Цена свободы

В бутике пахло кожей, пряным парфюмом и шелком. Воздух был прохладным и бесшумным — словно вся эта глянцевая роскошь не имела отношения к настоящему миру. Свет падал из подвесных ламп, обрамляя витрины золотистым ореолом. Ткани струились на манекенах — мягкие, как туман, как тени. Хуа Чэна здесь знали. Едва дверь со щелчком закрылась за его спиной, как из внутренней части магазина вышла женщина — высокая, элегантная, с выразительными глазами и выверенной походкой. На ней было платье цвета мокрого асфальта, волосы собраны в гладкий пучок, и на губах — улыбка, но не дежурная, а чуть более тёплая, чем позволено клиентам. — О! Хуа, — сказала она и почти незаметно склонила голову. Хуа Чэн ответил ей легким кивком. Его взгляд скользнул мимо неё — к Се Ляню. Юноша всё ещё стоял неуверенно у входа. В его руках прижимался к груди котёнок, сонный и мяукающий. — Забери, — Хуа Чэн коротко бросил одному из телохранителей, тот молча подступил и взял зверька, аккуратно, но твёрдо. Се Лянь, на секунду задержав взгляд на пушистом комке, позволил забрать его — и невольно почувствовал, как обнажается сам, лишаясь даже этой крошечной защиты. Женщина подошла ближе и сделала приглашающий жест: — Пройдёмте. Мы подберём вам то, что идеально сядет. Он взглянул на Хуа Чэна — тот уже расположился на дорогом кожаном диване у витрины. Одна нога была небрежно закинута на другую, пальцы в кожаных перчатках сцеплены перед собой. На нём снова был чёрный — только чёрный — и только рубашка осталась алая, как отпечаток крови на вечернем воздухе. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Наблюдал. Се Лянь опустил глаза и прошёл за женщиной вглубь бутика, чувствуя на себе этот взгляд до самого шелкового занавеса примерочной. Он был не в цепях — но будто шёл, звеня ими. Каждый шаг отдавался в груди, как дрожь: он не принадлежал всему этому — ни этим светлым лампам, ни этим зеркалам, ни даже собственной коже. Он не знал, кем он был здесь. Но, когда занавес сомкнулся, он краем глаза заметил: Хуа Чэн не сводил с него взгляда. Ни разу. Будто ждал. Будто проверял. Будто… сторожил. И в этом взгляде не было праздного интереса. Там было что-то тревожное и, возможно, слишком личное. Примерочная была обтянута плотной тканью — но всё равно слышалось. Слишком хорошо. Шаги. Шорохи. Голоса. Се Лянь стоял перед высоким зеркалом, полураздевшись. На нём была только тонкая белая рубашка из полупрозрачной ткани и тёмные брюки, сидящие слишком хорошо — как будто сшиты по нему. Он едва дышал. Касался рукой живота, ребер, плеч — будто чужого тела. Чистого. Сильного. Даже красивого. Но… не своего. Он не знал, когда перестал считать своё тело собой. И тут раздался её голос. — А он красивый, — сказала женщина. Голос был тёплый, игривый, с профессиональной лаской и личным интересом. — Кто он, если не секрет? Тишина. Только лёгкий шелест, как будто Хуа Чэн откинулся на спинку дивана. — Не твоё дело, Юнь, — сухо бросил он. Но женщина не отступала. — О, ну ладно тебе, старый друг. Я давно тебя знаю. Такой взгляд ты обычно бросаешь только на тех, кто… — она сделала паузу. — Тебе дорог. Её голос был чуть тише теперь, но Се Лянь слышал. Каждое слово. Каждую интонацию. ьКак будто их произносили рядом с его сердцем. Он застыл. Глаза метнулись к занавесу. Воздух в примерочной стал вязким. — Спутник твой, что ли? — с наигранной лёгкостью усмехнулась женщина. Тишина. Слишком долгая, чтобы быть случайной. Слишком многозначительная. Хуа Чэн не ответил сразу. И когда всё же заговорил, голос его был низким, чуть напряжённым: — Он под