Время (не) лечит

Деактивировав костюм, Стив стоял у калитки знакомого небольшого дома — они тут встречались с Броком, как тогда думали — тайно, но на самом деле об этом знало гораздо больше людей, чем хотелось бы. На кухне горел свет. Стив помнил этот день — они должны были встретиться, но потом его дернули на внеочередное заседание Совета с докладом, и свидание пришлось отменить. Он тогда был очень зол, потому что они с Броком не виделись наедине неделю, и он очень скучал. Вот и сейчас Стив скучал. Безумно скучал по Броку, которого можно назвать по имени. Поэтому, выдохнув и пытаясь успокоиться, он толкнул калитку и пошел по короткой мощенной плиткой дорожке, зная, что сигнализация уже сработала, давая знать Броку о его приходе. Стоило открыть дверь в полутемный холл, как Брок появился на границе света и тени, выйдя из кухни. — Все-таки вырвался? — спросил он, и Стив, боясь, что голос подведет его, кивнул, разуваясь. Брок ходил внутри дома босиком, и его страшно бесило, если кто-то делал это в обуви. И теперь, побывав в жарком Палермо, Стив сам любил ощущать босыми ногами нагретый на солнце пол. — Проходи, — сказал Брок. — Ужин через двадцать минут, и… нам надо поговорить. Стив прекрасно знал эту интонацию, полуофициальную, от которой его и спустя столько лет продирало холодом вдоль позвоночника. В голове билась мысль — что если он хочет сказать о ГИДРе? Что если он сказал бы, не сложись иначе? Гадать было бессмысленно, а потому он прошел на кухню. Брок стоял у раковины и мыл чашку. От вида его широченной спины, коротко выбритых висков и шеи, от знакомой прически и манеры мыть чашку так, будто она его личный враг, — от всего от этого Стиву вдруг стало хорошо и больно одновременно. Именно этого Брока он похоронил — закрытого, знакомого до последнего изгиба и жеста, собранного. Безумно, бесконечно близкого, сотни раз оплаканного. Прощеного, хотя он как раз-таки ни о каком прощении и не просил. Стив подошел сзади и обнял его, вдыхая знакомый запах парфюма, едва слышный в конце дня, но согретый теплом его тела. Он не мог заставить себя сделать вид, что все по-прежнему. И не собирался выдавать себя за Стива, который должен был прийти. — Привет, — почти без голоса произнес Стив, зарываясь лицом в его волосы — жесткие, безжалостно выпрямленные и уложенные. — Господи, как я скучал по тебе. — Неделя, — усмехнулся Брок, все еще сражаясь с чашкой — кажется, ее оставил он сам, и за неделю остатки чая наверняка въелись намертво. — Если бы, — Стив выправил его футболку из джинсов и со стоном, который пытался проглотить, погладил его живот, идеально-твердый и рельефный, потому что этот Брок никогда на памяти Стива не ел пиццу и тем более не запивал ее вином. И не пропускал ежедневные тренировки, предпочтя нежиться с любовником. Он, этот Брок, никогда и ничего не спускал ни себе, ни своим ребятам, и теперь Стив понимал почему. Работая сразу на два фронта, нужно быть готовым всегда и ко всему. — Нам нужно поговорить, — повторил Брок. — Ты лишаешь меня… решимости. А я и так ее еле наскреб. — Тебя невозможно лишить того, чего ты не хочешь лишаться, — ответил Стив, сходя с ума по нему такому. Он от любого Брока сходил с ума — какой-то такой личный дефект, но от вот такого, с которым он проспал в одной постели гораздо дольше двух очень счастливых недель, у него натурально отключались предохранители. — Роджерс. Стив отнял у него чашку, развернул к себе и поцеловал до того, как тот заметит, как он изменился за эти бесконечные три года одиночества и бессистемных, не имевших успеха попыток жить дальше. Собрать себя по кускам хоть в какое-то подобие живого и функционального организма. Господи, как он его