Пятая переменная

«Грязнокровка Грейнджер всё ещё дышит через нос, когда читает. Верный признак напряжённой, глупой концентрации. До смешного методичная — будто составлена не из костей и кожи, а из пергамента и самодовольства. Чужая здесь. Как муравей в цветнике. Один раз — зашла в мой кабинет с вопросом. Пять минут — и уже считает себя знатоком заклинаний. Была бы на Слизерине — перевернула бы полфакультета. Но, увы. Ум, запертый в жалком львином корпусе.

Поттер — это вообще шрам с манией величия. Выдающийся идиот, которому повезло не умереть. Лезет, куда не просят, и думает, что этим заслуживает уважения.

Уизли — пыльный пятак на дне мешка. Красный как кирпич, пуст как колокол. Тень на фоне грязнокровки и шрама. Ничего особенного. Но удобный для наблюдения — болтает вслух всё, что другие боятся думать.

Следить нужно за троицей. Они пока не знают, как звучит слово «власть». Но однажды заговорят. А я уже слушаю»

— Из личных записей Беллатрикс Лестрейндж. Дата не указана. Письмо закодировано чарами абсолютного уничтожения при попытке прочтения без разрешения автора.

Утро в доме Грейнджеров началось с шороха газеты, тихого гудения садового триммера за окном и запаха поджаренного хлеба, который тянулся с кухни. Гермиона проснулась не сразу: сначала полусонно перевернулась на бок, потом попыталась вспомнить, какой сегодня день, и лишь после, почувствовав лёгкий сквозняк от приоткрытого окна, села в постели. Волосы, как всегда, пушились вокруг головы, и она не стала с ними бороться — летом это было бесполезно. Комната напоминала лавку книжника: аккуратные стопки учебников и справочников, свитки с конспектами, кусочки пергамента с формулами, что выглядывали из-под книг, и деревянный ящик, в котором она хранила письма от Рона и Гарри. На окне лежал свежий конверт — она сразу узнала почерк. Рон, в отличие от Гарри, писал часто, пусть и коряво. Гермиона взяла письмо, разорвала сургуч и начала читать, улыбаясь всё шире: Рон подробно описывал, как близнецы взорвали половину курятника, тестируя новую затею для своей будущей лавки, и как миссис Уизли кричала на них до хрипоты, а потом кормила всех как ни в чём не бывало. Гермиона отложила письмо, потянулась, вздохнула — она уже приготовила ответ Гарри. Писала его вчера вечером, сидя за письменным столом, освещённым только маленькой лампой. В нём она поздравляла его с днём рождения, рассказывала о поездке во Францию, как они с родителями гуляли по Лиону и зашли в старую лавку с книгами, где ей попался том, посвящённый маггловским представлениям о рунической системе. Конечно, большинство из написанного было абсурдом, но само наличие интереса её восхитило. Она приложила к письму подарок — вредноскоп, который купила заранее в Косом переулке. Продавец сказал, что он реагирует на угрозу, хотя и может путаться, если кто-то просто в плохом настроении. Она спустилась вниз, босиком, чувствуя прохладу деревянного пола. В кухне уже гремела посуда — её мать готовила чай, а отец листал газету. На вид — обычное субботнее утро, но в комнате висело какое-то напряжение. Мама бросила на неё короткий взгляд, и тут же снова отвернулась к плите. Гермиона сразу насторожилась. — Что-то случилось? Отец, не поднимая глаз, протянул ей первую полосу. Гермиона взяла газету и уставилась в лицо человека, которое словно выглядывало из-под грязи. Щёки впалые, глаза дикие, волосы спутаны — она поёжилась. Под фотографией большими буквами значилось:

«Сбежавший убийца всё ещё на свободе. Сириус Блэк опасен. Не пытайтесь задерживать самостоятельно».

