Время (не) лечит

Они наверняка очень шумели, набившись разом в небольшой лифт, смеялись, когда сразу не смогли выбраться, и Брок намерено прижимал Стива к себе, крича, что это его и нечего тут… Звук их голосов эхом отражался от стен двора, стали открываться окна, соседи с интересом спрашивали, какого черта они так радуются, Брок обнимал, и его горячая ладонь жгла сквозь футболку. Чуть кружилась голова, и Стиву было хорошо до одури, и наверняка это было никак не связано с выпитым, а лишь с человеком рядом, с красивым теплым городом, с друзьями, со всеми, даже с Мартой, и тем непередаваемым ощущением счастья, когда тебе до смешного мало лет, ты еще не совершил непоправимого и вся-вся жизнь впереди. Конечно, непременно счастливая. У Стива не было этого беззаботного периода там, в довоенном голодном прошлом. Но теперь эта щедрая земля, вырастившая потрясающих людей, отсыпала ему вдруг с лихвой за все нудные серые годы, которые он вроде и прожил, но будто проспал тяжелым мутным сном. Рассадив всех по такси, они с Броком еще какое-то время стояли, обнявшись, как подростки, в густой тени деревьев, будто им по пятнадцать и придется расстаться прямо сейчас, потому что ждут дома, а они и так безбожно провинились и опоздали. — Я собираюсь тебя раздеть, едва мы переступим порог, — сообщил Стиву Брок. — И не давать тебе одеться до завтрашнего полудня. — Звучит неплохо. Мне не будет скучно? — Черт, детка, клянусь, что съем свой жетон, если ты хоть на минуту заскучаешь. — Я бы взглянул. Они целовались на пустынной площади, не обращая внимания на кошек и редких прохожих, путь до их квартиры казался бесконечным, да он и был неблизким, с учетом того, сколько времени уходило на поцелуи, но вот они в лифте. Вокруг стекло, как когда-то, но они только вдвоем, Брок знакомо, мягко, чуть пьяно улыбается припухшими губами, и кажется, что в какой-то невообразимо волшебный миг их жизни сошли с привычных рельсов, образуя совершенно новую, до их встречи не существовавшую ветку счастливой реальности. — Я так счастлив сейчас, детка, — волосы Брока растрепались и липнут к стеклянной стенке лифта. — Будто закончилось что-то серое и плохое, и впереди — только яркое и хорошее. Как ты это делаешь? — Я не думаю, что дело во мне, — у Стива не поворачивается язык называть Брока новым именем вот так, глаза в глаза, а потому он просто говорит ему “ты” и все. Глупо, но ничего поделать с этим, видимо, нельзя. — Черта с два дело в чем-то другом, Стив. Дело, наверное, всегда было в тебе. В отсутствии тебя. На кошмарное долгое мгновение Стиву показалось, что Брок — это Брок, тот самый, из прошлого, и сейчас вместо того, чтобы раздеть друг друга и отдаться главному, придется долго и нудно выяснять, кто перед кем больше виноват. Но Брок этот, пьяно-влюбленный, без горечи на самом дне темных глаз, снова улыбается и целует, целует, целует, делая неважным все остальное, и главное, и нет. — Я когда увидел тебя впервые, у меня чуть сердце не выскочило из груди, — признался Брок, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. — Я немного, знаешь, ubriaco, а потому говорю то, о чем промолчу завтра, но это переполняет меня, это странно, и я хочу, чтобы ты знал. В первый момент, когда ты повернулся ко мне тогда, в нашей гостиной, у меня внутри замерло все и стало тихо-тихо. И страшно. Будто мне десять и я виноват, но ты смотрел на меня так, будто я… король мира, и там, внутри, я уже знал, что ты кто-то особенный. Важный, понимаешь? Стив помог ему открыть дверь и прижал его к этой самой двери, но уже изнутри, стиснул наверняка до боли, так, что они оба задохнулись на мгновение, и поцеловал жадно, так, что одежда начала мешать, и стало жарко, маятно и хорошо. Стояла теплая уютная тишина наконец-то их общего дома. Выстраданного, долго не находившегося, но совершенно точно существующего здесь и сейчас. А потому Стив не хотел о странном, хотел только о любви, превратившей его сначала в самого несчастного и выгоревшего изнутри мертвеца, а теперь вновь оживившей, заставившей снова броситься в этот омут. — Ты первый в душ, — простонал Брок, — я пока разгребу немного. Хочу исцеловать тебя всего, с головы до ног, ничего не пропуская. Оторваться от Брока было едва ли не сложнее, чем когда-то решить не умирать без него. — Не могу, не могу… — не целовать и вовсе казалось преступлением против психического здоровья. — Дева Мария, почему мы такие дураки? — Мне казалось странным бросаться на человека, который меня не знает. Брок простонал ему в губы, вжимаясь бедрами, его горячие ладони скользили по спине, вплавляя их друг в друга. — Я сейчас сделаю это с тобой прямо здесь. Давай, детка, ну же. Стив отпустил его, но прежде чем уйти, еще несколько раз поцеловал в губы, лоб, щеки, сжимая лицо ладонями. — Я быстро. — Надеюсь, ты про душ, — пьяно улыбнулся Брок, и они оба рассмеялись. — Я тоже надеюсь. Когда он вышел из душа, ничуть не охлажденный, Брок закрывал посудомойку, и это было настолько знакомо, вот такая вот упорядоченность, нежелание выходить с утра на грязную кухню и способность наводить порядок даже после суток на ногах, что у Стива на мгновение перехватило горло от десятка воспоминаний, из той, небезоблачной