целовал! Жадно, голодно, до боли вжимая в себя, будто опасаясь, что стоит отпустить, дать рассмотреть как следует, и Брок больше не позволит ему, чужому Стиву из будущего, так с собой обращаться. — Погоди, погоди, Стив. Господи боже, что ты со мной… Я же хотел… — Минуту. Дай мне минуту, — Стив заметил, что перешел с ним на итальянский, слишком поздно, но решил не каяться заранее. — Минуту, и я выслушаю, обещаю. Брок поцеловал его еще раз и все-таки отстранился, внимательно разглядывая. С прищуром, так, будто смотрел в прицел. Без улыбки. Стив знал, что тот видит — лицо, загоревшее на сицилийском солнце, выгоревшие на нем же волосы и четче проступившие веснушки. А еще — незнакомые глубокие горькие складки у рта и вертикальную морщину на лбу. Непомерно раздавшиеся плечи — Стив усилил тренировки, оттягивая каждое возвращение в пустой дом до последнего. Наверняка чуть изменившийся запах и незнакомую одежду — Брок всегда лучше Стива знал его футболки, все наперечет, и часто дарил новые. Просто так. — Что происходит, Роджерс? — спросил Брок, и Стив всем собой почувствовал его напряжение, готовность в любой момент выхватить оружие. — Кто ты? — Я не менял имя. — Что ты — Роджерс, я даже не сомневаюсь, двух таких просто в природе не существует. Стив невольно улыбнулся. Знакомая конкретика и категоричность — этот Брок точно знал, кто он, какой он и чего он хочет. — И в чем тогда твой вопрос? — Ты старше, — подумав, ответил Брок. — Я видел тебя сегодня утром и, зная твою белокожесть, в жизни не поверю, что ты нагулял такой средиземноморский загар, хорошее настроение и лишний десяток-полтора фунтов мышц за какие-то восемь часов. И изменения внешности еще можно списать на суперспособности и сыворотку, но вот поверить в то, что ты добровольно пошел и купил себе новые шмотки, я не могу при всем желании. Стив вдруг рассмеялся. Господи, как же он любил его — словами не описать. — Мне тридцать четыре исполнилось. Как у тебя с математикой? — Две тысячи восемнадцатый, — тут же ответил Брок. — Да. И эти джинсы выбирал не я, а… — он снова перешел на итальянский, — человек, который в этом разбирается лучше меня. — Версаче, — взглянув на лейбу, оценил Брок. — Знаю одного помешанного на твоей заднице, готового за вид ее, обтянутой бархатистым денимом, отвалить четыреста баксов. Он говорил по-итальянски с небольшим акцентом, как человек, давно отвыкший от мягкого звучания согласных и наличия гласных на конце каждого слова. — Я думаю, они с распродажи и стоили максимум двести девяносто евро. — Евро. — Да. В деревне аутлетов на Сицилии. — Классно говоришь по-итальянски. — Хотел бы сказать, что подхватил половым путем, но это не так, пришлось учить. — Акцент такой… — Римский, мне говорили. Мы над этим работаем. — Языковая практика? — О да. Как говорится, язык лучше усваивается, когда его шепчут на ухо. Но я таким способом выучил только несколько неприличных названий интимных мест и с десяток сочных прилагательных. — Тоже хлеб. И что ты делаешь здесь? Стив подошел к нему вплотную и сжал подбородок пальцами. — Ты умрешь через полгода при крушении Трискелиона, Брок, — по-английски произнес он. — Ты собирался что-то мне сказать? Это твой единственный шанс что-то изменить. — Не тебе. — Тот я слишком идеалистичен, чтобы принять тебя таким, какой ты есть. Ему понадобится три с половиной года во тьме беспрерывной, черной тоски по человеку, которого не вернуть, чтобы он простил тебя. Он должен выхаркать кровью свое желание быть с тобой. С любым тобой. И понимание, что главное в жизни — это не верность. И не преданность идеалам. И даже не вселенская справедливость или правда. — А что же? — Любовь. Старая добрая любовь — затертое слово, понятие, давно