— Он… же волшебник, да? — осторожно уточнила она. — Мы не уверены, — сказал отец, наконец оторвавшись от чтения. — Но… кажется, связан с тем… твоим миром. Видишь — ни одного упоминания, как он сбежал и из какой тюрьмы. Только, что исчез. Просто исчез. — Я слышала его фамилию, — медленно проговорила Гермиона, вглядываясь в изображение. — Он… родственник… — Мы просто хотим, чтобы ты была осторожна, — вмешалась мать. — Ты ведь снова поедешь в эту школу. И если там объявится кто-то опасный… — Мама, — сдержанно сказала Гермиона, — Хогвартс — самое безопасное место в волшебном мире. И к тому же, я уже не маленькая. — Тебе всего тринадцать, — с ноткой тревоги добавила мать. — Хотя… — Совсем скоро будет четырнадцать! — Ну… Миона… Гермиона понимала, к чему это. В последнее время все начали замечать, что она изменилась. Черты лица стали более резкими, взгляд — осознанным. Взросление проявлялось не только во внешности. Она иначе читала, иначе слышала, иначе говорила. Иногда это её пугало. Иногда — нет. После завтрака она поднялась наверх и достала письмо для Гарри. Её аккуратный почерк покрывал почти весь пергамент.

Дорогой Гарри! Поздравляю тебя с днём рождения! Надеюсь, у тебя всё в порядке. Я переживала, что ты не отвечаешь, но Рон говорит, что у вас там могут быть проблемы с почтой, так что я не беспокоюсь слишком сильно. Я отправляю тебе вредноскоп — он немного непредсказуем, но забавно работает. Думаю, тебе понравится.

Мы были во Франции. Мама и папа показали мне места, где они бывали, когда учились. Я нашла там лавку с алхимическими репродукциями — маггловские, конечно, но всё равно интересно.

Пришло письмо из Хогвартса. Тебе, наверное, тоже? В этом году мы можем ходить в

Хогсмид — представляешь! Только нужно разрешение родителей. Я уже собираюсь просить. Очень надеюсь, что ты тоже получишь возможность.

До встречи совсем скоро. Пиши, пожалуйста.

С любовью, Гермиона

P.S. Сириус Блэк… ты что-нибудь знаешь о нём? Он же кузен профессора Лестрейндж. Тебе не кажется это странным?

