Время (не) лечит

Слову Брока Рамлоу, если уж он удосуживался его дать, можно было верить (за одним редким, но едва не стоившим жизни исключением), а уж в обещании удовольствия он не обманывал вообще никогда — и Стив об этом знал, как никто. А потому отдался знакомым рукам идеального для него человека и долгие полчаса не говорил вообще ничего. Во всяком случае, словами. Брок коснулся его языком там, между ягодицами, знакомо и в то же время как-то иначе. И Стив тоже готов был возненавидеть тех, кому доставалось все это, пока он сдыхал от тоски и желания заснуть и не проснуться. Так сладко было просто расслабиться и ничего не контролировать. С Броком было безопасно — пришло вдруг осознание. Привычно-безопасно, когда ты точно знаешь, что получишь максимум, никто не сделает тебе ни больно, ни неприятно, не возникнет наутро и тени чертовой неловкости, когда не знаешь ни о чем говорить, ни куда деть руки и думаешь только об одном — убраться подальше и никогда больше не встречаться. С Броком всегда, с самой первой ночи, хотелось остаться. Целовать на кухне на рассвете, вдыхая аромат кофе, быстро обнять, встретив на работе (конечно так, чтобы никто лишний не увидел)... Это потом все оказалось сложно, но, видимо, у Стива чувство самосохранения отсутствовало напрочь, и он снова радостно топтался по знакомым граблям, рискуя заработать очередную шишку на лбу. Но не сейчас, господи, еще не сейчас. Брок говорил без остановки, между поцелуями, готовя для себя, целуя в лопатку, в шею, в плечо, и Стив слушал его хриплый срывающийся голос, с ужасом понимая, что мир вокруг расплывается. Он не плакал много, очень много лет, и не мог начать сейчас — не при человеке, который может расценить это не просто неправильно, а… Но тот, прошлый Брок, никогда не говорил лишнего, будто каждое его слово стоило денег, а может, так и было. Их наверняка слушали, хотя бы периодически, и Стив за все их время вместе услышал от него едва ли больше, чем за сегодня. Как при такой восторженной болтливости Брок сделал все то, что сделал? — Мой сладкий, такое счастье прикасаться к тебе, я так тебя… с первого взгляда, даже не знал, что так бывает. И дело даже, наверное, не в том, что ты самый красивый человек из всех, кого я встречал. Хотя это так и есть. Но я видел много красивых людей, но ты… будто я… не себе принадлежу, а тебе. Стив прикусил язык до боли, пытаясь одновременно и не назвать его по имени, и не высказать все то, что сейчас так не к месту и не вовремя рвалось изнутри. Из той самой наглухо заколоченной кладовки. Когда Брок вошел в него — даже излишне аккуратно, нежно и замер, задрав лицо к потолку и пораженно выдыхая, будто от боли, Стив обхватил его ногами и отпустил себя. Господи, он так давно не ощущал себя настолько свободным, чтобы не думать о производимом впечатлении. Просто поступать, как в данный момент приятнее всего. Брок целовал его лицо, шею, обжигая дыханием и так горящую кожу, и это было так хорошо, что Стив даже не замечал, как стонет и наверняка говорит что-то, чего не следовало бы слушать человеку, считающему, что вы в постели впервые. Который не знает, кто ты и на что способен, если потеряешь контроль. Стив боялся его сломать. Брока. Всегда контролировал силу, рассчитывал объятия. И в результате сломался сам, но осознал это, пожалуй, только сейчас. — Люблю тебя, — отдышавшись, сказал Брок. — Люблю, мой бьянко. Никогда не ощущал ничего подобного. Для тебя, наверное, это рано — принимать такие признания, да и репутация итальянских мужчин — так себе. Но… — Я верю, — Стив погладил его по спине. — Так бывает. Людям иногда удается понять такие вещи не с десятого, а с первого раза. — У тебя так было? — Нет. Я удивительный дурак во всем в этом. — Но… — Да. В моей жизни был человек, которому удалось… объяснить мне, как это бывает. И я в последний раз говорю о нем с тобой. — Хорошо. Хорошо, Стив. В постели не место третьим. Если это, конечно, не попытка разнообразить. — Я не любитель… разнообразия. — А