утратившее изначальный смысл из-за слишком частого употребления по поводу и без. Брок смотрел исподлобья, тяжело и испытующе. — Ты знаешь. — Я узнал в процессе. Совсем не так, как мне хотелось бы. Это вариант моего прошлого и твоего будущего. — Зачем ты пришел? Стив притянул его к себе, обнял, уперся лбом в лоб и ответил: — Я хочу свое и твое будущее таким, каким оно стало для меня совсем недавно. И готов ради этого на очень, очень многое. Даже на то, чтобы вытащить твою лживую задницу из-под носа смерти. Как, видимо, я и сделал — в твоем будущем и моем прошлом, создав петлю, которая позволила тебе потратить двести девяносто евро на то, чтобы любоваться мной в джинсах от Версаче. — По-моему, ты мне вешаешь лапшу. — Я ждал этого, — Стив, не отпуская его, достал из кармана телефон, разблокировал, открыл галерею и протянул Броку. — Последние две недели. Брок все-таки высвободился из его хватки, взял телефон и быстро просмотрел фотографии. — Не думал, что так… Что у меня такое дебильное выражение лица, когда я смотрю на тебя, — совсем с другой интонацией заметил он и впервые чуть улыбнулся. — И что я так заплыву жиром. — Не придирайся к себе. Я обожаю эту задницу. — Да на ней шорты лопнут сейчас. Брок, конечно, преувеличивал — в будущем он был в прекрасной форме, иначе просто не смог бы работать в полиции с ее высокими требованиями к кондиции сотрудников, особенно мотоциклетных патрулей, фотографиями которых был забит интернет, подписи там были самые разнообразные, но всегда восторженные. — Я верю, — наконец решил Брок. — Ради того, чтобы ты со мной так улыбался, я готов сдохнуть. — Думаю, можно обойтись и без этого. — Хочешь сказать, я смогу сидеть на вот этой преступно перекачанной жопе ровно, пока ты будешь меня хоронить и травиться тоской? — Брок вернул телефон и посмотрел в окно. — Я хотел рассказать сегодня все и будь что будет. Я один хрен не переживу ни предательства, ни твоей брезгливости. Я устал крутиться, как уж на сковороде, пытаясь извернуться, чтобы укусить себя за жопу. Я больше не могу. Когда тебе подставляют мягкое белое брюшко, а ты его грязными гидровскими лапами. — У меня никогда не водилось белого брюшка, — хмыкнул Стив. — Ой не рассказывай, Роджерс. Кому угодно можешь страшную рожу скроить, но не мне, окей? — Окей. Я думаю, ты скоро изменишь мнение, но пока пусть будет окей. — Так какой у нас план? — Сложный, но выполнимый. Два условия. — О как. — Ну а ты думал. Я больше без страховки с десятого этажа не прыгаю. — Как все поменялось-то, — Брок ухмыльнулся и заглянул в духовку. — Надеюсь, хоть аппетит прежний? — Голоден, как волк. — Хвала небу, а то я уж подумал, что и правда доппельгангер вражеский, посланный разрушить мою хрупкую психику. — Твоей психикой орехи можно колоть, Брок. — Ты и правда изменился, Роджерс. — Брок достал из духовки лазанью, пахнущую настолько божественно, что у Стива рот мгновенно наполнился слюной. — Что, никаких нахмуренных бровей, осуждения и ухода в ночь глухую от мерзкого гидровца? Стив дождался, пока он поставит емкость на доску, и обнял его. — Что ты, детка. Я свое по тебе отплакал. Горько, долго и без надежды когда-нибудь высказать все это в лицо. А когда нашел живым, то понял, что мне все равно. Есть ты и есть — все остальные и все остальное. — Тебе самое время все мне рассказать, верно? — Брок погладил кончиками пальцев глубокую морщину, рассекшую его лоб. — Какие там у тебя условия? На все согласен… Под утро Стив вышел из дома, когда-то бывшего их общим, с четким пониманием своей части работы. Остальное Брок брал на себя. Господи, у него снова был Брок, который мог взять на себя часть нагрузки, как мало, оказывается, он раньше это ценил.