моей защитой. Этого достаточно. — Под твоей защитой… — повторила Юнь, но в её тоне уже не было веселья. — Значит, и правда — не игрушка. Се Лянь опустил взгляд. Он не знал, почему эти слова царапают изнутри. Может, потому что до сих пор не знал, кем здесь является. Может, потому что часть его хотела быть не только «под защитой». А может, потому что впервые за долгое время он видел в себе что-то, что кто-то ещё тоже может увидеть — красивое. И в этой рубашке, в этих брюках, в отражении зеркала, он выглядел как человек, а не тень. Но — он всё ещё был тенью. Его взгляд встретился с собственным отражением. Он сглотнул и тихо, почти шёпотом, сказал себе: — Не надейся. Не верь. За шторкой снова послышались шаги — Хуа Чэн поднялся. Юнь что-то сказала, но Се Лянь уже не слушал. Он знал: скоро нужно будет выйти. Показаться. Открыться. И Се Лянь не был уверен, к чему готов — к похвале или к очередной сделке, но сердце уже билось слишком громко. Се Лянь стоял за тонкой шторкой, вцепившись в край ткани пальцами. Он не знал, чего боялся больше: снова показаться чужим — или случайно стать тем, кого увидят слишком ясно. Он выдохнул — медленно, почти неслышно. И отдёрнул штору. Шаг — неуверенный, как по краю стеклянной плиты. Рубашка, белая и лёгкая, подчёркивала хрупкость ключиц и свет кожи. Брюки обрисовывали тонкую талию и длинные ноги, на которых он стоял с достоинством, не чувствуя его. Он не поднимал глаз — пока не оказался в центре зала. И тогда — впервые — позволил себе посмотреть. Хуа Чэн сидел всё там же, на диване. Одна нога была закинута на другую, локоть опирался о подлокотник, в пальцах — бокал с чем-то тёмным, может, кофе или виски. Но глаза… Глаза были — только на нём. Плавный, неторопливый взгляд скользнул по его силуэту — от плеч до ног и обратно. Не голодный. Не жадный. Собственнический. Уверенный. Знающий. Се Лянь ощутил, как к щекам приливает кровь. Хотел отвести взгляд, но не смог. Он чувствовал, что Хуа Чэн видит всё. Даже то, что сам Се Лянь предпочёл бы спрятать. И тут — женский голос, мягкий, с приподнятой бровью: — Ого, — протянула Юнь, стоявшая чуть поодаль, скрестив руки на груди. Она смотрела то на Се Ляня, то на Хуа Чэна, и в уголках её губ вспыхнула насмешка. — Хуа, у тебя обычно на лице бетон. А сейчас — будто кто-то нажал на паузу. Хуа Чэн не ответил. Только поставил бокал на стол, не сводя взгляда с юноши. — Не смейся, — тихо бросил он, даже не повернув головы в её сторону. Тон был спокойным, но в нём ощущалось: ни слова больше. Не здесь. Не сейчас. Юнь, едва заметно вскинув брови, отступила — но с улыбкой, как человек, нашедший подтверждение своей догадке. — Ладно-ладно. Молчу. Но скажу одно… — она сделала шаг назад и полушёпотом добавила, — тебе идёт. Всё это. Се Лянь услышал. Он всё слышал. И будто стал легче — и тяжелее — одновременно. Стал телом. Стал присутствием. Стал кем-то. А не просто вещью. Он перевёл взгляд на Хуа Чэна. Тот всё ещё не говорил, но что-то в его молчании звучало сильнее слов. — Ну? — наконец спросил тот. — Удобно? Се Лянь кивнул. — Да. Очень. Он хотел сказать ещё что-то, но горло сжалось. А Хуа Чэн поднялся с дивана и направился к нему — медленно, с хищной грацией, как будто примерял расстояние между ними. — Тогда берём. Всё, что ты примерил. И ещё пару комплектов. Он говорил просто, сухо, без пафоса. Но Се Лянь не мог не чувствовать, как каждая эта фраза будто прибивает его к полу — и одновременно вытаскивает из глубины. Юноша уже не знал, что чувствует. Но знал: жизнь снова набирает очертания. Пусть чужие, пусть хрупкие — но живые.