что ты любишь? — Брок, приподнявшись, заглянул в глаза, будто на этот вопрос можно было дать простой ответ. — Я предпочитаю по любви. Это единственное условие. Брок долго без улыбки разглядывал его, будто видел впервые. А потом ответил: — Спасибо, каро. — За что? — За то, что ты есть. Стив дал бы от себя кусок по живому отрезать за то, чтобы услышать это чуть более трех с половиной лет назад. Может, он тогда бы знал, что важен. По-настоящему, а не для чего-то. Они целовались, и Брок спускался этими самыми поцелуями, от которых закипала кровь, все ниже, и это было хорошо до самой грани сумасшествия. И чудо случилось снова. И снова. Будто именно в этих руках — привычно загрубевших, теплых, были ключи от всего отмеренного в жизни Стива удовольствия, и становилось страшно — снова. От одной только мысли, что неведомый пока ангел-хранитель уберег Брока. И что может не успеть в следующий раз. И снова был рассвет, и сонная кухня с видом на поздно просыпающийся город, и запах кофе. Будто все стало по-прежнему, хотя так, конечно, не бывает. — Ты очень красивый, каро. Мне кажется, я ослепну, если буду долго смотреть на твою белизну. — Моей заслуги в этом почти нет. — И это ты говоришь человеку, всю жизнь поддерживающему форму? Неправда. Такое тело — это каждодневная боль и труд. — Просто работа, как и любая другая. — А еще ты грустный, каро. Когда я впервые увидел тебя при свете дня, мне показалось, я захлебнусь в твоей тоске. Ты черный изнутри. Не сейчас, сейчас будто… твои глаза изнутри протерли. И я рад, что ты нашел в себе силы ответить. Стив взлохматил его волосы еще больше и несколько раз коротко поцеловал в горькие от кофе губы. — Мне так хорошо сейчас, — признался он. — Что я почти не хочу помнить, как было иначе. — Оставайся со мной, Стив. Что есть такого в твоей Америке, чего нет здесь? — Работа, люди, которые от меня зависят, проблемы, от которых надолго не убежать. — Но пока они, эти проблемы, не догнали тебя, ты останешься? В этом была разница. Брок никогда не попросил бы его о таком. Они оба не принадлежали ни себе, ни друг другу в достаточной степени, чтобы просить остаться, еще побыть вместе. Выслушать, попытаться понять, поверить. А может, все дело в том, что всегда находились вещи важнее? Что, если они слишком поздно поняли (Стив за себя мог говорить с абсолютной уверенностью), что это и есть самое главное? Что, если они просто не были друг у друга главным? А потом стало слишком поздно. Для Стива — стало. — Останусь, — ответил Стив. *** Брок взял отпуск, и они уехали на какое-то невероятной красоты побережье. Вернее, они просто арендовали машину и поехали вдоль бесконечной береговой линии, останавливаясь на ночь в случайных местах. И вот наконец им попался замечательный домик в небольшой рыбацкой деревушке, в котором захотелось задержаться чуть дольше, чем на ночь. Всего одна комната, совмещенная с кухней, и ванная — тоже очень небольшая. Но размеры с лихвой искупались тем, что домик был вплотную окружен цветущими плетистыми розами, бутоны которых гроздьями свешивались с крыши, заглядывая в окно. А еще неприметная почти полностью заржавевшая калитка вела с заднего дворика прямо на пляж. Из белого мелкого песка тут и там поднимались островки застывшей когда-то миллионы лет назад лавы, некоторые из них длинными языками вдавались в изумрудную гладь воды. Тихо садилось солнце, несколько отчаянных серферов ловили редкие волны, а Стив целовал шею сидящего рядом с ним на песке Брока, зная, что тот улыбается. Они провели день в дороге, на счастье успев заехать в супермаркет, и теперь ужин их состоял из нескольких банок пива, брошенных на уже остывший песок, мясной нарезки, кусочков мягкого хлеба и орешков. Стив наконец ощущал себя живым. Живым и счастливым. — Я обожаю, когда ты так делаешь, — тихо улыбнулся Брок. — И я обожаю так делать. Вспомнилось вдруг сегодняшнее утро, когда Стив, будто обезумев, прижал Брока к постели так, что тот не мог пошевелиться, обнял и целовал, целовал