покоится раскрытая книга, изящные пальцы едва касаются страниц, поза кажется удивительно спокойной — без той напряжённой скованности, что была в нём прежде. Свет лампы рисует на его лице мягкие блики, превращая его черты в нечто живое, почти тёплое.       Не сразу понимаю, что именно в этом зрелище заставляет сердце биться чаще, но чем дольше тянется это мгновение, тем сильнее ощущаю нестерпимое желание подойти поближе. Прикоснуться к его безмятежности. Стать частью этого спокойствия.       Осторожно, боясь потревожить, делаю шаг в его сторону. Шум скрипнувшей половицы под моей ногой разрывает эту эфемерную тишину, и Виктор, вздрогнув, поднимает взгляд на меня. Его лицо кажется слегка непонимающим, словно его выдернули из сна. Пальцы остаются на странице, не решаясь её перевернуть.       — Что читаешь? — спрашиваю, сам удивляясь, как мягко прозвучал мой голос.       Он несколько секунд просто смотрит на меня, будто взвешивая, что мне ответить, а потом, опустив глаза на напечатанные чёрные буквы на пожелтевших от времени листах, всё же решается тихо сказать:       — Госпожу Бовари.       В памяти мелькает воспоминание, что я уже не раз замечал книги не на положенных местах, но лишь теперь пришло осознание, кто же перекладывал их с места на место.       — Не знал, что ты умеешь читать, — хмыкаю, делая ещё один шаг в его сторону.       — Я тоже, — произносит тихо, и в этих словах еле различимо чувствуются нотки обиды.       Он продолжает делать вид, что погружён в чтение, но по неподвижным глазам и вновь напрягшемуся телу я понимаю, что он просто ждёт. Может, того, что последует за его ответом, а может, просто того момента, когда я уйду и оставлю его одного. Мне неизвестны его мысли, и это причиняет почти такую же боль, как осознание того, что ему явно комфортнее проводить время без меня.       Вздыхаю и оглядываюсь на дверь, не понимая, как мне быть.       Уйти?       Или всё же сделать ещё одну попытку примириться?       — Виктор… — шепчу, надеясь, что он всё же поднимет свой взгляд на меня, но он предпочитает и дальше смотреть на написанные буквы, и мне не остаётся ничего, кроме как продолжить говорить, как есть сейчас: — Ты простишь меня? Я не хотел быть грубым с тобой.       Замечаю, что его пальцы чуть дрогнули в момент, когда мои губы произнесли слово «простишь». Но он всё равно продолжает молчать, будто надеясь услышать ещё что-то. Вот только что?       — На каком моменте ты сейчас? — интересуюсь лишь для того, чтобы хоть как-то его разговорить.       — Бал, — отвечает односложно, явно не желая поддерживать со мной разговор.       В комнате вновь воцаряется тишина, которая теперь давит на меня куда сильнее, чем в те времена, когда в моей жизни ещё не было Виктора. Мне хочется хоть что-то сказать, дабы её прервать, но в голове нет ни одной мысли, что бы ещё я мог у него спросить.       — Балы меня всегда утомляли — что в книгах, что наяву, — говорю единственное, что смог подсунуть мне мой скудный мозг.       — А я бы хотел там побывать, — голос становится ещё тише, чем до этого, а меня не покидает ощущение, что в этой фразе есть какой-то другой смысл.       И всё же понимание того, что я нащупал тему, способную привлечь его внимание, заставляет меня чуть выдохнуть и наконец-то расправить скованные в напряжении плечи.       Я ведь всегда говорил лишь о том, что волнует меня: о механизмах, своём прошлом, о тревогах, что меня посещали. И только сейчас ко мне пришло осознание, что я вообще не знаю, что интересует его.       — На самом деле там не так прекрасно, как в книгах, — вздыхаю и всё же осмеливаюсь сесть рядом с ним. — Душные залы, теснота, тяжёлые платья у дам и узкие, плотно сидящие по фигуре фраки с тугими пуговицами и жёстким воротником у мужчин. И, конечно же, строгий этикет и давление общества, заставляющее обдумывать каждый свой шаг.       Виктор наконец-то решается поднять на меня свой взгляд. В глазах мерцает что-то странное — то ли сомнение, то ли интерес.       — Но вы… вы ведь всё равно танцевали? — в голосе проступает едва заметная хрипотца. — Неужели вам это не доставило хоть немного удовольствия?       В голове начинают всплывать воспоминания из прошлого: залы с высокими потолками, дамы в изысканных платьях и пронизывающий взгляд отца, что говорил громче любых слов, — мне нельзя опозорить наш род.       И, конечно же, танцы. Напряжённые. Неловкие. Заставляющие отсчитывать каждую секунду, проведённую в чересчур близком контакте с девушками.       И если с теми, кто был такими же заложницами обстоятельств и чрезмерного напора родни, я мог чувствовать хоть какую-то связывающую нас боль, то, когда мне попадались в партнёрши те, кто мечтал о нашем с ними замужестве, ничего, кроме острого желания сбежать, я не испытывал.       А затем это воспоминание сменяется другим — мимолётным осколком прошлого, в котором стены бального зала превратились в только начинающий расцветать сад, а роскошные платья из дорогих тканей — в дешёвую, потрёпанную рубаху и штаны, перепачканные грязью.       Этот вечер был лишь глупой забавой, пришедшей мне в голову. Марко был жутко неловок: то и дело наступал мне на ноги и постоянно хохотал, даже не зная, что успел нарушить абсолютно все возможные правила, существующие на балах.       Но тогда я был счастлив. И действительно желал, чтобы этот танец никогда не заканчивался.       — Думаю, мне бы понравилось куда больше, если бы я танцевал на балу с теми, с кем нужно. — И тут в мою голову врывается совсем странная, граничащая с безумством мысль, и прежде чем я успеваю осудить себя за эту несуразную идею, с губ срывается: — Мне кажется, что танец с тобой доставил бы мне куда больше удовольствия. Не хотел бы ты проверить это?       Виктор непонимающе хлопает глазами, но прежде чем я успеваю устыдиться собственной глупости, он касается моих пальцев и тихо шепчет лишь одно слово:       — Конечно.