***

В коридоре квартиры повисла тишина — плотная, будто наэлектризованный воздух перед грозой. Дверь щёлкнула за спиной, и охранник, немного пыхтя от количества пакетов, аккуратно поставил их вдоль стены. Логотипы роскошных бутиков, бумага с теснением, ленточки, мерцающие золотом — всё это словно не подходило к вымотанному, всё ещё неуверенному юноше, что стоял рядом. Хуа Чэн бросил быстрый взгляд на гору покупок и коротко сказал: — Выйди. Мужчина кивнул и, не задавая вопросов, вышел, прикрыв за собой дверь. Замок щёлкнул, и в квартире вновь остались только двое. Ну… не совсем. Котёнок — всё ещё безымянный, но уже вполне уверенный в своей роли, — выскользнул из рук Се Ляня, как только тот снял обувь. Маленькое, пушистое существо, с крошечным рыжим пятном на носу, неспешно побежало вглубь квартиры, высоко поднимая хвост и с интересом обнюхивая каждый угол, каждый пакет, каждый уголок. Се Лянь, всё ещё будто не до конца верящий в происходящее, провёл ладонью по волосам и украдкой посмотрел на Хуа Чэна. А тот просто стоял, опершись плечом о стену. Одна рука в кармане брюк, в другой — ключи, которые он чуть вертел между пальцами. Взгляд его был спокойным, но в этом спокойствии было что-то от внимания хищника, который не охотится — но всё равно наблюдает. — Он, кажется, чувствует себя здесь увереннее, чем я, — хрипло сказал Се Лянь, следя, как котёнок запрыгивает на диван, нюхает подушку, а потом — с гордостью укладывается на самом солнцеподобном пятне света, пробившегося сквозь занавеску. Хуа Чэн едва заметно усмехнулся. — Возможно, — бросил он, оттолкнувшись от стены. Прошёл мимо Се Ляня, чуть задевая плечом, но не останавливаясь, — просто направился на кухню. Из глубины послышался звук льющейся воды. Се Лянь остался стоять в коридоре, рядом с десятками пакетов. Он чувствовал: неважно, сколько новых вещей на него наденут, сколько еды поставят перед ним на стол или сколько мягких диванов окажется в этой квартире — он всё равно пока не знает, кто он здесь. Гость? Содержанец? Узник? Но, взглянув на котёнка, который уже принял позу абсолютной безопасности и даже начал вылизывать лапку, Се Лянь вдруг подумал: «Он не боится. Может, и мне стоит попробовать… просто быть.» Он сделал шаг внутрь, прошёл мимо пакетов, мимо дивана и — словно за спиной что-то наконец отпустило — прошёл к окну. Ночной город был жив, шумен, как далекая планета. Он всё ещё казался чужим… Но в этом чужом пространстве теперь было что-то, что начинало принадлежать и ему. На кухне было почти тихо. Только легкое постукивание ложечки о стенки фарфоровой чашки наполняло пространство мягкими, домашними звуками. Се Лянь вошёл, неуверенно притворив за собой дверь и остановился на пороге. Запах жасминового чая уже разливался по воздуху, прозрачный, как раннее утро. На столе — два аккуратных белых стакана, пар поднимался над ними тонкими струйками. Хуа Чэн сидел за столом, всё в той же расслабленной манере, но взгляд его был сосредоточен, внимателен. Он чуть наклонил голову, указывая на свободный стул напротив: — Садись. Се Лянь кивнул и, скользнув взглядом по мужчине, занял место. Согретая чайная чашка легла в его ладони так неожиданно приятно, что пальцы сжались чуть крепче, будто он боялся, что тепло исчезнет. — Пей, остынет, — тихо, почти рассеянно проговорил Хуа Чэн, но за этими словами чувствовалась забота, не в голосе — в тоне, в паузах, в интонации. Несколько секунд прошли в молчании. Только чай, только взгляд на светлую поверхность стола. И вдруг — движение. Хуа Чэн вытянул руку, и между ними, поверх стола, лег маленький металлический ключ. Се Лянь вскинул взгляд. — Это твой, — сказал