Глава 3.
27 июня 2025 г., 00:33
Сыро.
Так бы Драко описал камеры временного содержания в Министерстве Магии одним словом. Обычно их использовали для содержания заключенных, ожидающих суда Магического совета, а в некоторых случаях и целого Визенгамота. Конечно, он уже бывал здесь раньше — семнадцатилетний и напуганный до смерти. Дрожащий, потеющий — и когда никто не видел, рыдающий как младенец. Совет в нелепых мантиях и с комплексом превосходства пронзительно смотрел на него, слушая доказательства. Ему дали шесть месяцев плюс два года испытательного срока. За хорошее поведение судимость была бы снята.
Что ж, Драко был очень хорошим мальчиком.
Какой пустой тратой времени это оказалось.
Драко лежал на неудобной койке, глядя в каменный потолок. Не дрожал, не потел, и уж точно не рыдал. Он находился здесь, потому что Долиш не знал, что с ним делать, это было ясно. Хотя Долиш арестовал его, а остальные Авроры относились к нему с глубоким и очевидным подозрением, с тех пор как умерла Пэнси — ему не предъявили обвинений. Потому что он не признался, и не существовало ни единого реального доказательства того, что он вообще что-то сделал. Если бы они были, он отправился бы в Азкабан быстрее, чем его могла бы доставить туда самая скоростная метла. В волшебном мире было достаточно людей, которые с удовольствием бы заточили топор об его лицо. Они бы с удовольствием смотрели на то, как он расплачивается за грехи отца — один мертвый Малфой — хорошо, а два лучше. Нужно уничтожить их всех. Стереть с лица земли, как будто Люциус Малфой не набил каждый карман магической Британии тем или иным способом.
Может быть, везение Драко закончилось. Может, это все было лишь отсрочкой. Может, на этот раз, они увидят Гермиону, проверят последние заклинания и, наконец-то, выяснят правду.
Только вот чем на самом деле являлась эта гребаная правда?
Драко отказался от окклюменции после того как открестился от отравляющего прошлого. Но временами, его разум опустошал сам себя, независимо от его желания. Рациональность и страсть меркли, оставляя после себя ядовитую и бесцветную пустошь.
В этой пустоши стояла Гермиона в шелковом черном платье. Она выглядела точно так же, как во время той прогулки по особняку Малфоев — смеялась над суровыми портретами и нарочитым антиквариатом. Как бы он не был заинтригован ею в течение некоторого времени, он никогда не думал, что она вернется в гулкие залы и тенистые ниши его родового поместья — и уж тем более с ним.
Все эти годы после Хогвартса, всякий раз когда Драко видел Гермиону в закоулках волшебного Лондона, ему хотелось пялиться. Он никогда этого не делал, потому что пялиться неприлично, поэтому просто мирился с покалывающим осознанием того, что она находится с ним в одном помещении. Размытым периферийным зрением наблюдал за изгибами ее бедер и изящной шеей. Однажды вечером Гермиона присоединилась к аврорам за выпивкой после работы. Она села рядом в синем летнем платье. Ее кожа, усыпаная веснушками, казалось, светилась на фоне василькового цвета. Они не обменялись ни единым словом, но после того, как Драко побрел домой через камин, у него возникла ясная, навязчивая идея — злобно оттрахать ее тугую маленькую пизду прямо у барной стойки, пока Поттер и Уизли смотрят.
Он не гордился этой развратной мыслью, но и не мог с этим спорить. Признаться себе в том, что Грейнджер была красива, казалось, было доказательством его прогресса на пути к тому, чтобы постараться не стать ужасным человеком. Он был уверен, что она бы с этим не согласилась, но какая-то животная часть его мозга задавалась вопросом — если он достаточно хорошо ее трахнет, она согласится его выслушать? Он представлял их посткоитальный спор, за которым сразу последует еще один секс. Если небесам так будет угодно.
Он не делал ничего, под руководством этих мыслей, и продолжал вести себя так, словно она была просто частью фона, когда появлялась в поле зрения.
До Гиацинта. Пока она не приземлилась на его коленях и он подумал, почему бы и нет? Почему нет?
А потом это стало гораздо большим, чем просто идея трахнуть ее, чтобы разозлить Поттера и Уизли. Больше, чем любопытство. Больше, чем поиск доказательств собственного искупления. Была искра — сияющая, неоспоримая, горящая искра.
Драко закрыл лицо рукой, заслонив скудный свет, льющийся из канделябров в тихом коридоре.
Теперь не было никакой искры. Она была мертва. Мертва. Когда-то золотисто-яркая, теперь она просто исчезла из этого мира. Естественно, разве могло быть по-другому? Все вокруг него морщилось и гнило. Не осталось ничего, кроме разложения.