Она перечитала, раздумывая, не звучит ли это слишком тревожно, но оставила как есть. Потом сложила письмо, запечатала и пошла к соседке, миссис Блеквуд, за совой. Вечером, когда солнце опустилось за крышу и в небе зажглись первые звёзды, Гермиона лежала на кровати, читала «Историю Хогвартса» и то и дело бросала взгляд на подоконник, будто ожидая, что из окна влетит сова с ответом. Но окно оставалось пустым. Прошла неделя, за ней вторая. Дни казались вязкими, как мёд: бесконечные книги, немного маггловского телевидения по вечерам, разговоры о новостях, которые с каждым выпуском всё больше тревожили родителей. Информация про Сириуса Блэка мелькала всё чаще, и Гермиона научилась по голосу диктора определять, собирается ли тот произносить что-то об этом. Когда это случалось, она замолкала, откладывала всё, вслушивалась — и ничего нового не узнавала. Полиция всё ещё его не нашла. Он сбежал, будто растворился в воздухе. А в голове всё чаще всплывало: Блэк. Фамилия. Связь. Наступил конец августа. Утром пришло письмо из Хогвартса с точной датой отправления поезда и новым списком учебников. Гермиона тут же написала список покупок, аккуратно разложила его по категориям, потом проверила — всё ли у неё осталось с прошлого года, и лишь после этого села за стол на кухне и попросила родителей отвезти её в Косой переулок. Они не возражали. В этом году отец даже не пробовал произносить неловкие комментарии о странности локации: он просто кивнул, и они отправились в Лондон на следующий день. На пересечении Чаринг-Кросс-роуд она на миг запоздало ощутила знакомый трепет: всё здесь пахло чем-то… правильным. Настоящим. Магическим. Книга в сумке давила привычным весом, но ей казалось, будто она снова делает шаг в ту часть своей жизни, о которой летом можно было только думать. Когда они вошли в «Дырявый котёл», Гермиона даже не сразу заметила, что за дальним столиком сидел Гарри. Он выглядел немного иначе — повзрослевшим, будто с ним за лето случилось что-то, что в обычной жизни происходило годами. — Гарри? — Она остановилась в проходе. — Ты… — Гермиона! — Он поднялся так резко, что чуть не смахнул со стола чайник. — Ты здесь! — А ты… как? Почему ты здесь? — Она подошла ближе, уже чувствуя, как сердце стучит быстрее. — Я… живу здесь с начала месяца. — Он сел обратно и взглянул на неё с оттенком неуверенности. — Я… сбежал. Ну, не совсем. Почти. — Что? — Она опустилась на стул напротив, положив сумку под ноги. — Рассказывай. С самого начала. Гарри вдохнул, потёр лоб и начал. Он рассказал про тётю Мардж, про соглашение с дядей Верноном, про шесть дней молчания, стиснутых зубов и отчаянного желания вежливо выкинуть тарелку с запеканкой в окно. Рассказал, как в последний вечер она сказала слишком много. Слишком грубо. Про мать, про отца. Как он не сдержался, и как тётя взлетела, надуваясь прямо у стола. — Я не знал, как это произошло, честно, — проговорил он, глядя на неё искоса. — Просто почувствовал… гнев. И потом всё случилось сразу. — Ты воспользовался магией вне школы? — Я не специально! — Он почти подался вперёд. — Я сбежал, собрал вещи и… когда оказался на улице, увидел… собаку. Огромную. Чёрную. И в следующий момент — автобус. Сам вызвался. Без заклинания. — «Ночной Рыцарь»? — выдохнула Гермиона. — Да! Кондуктор был — Шанпайк, кажется. Он всё время что-то болтал, и… тогда я впервые услышал про Сириуса Блэка. Она напряглась. Гарри заметил это, но не прервался. — Он сказал, что это кузен… профессора Лестрейндж. Ты знала? Гермиона кивнула. Конечно, знала. Все знали. Беллатрикс Лестрейндж, урожденная Блэк — имя, которой не обсуждали вслух, но всегда знали, кому принадлежит. Одна из самых странных преподавателей, та, чьи туфли цокали по коридорам Хогвартса как предостережение, а взгляд — как орудие. — И что ещё он сказал? — Что Блэк убил тринадцать человек. Магглов. И волшебника. И что никто до него не сбегал из Азкабана. Гермиона сжала пальцы. Воздух вдруг стал гуще. — А потом? — Меня привезли сюда. — Гарри обвёл рукой зал. — И тут уже ждал Министр магии. Представляешь? Корнелиус Фадж. Сам. И не наказал меня. Даже не сказал ничего. Только предупредил быть осторожным и… пожелал хорошо провести учебный год. — Это… странно, — прошептала она. — Очень странно. Обычно за магию вне школы сразу исключают, не то