мужчина. — От этой квартиры. Юноша не сразу понял, что услышал. — Что?.. — почти прошептал он, пальцы непроизвольно дрогнули, не касаясь ещё ключа. — Ты свободен, — повторил Хуа Чэн, и эти слова прозвучали так, будто он произносит клятву. — Ты можешь выходить, куда захочешь, делать что хочешь. Я приставлю к тебе охрану — просто на всякий случай. Но не потому, что я контролирую. Просто потому, что знаю этот город. Пауза. — Остальное — не в моих руках. И не в моих правах. Се Лянь опустил взгляд, сосредоточенно разглядывая ключ. Он казался таким обычным, маленьким, серебристым. Но в этом металле сейчас билась идея, такая громкая, что звенела в ушах: свобода. — Почему?.. — выдохнул он. — Почему ты это делаешь? — Потому что хочу, — просто ответил Хуа Чэн, не отводя взгляда. — Ты можешь спрашивать всё, что угодно, Се Лянь. Я не собираюсь от тебя ничего скрывать. Ни о себе, ни о том, где ты оказался. Но начни с малого — поверь, что здесь ты не вещь. Не заложник. Се Лянь медленно поднял глаза. Взгляд был неуверенным, как у человека, которого слишком часто предавали. Но что-то в голосе этого мужчины, что-то в его спокойствии… не позволяло отступить. — Тогда… зачем я тебе? — тихо спросил он. Хуа Чэн улыбнулся — почти грустно. — Пока не знаю, — произнёс он. — Но точно не для того, чтобы сломать. Пауза. — Может, просто потому что однажды ты посмотрел, как на тебя смотрят, — и не опустил глаз. Се Лянь почти физически почувствовал, как что-то дрогнуло внутри. Мягкий удар сердца — и будто дыхание стало свободней. Он кивнул. И, впервые за долгое время, сделал глоток — чай был тёплым, чуть терпким, и казался настоящим. И впервые за много дней, он не чувствовал себя один. Юноша поднёс чашку ближе к губам, сделал ещё глоток, словно пытался выиграть несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Но их было слишком много. Они путались, сталкивались, врезались друг в друга, как волны о камни. Он опустил чашку на стол. — Всё равно не понимаю, — тихо произнёс он. — Почему ты так со мной?.. Почему заботишься, почему не требуешь… ничего? Хуа Чэн не сразу ответил. Лишь посмотрел на него, долго, пристально, будто хотел заглянуть куда-то глубже слов, в самую суть. — Когда-то, — начал он, не отводя взгляда, — я пообещал одному человеку, что найду тебя. Что, даже если мир сгорит дотла, я всё равно встану из пепла и найду тебя. Он замолчал на секунду, словно отдавая этому моменту должную тишину. — И вот — я сдержал первое. Се Лянь нахмурился. Слова были странными. Почти слишком личными. Он хотел спросить — «Кому ты обещал?», но Хуа Чэн уже продолжал: — А второе… второе было таким: «Когда найду — больше не отпущу». Мужчина откинулся чуть назад, подбородок его был приподнят, но голос стал мягче. — Только вот с тех пор многое изменилось. Ты не вещь. И никогда ею не был. У тебя всегда был выбор. И он у тебя всё ещё есть. Юноша вскинул взгляд — в нём отразились и испуг, и удивление, и смутное что-то ещё, похожее на тревожную, невысказанную надежду. — Значит, если я захочу уйти… — начал он, но не закончил. Хуа Чэн прикрыл глаза на долю секунды, выдохнул: — Тогда я дам тебе ключи. И отправлю с охраной куда пожелаешь. Без долга, без условий. Только… надеюсь, что ты не захочешь. Молчание. Се Лянь сжал пальцами ручку чашки чуть крепче. Этот разговор, этот странный тон — слишком не походил на холодную сделку, в которую он так долго верил. Он чувствовал, что это правда. Чувствовал в этих словах что-то старое. Как будто они не впервые об этом говорят, хотя… разве это возможно? — Мы… встречались раньше? — осторожно спросил он. Хуа Чэн посмотрел на него с такой грустью, что