… Он стянул ее платье через голову, рассыпав ее волосы по груди. Как у леди Годивы. Ее глаза были полуприкрыты, взгляд тяжелым — она поднесла пальцы к губам. Ее явная нервозность привела его в восторг и он бросился вперед…
Безумие.
Эрика. Астория. Пэнси. Грейнджер.
Он желал небытия. В прошлом, это предполагаемое преступление принесло бы ему поцелуй дементора — через рот, они бы высосали его изодранную душу, и готово. Но теперь, продуваемый ветрами Азкабан, патрулировали волшебники, и такое забвение ему не грозит.
Частью своего сознания он понимал, что его действительно подставили, как он и сказал Долишу утром. Он должен выть, требуя справедливости. Он же гребаный Драко Малфой, он должен бороться за справедливость и жаждать возмездия.
Но чтобы это признать, ему необходимо было поверить, что в таком случае кто-то пробрался сквозь древние защитные чары поместья, вошел в его спальню и погасил искру Гермионы. Украл ее у него. Невозможно.
Вера была опасным концептом в его жизни. Вера всегда заканчивалась здесь — Драко, сидящим в клетке.
Он пошевелил рукой и уставился в стену. Предыдущий обитатель камеры оставил сообщение, грубо высеченное на сером камне.
Альбус Дамблдор — лицемерный пиздобол.
Он был согласен со стеной в этом утверждении.
Его разум очистился от мыслей, заглушил панику, и он провалился в сон, которого совершенно не заслуживал.
***
Эрика ждала его во сне. Крашеная блондинка с короткой стрижкой и сверкающими глазами. — Что случилось парень? Боишься? — поддразнила она. — Ты умерла, — сказал ей Драко. Казалось, не существовало более тактичного способа сказать ей об этом. Он вообще не был тактичным. — И? Ты все равно передвигаешься медленнее, чем мой дед. А у него была всего одна нога. Драко перевел взгляд с Эрики на кегли, выстроенные в ряд в конце сияющей дорожки. Вокруг них танцевали разноцветные огни, питаемые электричеством и проводами, а не магией. Он держал в руках тяжелый черный шар. Сейчас магия ничем не могла ему помочь. Он запустил шар, как показывала Эрика. Но его обычная грация покинула чат. На одну захватывающую секунду ему показалось, что он попал точно в цель, но в последний момент шар отклонился влево. — Впечатляет, — невозмутимо произнесла Эрика. — Ладно, — Драко любил соревноваться, но имел склонность бросать все, в чем не преуспевал с первого раза. — Покажи мне, как это делается. И она показала. С размахом, она бросила свой розовый шар и он сбил каждую кеглю с удовлетворяющим грохотом. Она оглянулась и посмотрела на него через плечо, и он увидел, что значит улыбаться в полную силу. Это опустошило его. — Прости меня, — сказал он. Не так уж сложно извиняться во сне. Эрика закатила глаза. — Это ведь не твоя вина? — Я думаю, что, может быть, моя. — Точно. Блядство. — Она поморщилась, словно все происходящее было не более чем незначительным неудобством. — Я полагаю, ты знаешь, что тебе нужно делать. Прежде чем он успел спросить, что за хрень происходит, боулинг погрузился во тьму, и новый сладкий холодный голос позвал его по имени. Драко. Драко. Драко…***
Вырванный из своего беспокойного сна, Драко почувствовал запах приближающейся Падмы, как и всегда по облаку сигаретного дыма. Она появилась перед его решеткой с заляпанным жиром коричневым бумажным пакетом в одной руке, второй — левитировала чашку чая. — Купила тебе сэндвич с беконом, — сказала она, все еще держа его в руках. — Зачем? — спросил он, даже не потрудившись сесть. — Права заключенных и все такое. Пакет и чай проплыли сквозь прутья и опустились на пол. Он даже не пошевелился, чтобы взять их. Внутри него вспыхивали вопросы. Куда они увезли тело Гермионы? Он не хотел представлять ее на холодной мраморной плите, где он видел так много других жертв. Гарри уже знал? Как Долиш будет сообщать об этом Пророку? Репортеры взорвутся от такой захватывающей новости. Это явно история века — сенсация мирного времени, напоминающая всем, что тьма существует всегда, и именно поэтому люди должны продолжать покупать газеты. Когда его переведут в Азкабан? Он сжал губы в тонкую линию. Долиш еще не допрашивал его, так что, возможно, Падма пришла попробовать. Она молчала, просто смотрела на него и курила. — Сколько сыворотки правды в этом чае? — прямо спросил Драко. Они уже пытались раньше. Много раз. Сыворотка правды была бесцветной и безвкусной, но можно было увидеть ее признаки, если знать, где искать. Так что, постоянная бдительность и осторожность с жидкостями и едой. Особенно в случаях внезапных