***

      Пластинка начинает медленно вращаться под блестящим шипом, то и дело цепляясь за канавки в чёрной спирали. Игла дрожит, скользит по невидимым ритмам, и это колебание передаётся тонкой мембране, что тут же откликается живым трепетом, превращая вибрации в тихий шершавый голос. Рупор, выдохнув, расправляет воздух — и вот уже по комнате плывёт музыка: тёплая, немного хрипловатая, будто пришедшая из другого мира.       Протягиваю руку Виктору, и он, лишь на мгновение замешкав, принимает моё приглашение на танец. Наши ладони соприкасаются, и я ловлю себя на мимолётной мысли, что его пальцы кажутся теплее моих.       Становлюсь к нему чуть ближе, чем того требуют правила этикета, но какая разница, если в этой комнате, кроме нас двоих, больше никого нет. Нет оценивающих взглядов. Нет осуждающих шепотков. Есть только Виктор. Его прекрасное лицо — так близко к моему. Его глаза, которые наконец-то смотрят прямо в мои. Его губы, на которых я замечаю едва заметный след робкой улыбки.       — Ты не против, если я буду вести? — спрашиваю полушёпотом, аккуратно обхватывая его за тонкую талию свободной рукой.       Он кивает, и я чуть ли не силой заставляю себя оторвать взгляд от его губ и сосредоточиться на танце.       — Сперва правая нога назад, — подсказываю, как именно начать, и сразу же делаю небольшой шаг вместе с ним. — А теперь второй — влево.       Виктор послушно выполняет всё, что я ему говорю, и при этом я чувствую, как его пальцы чуть сильнее сжимают мою ладонь. Мы движемся осторожно, как в воде, будто боимся разрушить этот хрупкий момент. Воздух густеет, шаги становятся мягче, дыхание — короче, а расстояние между нами — меньше.       Музыка звучит неровно, но ритма хватает, чтобы наши тела нашли общий темп и слились в медленный, почти сонный вальс. Я веду — он следует, и комната кружится вокруг нас: камин, книги, свет лампы — всё сливается в единый круговорот.       — У тебя хорошо получается, — мой голос почти теряется в хриплых звуках, струящихся из граммофона, рассыпаясь и просачиваясь сквозь их толщу, как песок сквозь пальцы.       Его шаги совпадают с моими, словно мы делали это уже сотни раз — где-то вне времени, в других жизнях, под другую музыку. На миг мне чудится, будто он дышит — тихо, почти неслышно, как живой. От этого воображаемого тепла по телу пробегает дрожь.       Ощущаю, как всё сильнее и сильнее увязаю в этом моменте, и мне начинает казаться, что время и вовсе остановилось. Что мир — лишь иллюзия, вымысел, созданный только ради этого мгновения. И если пластинка сейчас оборвётся, мы просто перестанем существовать.        Руки сами собой прижимают его ещё ближе ко мне. Между нами почти нет воздуха, и кажется, что, если сделать шаг назад, мир вокруг просто рухнет. Взгляд медленно соскальзывает с его пронзительных глаз, пробегает по гладкой коже, на доли секунды задерживается на светлых полосах — теперь более напоминающих затянувшиеся шрамы у человека, а не места стыков подвижных частей механизма.       А затем… затем падает на губы.       В сознании всплывает момент из сна. Он смешивается с реальностью, переплетая видение и действительность в один зыбкий узор. В глубине сознания снова звенят хрустальные листья, пространство вокруг сжимается, растворяясь в неясном мерцании света, и я уже не понимаю, где нахожусь — здесь, с ним, или там, где когда-то всё началось. На заднем фоне то и дело мелькают образы эфемерного мира, картинка плывёт, смешивая эти две реальности воедино. Перед глазами всё кружится, и я сам не замечаю, как спотыкаюсь, запутавшись в ногах.       Виктор подхватывает меня, не давая упасть.       Музыка продолжает звучать, пробиваясь сквозь пелену тумана. Голова кружится всё сильнее, а перед глазами — только его губы.       Тянусь к ним… но прежде чем успеваю коснуться, всё погружается во мрак.