жизни. — Да оставь ты, — попросил он, и Брок потянулся к нему. Полотенце тут же упало на пол, и Брок застонал так отчаянно и жадно, что Стив в этот момент был готов отдать ему все на свете, лишь бы он продолжал касаться и смореть — так. Как на ожившее самое настоящее чудо. Тогда, в прошлом, редко удавалось поймать такой его взгляд, Брок будто пытался скрыть восхищение любовником. — Я в душ. Не начинай без меня, идет? — И не думал. — Думать как раз и не надо. Господи, я в раю. Брок до боли сжал ягодицы Стива и с видимым усилием отступил на шаг, любуясь. — Никогда не видел никого хоть отдаленно настолько же идеального. За что ты мне, а? — Ну, может, ты мало грешил? — Хотел бы я быть в этом уверен, мой детка. Любовь моя, господи, я с ума схожу по тебе. И как будто, знаешь, давно. Просто... Ладно. Хорошо. Надо подобрать слюни и дойти до ванной. Желательно — не поскользнувшись. Я... Жди меня, еще совсем немного, детка, и я наизнанку для тебя вывернусь. — Все итальянцы такие болтливые? — Не пробовал с итальянцами, — усмехнулся Брок. — Люблю белых, как сливочный джелато. И таких же сладких. Пухлогубых, и глаза чтобы синие-синие, как небо в сентябре. — Сейчас это случится прямо здесь, на полу. А окно не задергивается, позволь напомнить. — Я ушел, — Брок еще раз со стоном прижался всем телом и вышел так быстро, будто боялся, что передумает. Стив, усмехнувшись, поднял полотенце и заметил, как едва заметно подрагивают пальцы. Запустил посудомойку и, выключив везде свет, отправился в спальню. Сколько раз с тех пор, как он впервые оказался в этой комнате, он думал, как это было бы, если бы Брок решил все ему рассказать? Представлял, как они приехали бы сюда после всего, оба живые и почти свободные. Хотя бы в отпуск. И ничего не выходило. Без этих трех лет безысходности, горя и опустошительной тоски он бы не простил Броку его двурушничества. Тогда, до. До всего: до смерти единственного важного, кроме Баки, существа, до болезненных пробуждений в одиночестве, до осознания, что ничего нельзя вернуть и исправить, — он не смог бы. Просто быть вместе. Забыть. Сделать вид, что ничего не было. Это разъедало бы изнутри, грызло неустанно, и он мучил бы и себя, и чутко настроенного на него любовника. Любил бы? Да. Но не простил бы то, что счел бы — и справедливо — предательством. Во всяком случае, сразу. И за те же три года, которые понадобились бы на это, изувечил бы и себя, и его. Разрушив все то хорошее, что было между ними. — Вот ты где, — Брок подошел неслышно, обнял сзади, и от прикосновения его влажной кожи, от знакомого поцелуя в шею, а потом в лопатку, Стива выгнуло от поутихшего было возбуждения. — Ко мне не хочешь? — Не сейчас. Это... Не дослушав, Брок поцеловал его снова, и мир знакомо качнулся. От осознания, что сейчас они снова будут вместе, Стив так потерялся в ощущениях, что, как и в самый первый раз с Броком, не заметил, как они оказались в постели. Он горел так же, как тем промозглым осенним вечером в гостиной. Лил дождь, а ему было жарко от бессовестного, откровенного желания раздеться. Брок тогда был безумно терпелив с ним, и только став опытнее, Стив смог оценить, чего ему это стоило. Сейчас же Брок что-то шептал восторженно, покрывая его поцелуями, но вот ощущение колючего жара под кожей, желание немедленно сделать что-то с человеком, заставляющим его чувствовать — так, — все это было прежним. Ни до, ни после, ни к кому и никогда Стив не ощущал ничего подобного. — Мой джелато, мой крем из самого вкусного корнетто... — Ты будешь все это есть или причитать? — почти без голоса спросил Стив, и Брок со стоном перевернул его на живот. Как же он, оказывается, любил вот этот момент осознания Броком, что именно он будет сверху — его сдерживаемую до поры яростную страстность, в лучшие их времена граничившую с жесткостью. Эту хватку ладоней на ягодицах и тщетные попытки угадать, что именно он сделает и как. Вот и сейчас он стонал на одной низкой ноте — коротко, яростно выгибаясь в попытке заставить Брока быть сразу и везде. Господи, как он, оказывается, скучал по этому полному совпадению ожидания и реальности, этому резонансу, в который они входили, едва оставались вдвоем. Ни единой фальшивой ноты, неправильного движения, бесившей медлительности или, наоборот, поспешности, так раздражавшей в других, когда Стив еще мог, сам себе назло, предпринимать подобные попытки. Брок когда-то вылюбил его под себя, сделал таким, и вдруг как-то само собой оказалось, что заменить его стало невозможно. Он выгладил его изгибы сотнями касаний ладонями, как гончар формует сырую глину, чтобы потом опалить ее жаром печи, заставив навсегда принять приданную им форму. — Когда я имел в виду, что поцелую тебя везде — я имел в виду совсем везде, — сообщил пояснице Стива Брок, будто уговаривая. Будто Стива нужно было уговаривать. Впрочем, откуда бы Броку знать об этом? — Целуй, — вслух разрешил Стив и подмял под себя подушку. — Я сейчас почти ненавижу того, кто так изнежил тебя, так избаловал, — признался Брок и, не давая толком ответить, провел языком между ягодиц, заставляя Стива задохнуться. — Я всей шкурой чувствую это. — Перебей ставку, — посоветовал Стив, когда смог вдохнуть. — Даже не сомневайся.