воздух между ними потяжелел. — Можно сказать, что я знал тебя дольше, чем самого себя. Он отвёл взгляд и тихо добавил: — Но это не имеет значения, если ты ничего не помнишь. Пауза. — Всё, что важно — ты здесь. И ты жив. Се Лянь ничего не ответил. Только медленно опустил взгляд, прижав ладони к чашке, будто та могла согреть не только пальцы, но и сердце. И всё же внутри что-то тронулось. Чувство — будто они стояли на краю чего-то большего. Чего-то, что ещё не раскрылось, но уже тянуло их вглубь, не отпуская. Се Лянь смотрел на мужчину через пар из чашки, который плыл между ними лёгкой вуалью. Слова, сказанные Хуа Чэном минуту назад, всё ещё отдавались в груди мягким эхом — словно кто-то прикоснулся к старой, пыльной струне внутри него. — Ты… останешься? — спросил он вдруг. Голос прозвучал тише, чем ему хотелось. Почти как у ребёнка, не решающегося просить прямо. Хуа Чэн, который в этот момент положил ключ на стол, замер. Его рука осталась на поверхности, пальцы напряжённо скрючены. Он посмотрел на Се Ляня, и во взгляде что-то мелькнуло — такое быстрое, мимолётное, но горькое, как боль от знакомого воспоминания. — Пока что… нет, — ответил он после короткой, слишком длинной паузы. Се Лянь выдохнул — не громко, но заметно. Глаза его скользнули в сторону, словно он пытался скрыть что-то в этом дыхании: разочарование, обиду… или наоборот — облегчение от того, что еще есть возможность подумать, прийти в себя, привыкнуть. Он сам пока не знал. Тишину пронзил резкий звонок. Хуа Чэн вынул телефон, взглянул на экран и, помедлив, ответил. Несколько сухих фраз, глухой “понял”, и он снова поднялся. Подошёл к двери, и на секунду задержался, обернувшись. — Я пришлю ужин, если не передумаешь есть, — сказал он тихо. Се Лянь кивнул, но ничего не произнёс. И вот — хлопок двери, и Хуа Чэна больше нет в квартире. Квартира осталась в странной, нерешительной тишине. Не гнетущей — скорее незнакомой. Как в гостинице, где всё красиво и ново, но ты пока ещё гость. Се Лянь стоял на месте, глядя в сторону двери, словно надеясь, что она вот-вот откроется вновь. Но она не открылась. Котёнок выбрался из-под дивана, словно почувствовал одиночество нового хозяина. Он мяукнул, потянулся, и медленно потрусил к Се Ляню, утыкаясь лбом в его ногу. Юноша медленно присел, провёл ладонью по мягкой спинке зверька, и только тогда выдохнул — полноценно, глубоко. Этот маленький, живой комок в его руках оказался единственным, что было здесь по-настоящему “его”. Через несколько минут Се Лянь уже открывал пакеты, аккуратно вынимая новую одежду. Он не знал, зачем это делает — ему никто не приказывал. Просто… хотелось навести порядок. В вещах. И, может, в голове. Он поставил пакет с обувью в угол, повесил несколько рубашек в шкаф, отложил остальное. Потом — открыл тот, что поменьше: там были маленькие миски, кошачий корм, миска под воду и лоток. Всё новенькое, аккуратно упакованное. Се Лянь улыбнулся впервые за весь день. Совсем немного, но искренне. Он поставил лоток в ванной, налил воды, высыпал корм. Котёнок, будто поняв, что это для него, тут же направился к мискам, задрав хвост. Се Лянь сел рядом на пол, подтянув колени к груди, и молча наблюдал. Сквозь огромное окно в гостиной струился свет вечернего города — огни машин, витрины, отражения — всё пульсировало жизнью, которая продолжалась где-то там, за стеклом. А здесь было тепло. Тихо. И немного… по-домашнему. Он посмотрел на ключ, что всё ещё лежал на столе, и его пальцы сжались крепче вокруг колен. Была странная мысль. О том, что, может быть, впервые за долгое время… у него действительно есть выбор. И место, где он может просто дышать.