все, до чего мог дотянуться: лицо, шею, плечи — коротко и сильно, будто тот мог исчезнуть в любой момент. Брок тогда странно посмотрел на него, будто до этого момента не мог себе представить, что Стив может — так. Будто он мог иначе. Пиво было ледяным — Брок кинул его в морозилку, едва они выпроводили хозяйку домика и остались вдвоем, и за десять минут, понадобившихся на то, чтобы принять душ, то охладились просто отлично. Они молчали, и Брок вдруг кивнул на серферов, рассекающих розовую от закатных лучей воду. — Мне кажется, я тоже умею так. — Кажется? Стив не пытался вызнать, что Брок помнит и как так получилось, что им пришлось знакомиться заново, пусть и несколько односторонне. Ему отчего-то казалось, что если — когда — тот вспомнит, то так будет лучше. Он осознает, что Стив принял его как есть — без дознаний и попыток разобраться. — Ты кое-чего обо мне не знаешь, Стив, — подумав, ответил Брок. — И черт побери, если бы это все было на одну ночь, я бы и не рассказывал, но так как оно, к счастью, нет, то... Слушай, — он поставил банку пива обратно на песок, передумав ее открывать, и развернулся так, чтобы видеть лицо Стива. — Это странно, но ты заслуживаешь знать. — О чем? — сердце билось где-то в горле, и Стиву вдруг трусливо захотелось ничего не выяснять, не знать и не слышать. Оставить как есть. Но слабость длилась всего мгновение. — Я ничего не помню. О себе. Немного о детстве и юности и абсолютно четко — последние три с половиной года. А между этими двумя точками черная дыра лет эдак в двадцать. Полюс-минус. — Что? — почти без голоса переспросил Стив. — Я не помню, кто я. Какой я. Знаешь, это даже смешно местами. Поначалу очень напрягало, когда я не мог с ходу определить, умею я, например, готовить или нет. Лежал вечерами, сжираемый мыслями, без сна, потерявшийся, одинокий... ничей. Будто я должен быть чьим-то, но не помню об этом. Как выброшенная в пустыне домашняя собака, чудом спасенная волонтерами и попавшая в приют. И вроде жив, и вроде не то что-то. Я добрый? Я смелый? Какой, к черту, я? Веселый? Люблю ли людей? У меня не было ответа ни на один вопрос. И того, кто бы знал на них ответы, хотя бы так, знаешь, снаружи — тоже не было. Я ЗНАЛ, кем я был — то, что я очнулся в военном госпитале объединенных сил, финансируемом США, как бы само по себе говорило о многом. Но не помнил. Тут, внутри меня, было пусто. И уже было не важно, что написано на мне снаружи. До того, как я в первый раз подошел к зеркалу, я даже не представлял, как выгляжу, представляешь? В досье, которое мне дали почитать, поставив диагноз “ретроградная амнезия вследствие контузии”, была довольно давняя фотка, и в зеркале я оказался старше и шире во всех местах, — он хмыкнул и достал из кармана шортов пачку сигарет. Закурил. — Досье явно подчистили, и это навело меня на мысль, что больно удачно я потерял память. И к лучшему, наверное. Что уж я там такое делал и в чем участвовал — тайна, покрытая мраком. Пусть там и остается, в темноте прошлого. Брок курил в сгущающихся сумерках, а Стив молчал, до поры отгоняя вообще все мысли, которые имели неосторожность появляться у него в голове. — Я и по-английски не могу говорить, хотя по досье должен. Понимать понимаю, но, как собака, ничего не могу сказать — слова рассыпаются, как бусины с оборвавшейся нити. И не могу собрать их, как ни пытаюсь. Но самое ужасное не это. Про себя-то наверняка никто ничего до конца не знает, даже нормальный человек. Я решил, что буду таким, каким захочу. Хочу — смеюсь, хочу — плачу. В этом есть определенная свобода, наверное. Но хуже всего то, что в первый день, когда я вернулся в снятую квартиру, которую абсолютно не помнил, я лег на кровать и едва не задохнулся от непонятной тоски. Не знаю, помнишь ли ты... или ты ж американец, может, у вас такого не было. В школе, в старших классах, когда все напропалую влюблялись, модно было покупать кулончик: небольшое серебряное сердечко — две половинки, которые легко было разломить. Два