что предупреждают. Гарри кивнул. — Знаю. Я сам удивлён. В этот момент раздался голос миссис Уизли, зовущий Рона. Через пару мгновений к ним подошло все семейство рыжеволосых, и разговор перешёл на более весёлую ноту. Рон хлопнул Гарри по плечу, осмотрел Гермиону с одобрением и тут же начал жаловаться на списки учебников — профессор Лестрейндж снова требует дополнительные сборники по защите, помимо обязательных. Джинни хихикала, Фред с Джорджем строили заговор по поводу новой розыгрышной пудры, которую они тестировали на старом гоблине у «Гринготтса». Гермиона наблюдала за этим с улыбкой, но где-то в глубине чувствовала лёгкое напряжение. Что-то менялось. В Гарри — определённо. В атмосфере — да. Даже в себе — может быть, особенно. И всё же в этом ярком, шумном мире, полном шуршащих мантий и ароматов пергамента, трав, пряного тыквенного сока и жареных тыквенных пирожков, чувствовалось нечто невидимое. Будто кто-то издали тянул тонкую нить, прикасаясь к каждому из них с едва ощутимым холодом. Она вздрогнула и резко обернулась, но за её спиной был только ветер, покачивавший вывеску над лавкой с волшебными весами. Никто не смотрел. Но она чувствовала — кто-то всё же наблюдал. Гермиона с усилием отвела взгляд от пустого переулка. Мысль, словно холодная струйка, всё ещё скользила где-то за плечами, но она не позволила себе поддаться тревоге. Это мог быть просто шум, тень, порыв ветра, подхвативший обрывок пергамента. Она покачала головой, выдохнула и вновь сосредоточилась на друзьях — на громком смехе Джорджа, на том, как Рон спорил с Фредом насчёт лучших взрывных фейерверков, на том, как Гарри чуть подался вперёд, спрашивая у Джинни, где можно попробовать настоящую ириску с мятой. Всё было… привычно. И в то же время иначе. — Пойдём в «Волшебный зверинец»? — предложила она, подхватывая сумку. — Мне всё равно нужно выбрать подарок ко дню рождения. Родители сказали, что могу взять любую сову. Письма до них доходят долго, а в Хогвартсе, ну, сами понимаете, без совы всё-таки как без рук. — Коросту тоже надо бы показать, — Рон прижал к себе клетку. — Что-то с ней не так. Она… лысеет. И вообще какая-то не такая. Может, это болезнь? Или линька? — У тебя крыса. Крысы линяют, — хмыкнул Гарри, но Рон не отреагировал. Они свернули с главной улицы, лавируя между торопящимися волшебниками, тележками с книгами, пушистыми тюками мантий и яркими витринами лавок, и вскоре оказались у дверей «Волшебного зверинца». Внутри было душно, пахло сеном, птичьим пухом и чем-то влажным, словно живым. Воздух наполнялся гомоном: пищали совы, шипели ящерицы, в углу что-то фыркало, кто-то неразборчиво крякал из-за прилавка. Хозяйка лавки — широкоплечая ведьма с платком на голове — поднимала на каждого внимательный взгляд и записывала имена покупателей в длинный кожаный журнал. Гермиона сразу же направилась к ряду с совами, вдыхая знакомый, немного резкий запах перьев и старой древесины. Серебристые, серые, белые, коричневые, с янтарными глазами и глазами, как капли тёмного мёда, — они смотрели на неё с разных полок, иногда поворачивая головы на сто восемьдесят градусов, иногда тревожно хлопая крыльями. — Вот эта хорошая, — пробормотала она себе под нос, подходя ближе к небольшой, угольно-чёрной сове с белым пятном над клювом. — И та, вон, в углу… А может, всё-таки взять сипуху? — Гермиона! — Рон окликнул её. — Ты посмотри на неё. Я точно говорил, что с Коростой что-то не так. Она визжит, как будто её кусают. Гермиона повернулась. У стойки стоял Рон, зажав клетку двумя руками, и пытался удержать извивающуюся крысу, которая явно стремилась вырваться наружу. Гарри стоял рядом, наклонившись, и что-то пытался разглядеть между прутьями. В следующее мгновение из тени у витрины метнулось нечто рыжее, тяжёлое, и клетка в руках Рона опасно накренилась. — ЭЙ! — завопил он. — УБЕРИ ЭТУ ТВАРЬ! — Поймайте его! — раздался сердитый голос хозяйки, и из-под стойки вынырнула огненно-рыжая масса шерсти, ринулась прямо на клетку, издав нечленораздельный хриплый вой. Короста в панике вырвалась из рук Рона, уронив клетку, и юркнула под ближайший стеллаж. Кот — а это, без сомнения, был кот, и довольно большой — с поразительной прытью нырнул следом. Покупатели в лавке вскрикнули, кто-то отпрянул, а двое мальчиков — один с клеткой, другой с раскрытым