***

Ночь пришла незаметно. Се Лянь впервые за долгое время позволил себе лечь в кровать. Настоящую. С чистыми простынями, мягкими подушками и неуловимо спокойным запахом чего-то едва уловимого — может, лавандового ополаскивателя или следа от чьего-то присутствия в прошлом. Он лёг неуверенно, сначала поверх одеяла, но спустя полчаса поддался теплу и всё-таки забрался под него, прижав к груди свернувшегося в клубок котёнка. Лампу он оставил включённой. А уснул — будто кто-то нажал на выключатель в голове. Без мыслей, без страхов, в усталости, что исчерпала даже тревогу. Он не почувствовал, как в замке тихо повернулся ключ. Не услышал мягких шагов в коридоре. Не вздрогнул от того, как дверь в спальню приоткрылась и впустила в комнату тень. Одеяло сдвинулось — сначала чуть-чуть, потом ниже. И только когда прохлада коснулась открытого живота, Се Лянь резко распахнул глаза. Резкое движение, котёнок встрепенулся и прыгнул с кровати. Сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу. Он резко сел, хватаясь за край сбившегося покрывала, и только тогда увидел его. — Не пугайся, — тихо сказал голос, хрипловатый от усталости и… вины. На краю кровати сидел Хуа Чэн. В одной руке он держал тюбик мази, а во взгляде было нечто неловкое, почти испуганное — как у человека, которого поймали за чем-то, что он считал добром, но выглядело иначе. — Я… не хотел будить тебя, — пояснил он, слегка отворачиваясь, будто оправдывался за преступление. Се Лянь смотрел на него, всё ещё не до конца веря, что это не сон. Мягкий свет ночника очерчивал черты мужчины: растрёпанные пряди, алый отворот рубашки, пальцы с перчаткой в одной руке, а другой — голой, той, что держала мазь. Одежда была слегка мята, как будто он пришёл прямо с улицы. Или не мог уснуть сам. — Я заметил у тебя ссадины на спине… и плечах, — добавил Хуа Чэн тише, почти шёпотом. — Ты весь вечер сдерживался. Я просто… хотел облегчить боль. Пока ты спишь. Чтобы не беспокоить. Он протянул тюбик вперёд, словно сдаваясь. Се Лянь не ответил сразу. Он лишь вглядывался в лицо перед собой, и с каждой секундой сердцебиение сбивалось с бешеного ритма. Опасности не было. Здесь не было ни кандалов, ни приказов, ни взгляда с прицелом на чужое тело. Только усталый, немного виноватый мужчина, который зачем-то пришёл ночью, чтобы намазать чужие раны. Тот, кого называли демоном криминального мира, а он… вот так сидел перед ним с тюбиком мази и тревогой во взгляде. Се Лянь тихо выдохнул. Пальцы на одеяле расслабились. — Почему ты вернулся? — всё-таки спросил он, не отпуская взгляд. Хуа Чэн слегка усмехнулся. Неуверенно. — Не смог уснуть. — Он пожал плечами, словно это объясняло всё. — Думал… может, ты тоже нет. Но оказалось — ты спал. И так спокойно. Не хотел будить. Он замолчал. На несколько долгих секунд повисла тишина, нарушаемая только шумом далёких машин за окном. В эту тишину Се Лянь чуть приподнял край одеяла и медленно откинул его в сторону, обнажая плечо и тонкую линию ключицы. Молча. Без слов. Не с покорностью — с осторожным доверием. Хуа Чэн не двинулся сразу. Он лишь посмотрел на него долго и серьёзно, будто что-то внутри него решалось в этот момент. А потом склонился чуть ближе, выдавил мазь на пальцы и осторожно коснулся кожи — почти невесомо. Се Лянь сжал пальцы в ткани простыни, но не отстранился. Это не было больно. Это было… странно. Тепло. Живо. — Ты странный, — прошептал он вдруг, полуулыбаясь. — Мог просто оставить всё у двери. — Я не хотел, чтобы мазь осталась, а боль — нет, — так