угощений на ровном месте. — Акцио, чай. Падма сделала демонстративный глоток и отправила его обратно. — Отвратный, как и всегда, — сказала она. Он пил его с тремя ложками сахара. С горкой. — Ладно. Спроси меня о чем-нибудь, я совру. Драко сел и посмотрел на свою бывшую коллегу. — Ты думаешь я убийца? — спросил он. Падма бы не стала ходить вокруг да около, лишь бы не задеть его чувства. Она была не способна на это, девушка не испытывала особенно теплых чувств ни к кому, и уж точно не к нему. Она не торопилась с ответом, и уже это само по себе означало, что она не находится под воздействием сыворотки. Иначе она была бы вынуждена отвечать. Наконец, она произнесла: — Пока не знаю. Я пытаюсь ответить на вопрос, почему, но не могу придумать ничего убедительного. Может ты мне поможешь с этим? Драко поднял чашку. Чай в лучшем случае можно было назвать прохладным. — Это не было ложью. — Ладно. Меня зовут Гарри-мать-его-Поттер и я влюблена в своего лучшего друга, но не могу этого признать, поэтому вместо этого женюсь на его сестре, — резко сказала она. — Я всегда говорила, что нет никакого смысла в сыворотке правды с твоими способностями к окклюменции. Драко не стал сообщать ей о том, что даже опытные окклюменты не всегда могут бороться с сывороткой. И не стал упоминать о том, что считает окклюменцию таким же пережитком прошлого, как свое выжженное предплечье. Лучше пусть по-прежнему считают, что к нему не подобраться. Все, что он сказал: — Не угостишь сигаретой? Падма вскинула бровь, но протянула сигарету. Он подошел к прутьям и позволил ей поджечь ее палочкой. Они обменялись расчетливыми взглядами над вспышкой пламени. Она не боялась, что он протянет руку и отберет ее палочку. Дым заполнил легкие, голова закружилась, и он прислонился к прутьям. Прошли годы с тех пор, как он курил. — Ты сдался сам, — мягко произнесла Падма. — Потому что знаю, что случилось бы, если бы я этого не сделал. Поэтому пришел по-тихому. Между ними повисла тишина. — Что-то тут не сходится, Малфой. Падма была очень хорошим Аврором с острыми инстинктами. Он мог бы рассказать ей об Эрике. Он должен рассказать ей об Эрике. Но он тоже был Аврором. Эрика только подтвердит связь между ним и всеми убитыми девушками. Эрика станет последним гвоздем в крышке гроба. — Грейнджер же была твоей подругой, нет? — вместо этого спросил Драко. — Почему ты так спокойна? — Могу задать тебе тот же вопрос. Она окинула его взглядом, и обнаружив его заинтересованность, бросила окурок на пол и придавила каблуком. — Я ухожу. Драко не стал утруждать себя прощанием и просто вернулся на койку. Он докурил сигарету, выпил сладкий молочный чай и оставил сэндвич остывать. Он не был спокоен. Он онемел. Он разбился на куски. Лицо Эрики постоянно всплывало в памяти. Случайная встреча в Косом переулке, невероятный дуэт блондинов — сквиб и чистокровный волшебник, смеющиеся над судьбой и обстоятельствами. Он добровольно пошел с ней в маггловский боулинг и целовал ее под моросящим дождем. Эрика была такой уверенной, назло всем, кто говорил ей, что она не должна быть такой. Она была уверена в себе больше чем он, с его правильной кровью, лицом и таким количеством денег, которые он не мог потратить за всю свою жизнь. Драко принял глупое и безрассудное решение привести ее в поместье. Она продолжала улыбаться, пока он трахал ее в душе, а потом на огромной медвежьей шкуре. Она смеялась, пока кончала под ним, и подмигнула, уходя через камин. Это была всего лишь одна ночь. Можно было бы оставить все как есть, но ему было интересно… И у него было достаточно информации, чтобы попытаться найти ее. Месяц спустя он стоял возле ее двери. Слишком поздно. Ее заплаканная, оцепеневшая соседка по квартире, сообщила ему, что Эрику по пути на работу сбил автобус. Он напился до полубессознательного состояния, потому что знал, что это он каким-то образом виноват. Он знал, что их встреча стала худшим, что могло с ней случиться.***
Я наблюдаю. Иногда, потому что этого хочу. Иногда просто потому что приходится, я не в силах закрывать глаза на подобное осквернение. Как он посмел привести ее сюда? От нее отказалась собственная семья, а она все равно смеется, хотя в ней нет ни капли магии? Как он мог опуститься до того, чтобы прикоснуться к ней? Падшая женщина. Сквиб. Я смотрю, как она входит в пламя камина, и это слишком легко — проникнуть в ее разум — мягкий, податливый, совсем не подготовленный дать мне отпор. — Недостойная, — шепчу я ей. Проклятие и обещание.