ртом — ринулись вдогонку. — ЭТО НЕ МОЙ КОТ! — выкрикнула Гермиона, и она сама не поняла, почему ей это так важно подчеркнуть. Началась настоящая погоня. Гарри с Роном метались между стойками, заглядывая под полки, в корзины, в ящики с тряпками. Кот оказался не только огромным и лохматым, но и поразительно ловким: он проскальзывал туда, где, казалось, не может пройти даже мышь. Короста пискнула под витриной с мисками, промелькнула между ножек хозяйки и исчезла в подсобке. Кот — следом. — СЮДА! — крикнул Рон, и Гарри метнулся за ним, оставляя Гермиону в одиночестве перед стеллажом с совами. Она посмотрела на сову, которую только что собиралась купить. Та равнодушно повернула к ней голову и, казалось, прищурилась. — Ну и ладно, — тихо произнесла она, — наверное, это был не твой день. Она обошла прилавок, пробираясь вглубь лавки. За занавеской был коридор, за ним — ещё одна комната, где стояли деревянные ящики с животными, и именно оттуда донёсся чей-то громкий крик. Кот снова выскочил, но теперь не за Коростой. Он, казалось, потерял след. Или, наоборот, нашёл то, что искал. Он остановился прямо перед Гермионой, посмотрел на неё снизу вверх, потом осторожно ткнулся носом в её ногу. Его глаза были странные: не совсем зелёные, не жёлтые, а скорее оранжево-медовые, с почти человеческим прищуром. — Что ты за… — начала она и в тот же миг наклонилась. Кот не отстранился. Он позволил ей взять себя на руки — тяжёлый, удивительно плотный, тёплый. Пах рыбой и пылью. — Гермиона! — Рон выскочил в коридор, волосы растрёпаны, в руках пустая клетка. — Мы нашли её, она под шкафом! Но этот кот! Он её чуть не сожрал! — Он не хотел… — Она остановилась. — Я… я не знаю. Но он не хотел, правда. Смотри на него. Гарри, появившийся вслед за Роном, нахмурился. — Он довольно… мохнатый, — сказал он. — Он умный, — сказала Гермиона. — Он… не знаю, мне кажется, он меня выбрал. — Ты же собиралась купить сову, — напомнил Рон. — А этот… это просто чудовище. Кот издал глухой звук, похожий на нечто среднее между храпом и мурчанием. — Я думаю, он особенный, — сказала Гермиона. — Может, это и есть мой подарок. Просто не тот, который я ожидала. — Назови его Кусач, — проворчал Рон. — По крайней мере, честно будет. — Нет, — она снова взглянула на кота. — Его зовут Живоглот. Кот снова ткнулся в её плечо, будто соглашаясь. — Это… издевательство, — Рон тянул слова с обречённостью, будто в лавке произошла личная трагедия. Он стоял, прижав к себе клетку с Коростой, и сверлил Гермиону взглядом. — Ты сама видела, он напал на неё. Он прямо бросился. Как можно… после этого… и ещё платить за него? — У него просто сильный охотничий инстинкт, — отозвалась Гермиона, даже не оборачиваясь. Она уверенно подошла к прилавку и достала из кошелька несколько галеонов. — Это не повод его называть «тварью». К тому же Короста всё-таки жива, ничего с ней не случилось. — Пока, — буркнул Рон, но голос у него был скорее уязвлённый, чем сердитый. Живоглот, как будто понимая, что речь идёт о нём, неторопливо обвёл всех взглядом и уселся прямо на пол, взмахнув хвостом и глядя снизу вверх так спокойно, будто всё происходящее — не более чем досадное недоразумение. — Сколько за него? — спросила Гермиона у продавщицы, стараясь не обращать внимания на взгляды двух мальчиков за спиной. — Шесть галеонов, — ведьма кивнула, глядя на Живоглота. — Он у нас тут давно. Умный, ручной. Хотя, признаюсь, странный. Никто не хотел его брать. Одни говорили, что он слишком уродлив, другие — что пугает других питомцев. Но вы ему явно понравились. — Спасибо, — произнесла Гермиона, передавая монеты. — Хотите ещё корм? У нас сегодня скидка на жирные мышиные лепёшки и сушёную фазанью лапку. Коты обожают. — Да, пожалуйста, — кивнула она и с неожиданной для себя радостью начала складывать в корзину небольшие пакетики с кормом, несколько разноцветных мышек на заколдованных верёвочках, баночку с мазью от блох, щётку и подушечку с ромашковым запахом. Рон фыркал и бурчал, пока она расплачивалась, а Гарри просто смотрел на всё с лёгкой улыбкой. Он редко встревал в подобные споры, особенно когда они касались его друзей — слишком уж часто в прошлом опыт подсказывал ему, что между Гермионой и Роном лучше не становиться. Но сейчас даже он не удержался: — Ну, если честно, он… необычный. Может, он