же тихо ответил Хуа Чэн. И в этот момент между ними не было слов. Только прикосновения пальцев, пропитанные нежностью, которую никто не осмеливался назвать. Пальцы Хуа Чэна скользнули в последний раз по плечу Се Ляня, мягко втирая мазь. Кожа под его рукой была тёплой, тонкой, будто податливой фарфоровой чашей, внутри которой хранились все сломанные годы. Он выдохнул, откидываясь чуть назад и убирая в сторону тюбик. Некоторое время смотрел молча. Не на тело. Не на следы. А на то, как Се Лянь уже не отводит глаз. Как впервые не сжимается от прикосновений. — Почему ты оставляешь свет включённым? — вдруг тихо спросил он, взгляд всё ещё мягкий, но голос будто утонул в комнате с её полутемнотой и ночной тишиной. Се Лянь замер, затем, медленно повернув голову к лампе, заговорил не сразу. Словно боролся — с тем, чтобы произнести, и с тем, чтобы это не прозвучало жалко. — Потому что… — он сглотнул, глядя в стену, — я не помню, когда в последний раз оставался в комнате один. Без глаз. Без шагов за спиной. Он опустил взгляд в одеяло. — Когда остаётся только тишина — она начинает кричать. Слишком громко. Наступила пауза. Лёгкая, но такая тяжёлая, что даже часы, казалось, на секунду забыли тикнуть. Хуа Чэн медленно выдохнул, опустив взгляд в пол. Затем потянулся, взял подушку, что валялась ближе к изножью кровати, и встал с кровати, направляясь к полу рядом. — Тогда я посижу здесь. Пока ты не уснёшь, — тихо предложил он, как будто это было самым обыденным решением. — Просто рядом. Если позволишь. Се Лянь удивлённо вскинул голову. Несколько секунд смотрел, как тот уже почти опускается на пол рядом с краем кровати, будто ему и правда достаточно мраморного пола, лишь бы не оставить его одного. Но потом Се Лянь медленно, чуть порывисто сдвинулся в сторону, освобождая место рядом. Его голос прозвучал почти шёпотом: — Здесь… удобнее. Чем на полу. Хуа Чэн застыл. Его взгляд медленно поднялся, встретившись с тёплым, немного уставшим, но бесконечно искренним взглядом юноши. Он не двинулся сразу. — Ты уверен? — мягко спросил он, будто давая Се Ляню последний шанс отступить. Тот кивнул. Почти невидимо. — Я уверен, — повторил чуть громче. — Если ты тоже. Хуа Чэн медленно опустился на край кровати, будто боялся смять воздух между ними. Он сел, вытянув ноги, спиной к изголовью, оставляя расстояние. И только спустя минуту, когда Се Лянь, не раздумывая, чуть наклонился ближе — как бы случайно, но намеренно — Хуа Чэн позволил себе расслабиться. — Ты всегда так поступаешь? — вдруг тихо спросил Се Лянь, свернувшись боком, лицом к нему. — С людьми, которых выкупаешь? — Нет, — отозвался Хуа Чэн, не открывая глаз. — Обычно я вообще никого не забираю. — Тогда… почему? — Потому что ты — не «никто». Потому что я должен был. Потому что… хотел. На несколько мгновений повисла тишина, уютная. Как если бы стены затихли, слушая. А потом Се Лянь прошептал: — Спасибо, что остался. — Я бы остался и раньше. Просто боялся, что это будет слишком. Хуа Чэн на мгновение повернулся к нему, и в мягком свете ночника их глаза встретились — тишина, близость, понимание. Никаких слов не потребовалось. Се Лянь лёг, прижав к себе угол подушки, и закрыл глаза. Котёнок, будто почувствовав, что всё в порядке, вскочил на край кровати и свернулся у ног. А Хуа Чэн так и сидел рядом, не двигаясь. Глядя на то, как лицо Се Ляня постепенно становится спокойнее. Как дыхание замедляется. Как тень страха отступает — не навсегда, но хоть на ночь. И в этой тишине не было больше одиночества.