колечка сверху. И цепочки тоже две. Одна тебе — а вторая тому, в кого влюблен. Если это, конечно, взаимно. Так вот... я ощущал себя такой половиной. Будто забыл не только себя, на себя мне было пофиг, я знал, что уж с собой-то договорюсь. Я забыл кого-то важного, оставшегося там, в подчищенной части досье. Я даже не знал, жив ли этот кто-то, но ощущал такую тоску, такую боль, будто его от меня по живому отрезали. Отломали силой, как ту половинку серебряной подвески, и теперь до конца жизни я буду неполноценным. Я на стену лез от тоски по человеку, о котором не знал ровным счетом ничего, часами ковырялся в памяти, пытаясь уловить хоть что-то. Запах. Звук шагов, голоса. Я сходил с ума от любовной горячки, первые дни готов был пешком идти куда угодно, ползти, лишь бы... Он раздавил окурок о камень рядом и взглянул на Стива. — Я бы ни за что не рассказал об этом всем тебе, если бы не одно “но". Едва увидев тебя, я испытал такую ошеломляющую щенячью радость, что... Я влюбился с первого вздоха, Стив. Намертво, как будто, знаешь, выбитое плечо на место встало. И дышать легче. Будто кто-то отпустил меня на свободу, отвязал. Будто прошлое наконец перестало иметь значение и я оказался в настоящем. Больше всего на свете я боялся, что ты уйдешь. Найдешь другую квартиру, уедешь. Мне казалось, я задохнусь, если... Это так глупо. Я не знал, что так бывает, понятия не имел, что могу испытывать такое — вот так, с места в карьер. И... не хотел тебя испугать. Дева Мария, знал бы ты, чего мне стоила выдержка. Я... Ты бы сказал мне умри — я бы умер. Сумасшествие какое-то. Думал, отпустит, как отпускает любая наркота — но нет. Я от одного твоего запаха с ума схожу. Ты уходишь в душ, я утыкаюсь в твою подушку и дышу, дышу, как чокнутый. Не смотри на меня так, ладно? Я... контролирую это сколько могу. Это тебя ни к чему... Только моя проблема, но я отчего-то все равно хочу, чтобы ты знал, что я человек без прошлого, в котором наверняка полно всякого дерьма, и что я двинут на тебе. Такая вот... Стив поцеловал его, завалив на песок, тут же пересыпавший отросшие кудри Брока, как соль, и Брок со стоном ответил. Как же Стив его любил, господи. Вот такого. И того, что был — любого, по сути. Он понял, что произошло там, в прошлом. Но не знал, как именно это случилось. Даже с его скромными познаниями в современных науках было очевидно, что путешествия во времени невозможны. Во всяком случае, пока. — Я эгоистично хочу, чтобы ты остался со мной, — произнес Брок, гладя Стива по лицу. — За три года я выяснил, что то, что лежит у меня на счету, досталось мне не за красивые глаза, что я ни черта в этой жизни не боюсь. Кроме одного — сейчас я снова боюсь остаться половинчатым. Быть ни для чего, но уже помня, как это — быть чьим-то. Быть твоим. — Ты останешься моим. Я обещаю тебе. — Хорошо. Мне этого достаточно, детка. Я буду верить тебе. Это была чудесная неделя — самая счастливая в жизни Стива. Брок и вправду отлично держался на доске. Они нашли маленький ресторанчик с пиццей и пастой, в котором ужинали каждый вечер. Пили кофе за крошечным круглым столиком на веранде, выложенным прохладной голубой мозаикой, и огромные лимоны с соседнего дерева отражались в чашках. Говорили обо всем на свете, Стив рисовал — снова рисовал Брока с натуры, а не по памяти. Облазили Сиракузы сверху донизу — и исторические, очень европейские кварталы Изола, и парк с гротами и дорожками, убегающими в густую зелень, в которой прятались древние артефакты. Выходили на лодке в море и ныряли в прохладную глубину. Держались за руки, и Стив каждый раз сжимал ладонь Брока перед тем, как отпустить — они в прошлом никогда не могли себе этого позволить, и теперь он словно наверстывал упущенное. Они будто срослись, наконец не разделенные ничем, кроме минимальных правил приличий. Стив был счастлив. А еще он знал, что смог все изменить когда-то. Там, в прошлом. А значит, способ будет найден. И можно будет вернуться. Вернуться к Броку. Домой. Насовсем.