тебе и подойдёт. Ты же сама не совсем обычная, да? — Спасибо, Гарри, — ответила она с лёгкой иронией, подхватывая корзину и жестом показывая Живоглоту следовать за ней. Тот поднялся, потянулся, словно старый ленивый тигр, и неторопливо зашагал следом, мягко ступая по деревянному полу. Они вышли из лавки на яркое солнце Косого переулка. Воздух был горячий, пах пряностями и дымом, где-то на углу жарили орехи, и шум вокруг был почти оглушающим. Гермиона шла между друзьями, и Живоглот уверенно плёлся за ней, обгоняя прохожих и всякий раз останавливаясь, если она замедляла шаг. Идти по переулку в этот день было нелегко: лавки переполнены, дети визжат, кто-то случайно разлил фиолетовую краску из лавки магического канцелярского, и теперь несколько волшебников в мантиях старательно пытались оттереть её с брусчатки. Воздух дрожал от жары, над манекенами с чёрными школьными мантиями плавал жар, и всё напоминало о том, что лето подходит к концу. Гермиона, шагавшая впереди, бросала иногда взгляды на Гарри и Рона. Те шли вразвалку, чуть сутулясь, будто тяжесть сумок — или может, подростковая неловкость — тянула их к земле. Гарри немного оброс, и волосы, как всегда, торчали в разные стороны. Рон был всё такой же долговязый, но казался ещё более вытянутым, с обгоревшим носом и футболкой, прилипшей к спине от пота. От него отчётливо пахло чем-то острым, прелым — будто он весь день таскал Коросту по жаре, не задумываясь ни о том, как он выглядит, ни о том, как от него пахнет. Гермиона ничего не сказала вслух, но мысленно отметила: они тоже изменились. Да, всё ещё шумные, всё ещё вечно спорящие, но теперь в их лицах было что-то новое — черты взросления, подростковая угловатость, смешанная с неожиданной серьёзностью. Гарри стал задумчивее, тише. Он всё чаще молчал в разговорах, слушал, нахмурившись, глядя в пространство. Рон всё ещё болтал без умолку, но в его голосе теперь порой слышалась какая-то неровность — словно он пытался доказать что-то не только другим, но и себе. Живоглот замер у витрины с леденцами, и Гермиона, дождавшись, пока он с интересом понюхает стекло, снова подхватила его. — Мне кажется, у него есть характер, — сказала она, чуть не улыбаясь. — У него есть зубы, — отозвался Рон. — Огромные. Он жуткий. — Он симпатичный, — возразила она. — По-своему. — Как жаба с бантом, — пробурчал Рон. — Ну, если тебе так больше нравится, можешь подарить Коросте бантик. Гарри рассмеялся, и, впервые за последние дни, в его голосе прозвучало настоящее облегчение. Они продолжили путь, лавируя между толпами, сворачивая то туда, то сюда, закупая последние принадлежности — новые котлы, свитки пергамента, чернила. Гермиона купила несколько новых книг, включая «Пророчества и предсказания: от древних до современных» и дополнительное пособие по трансфигурации. В «Мадам Малкин» она обновила школьную мантию — та старая стала коротковата. Продавщица, затягивая пояс на талии, обронила: — Подросли, мисс. Уже почти девушка. И Гермиона, посмотрев на своё отражение в зеркале, вдруг заметила: действительно. Скулы стали чуть резче, волосы — хоть и вьющиеся, но теперь падали чуть иначе. Взгляд, по-детски пытливый, сменился чем-то более собранным. Она не могла объяснить, что именно изменилось, но чувствовала это всей кожей. Может, потому, что в этом году всё казалось… начавшимся заново. К вечеру, уставшие, перегруженные покупками, они устроились на лавке у «Дырявого котла». Лавка была деревянной, с облупленной краской, но пахло от неё приятно — старым деревом и сандалом. Живоглот забрался Гермионе на колени, улёгся и, довольно урча, уснул. Она провела пальцами по его густой шерсти и подняла взгляд к небу — уже багровому, с появлявшимися первыми звёздами. Тем вечером «Дырявый котёл» был особенно шумным: где-то с заднего двора доносился плеск ведра, кто-то смеялся за дальним столиком, скрипело старое дерево, и в воздухе стоял крепкий запах тушёной капусты с тмином. На втором этаже, в одной из комнат, Рон снова гонял Живоглота по полу, размахивая подушкой, будто пытаясь изгнать злого духа. Кот, впрочем, не спешил скрываться. Он лениво отскакивал, взмахивая хвостом, и каждый раз возвращался к клетке, в которой сидела Короста, вжавшись в угол, как от смертельной угрозы. — Он гипнотизирует её, — воскликнул Рон, на этот раз хватая стул. — Посмотри! Он сидит и не моргает! Это ненормально! — Рон, он просто кот. Они так смотрят на добычу, — сказала Гермиона, не отрываясь от книжки. Она сидела на кровати, закинув ногу на ногу, и прижимала Живоглота к себе каждый раз, когда тот пытался снова пробраться к Коросте. — Это и есть проблема! Моя крыса — не добыча! Она — член семьи! — Ты говорил, что она умирает уже третий год. Может, ей просто скучно и не хватает стимуляции, — заметила Гермиона, закладывая прядь волос за ухо. В комнате было душно, окно чуть приоткрыто, и влажный вечерний воздух просачивался внутрь, принося с собой уличные запахи и шумы переулка. — Она не хочет никакой стимуляции, она хочет жить! — Может, вам стоит их просто держать в разных комнатах, — пробормотал Гарри, сидя у окна и смотрящий вниз, на тёмные силуэты прохожих. — Хотя… — Он замолчал и чуть прищурился. Из-за дальнего угла, где улица резко сужалась, кто-то медленно прошёл под фонарём. Тень была высокая, чёткая. Потом исчезла. Гарри отвёл взгляд. Гермиона, кажется, почувствовала перемену в нём — она приподняла голову и тоже посмотрела в окно, но там уже никого не было. За стеной послышались шаги и негромкие голоса, а затем дверь в коридоре захлопнулась, словно кто-то с силой толкнул её. В этот момент с нижнего этажа до них донеслись резкие, глухо гремящие голоса. Было слышно, как Молли Уизли сердито шипела: «Ты что, с ума сошёл?» — и что-то ещё, неразборчивое. Затем голос Артура, пониженный, тревожный: «Молли, он должен знать. Мы не можем отправить его в школу, как будто ничего не случилось». Гарри напрягся, и Рон, который в этот момент как раз наступил носком на хвост Живоглота и получил ответный удар по щиколотке, тоже замер. Гермиона приложила палец к губам и жестом показала на дверь. Они подкрались ближе, прижались к стене у лестничного пролёта. Снизу голоса звучали всё отчётливее. — Это не только из-за него, Артур, — говорила Молли сдавленным голосом. — Что подумает Министерство? Что подумают другие семьи? Все и так шепчутся: профессор Лестрейндж, преподаватель Защиты, работающая в Хогвартсе, когда её кузен сбежал из Азкабана. С ума сойти! Что, если это была часть какого-то плана? — Дамблдор доверяет ей, — твёрдо произнёс Артур. — И она работает в школе уже третий год. Без нареканий. Даже Северус сказал, что она — одна из лучших в своём предмете. Сложная, да. Холодная, но эффективная. С детьми она держит дистанцию и не переходит границ. — Всё равно, — упрямо возразила Молли. — Это семейная связь. Блэк сбежал не просто так. Он ищет Поттера, и ты это знаешь. Наступила короткая пауза. Кто-то внизу вздохнул. Потом Артур тихо добавил: — Он даже не пытался скрываться. Все эти свидетельства… Он был на юге, потом его видели к северу от Лондона, теперь — всё ближе. И всё это время — тишина от Азкабана. А теперь этот кошмар… Я не знаю, что именно он задумал, но Гарри в опасности. Я не могу просто закрыть глаза и отпустить его, ничего не сказав. — У нас приказ, Артур. Министерство требует держать это в секрете. Фадж был предельно ясен. Паника — последнее, что нам сейчас нужно. — Это не паника. Это ребёнок. Он имеет право знать, что на него может быть открыта охота. Гарри сдвинулся с места и быстро отступил вглубь коридора. Гермиона посмотрела на него — глаза у него были серьёзные, тёмные, и что-то в лице стало особенно взрослым. Рон прошептал: — Что они там несут?.. — Гарри, — негромко сказала Гермиона, — они говорят, что… — Я понял, — коротко бросил он. — Всё нормально. Я понял. Он вернулся в комнату, опустился на кровать и провёл рукой по лицу. Гермиона подошла ближе, хотела сказать что-то, но передумала. Рон стоял, по-прежнему держа клетку, и только теперь понял, что Живоглот снова устроился у двери, свернувшись клубком, и из-под прищуренных век наблюдает за ними. Его усы слегка подрагивали. Будто он уже всё знал. Наутро Артур Уизли позвал Гарри на разговор перед выходом в Косой переулок, но Гарри лишь кивнул и, прежде чем тот успел начать, сказал: — Мне всё уже известно. Артур застыл, глядя на него долгим, внимательным взглядом, будто хотел убедиться, действительно ли тот понял всё. Потом только тяжело вздохнул, похлопал Гарри по плечу и коротко сказал: — Тогда будь осторожен, сынок. И они вышли. До отправления поезда оставалось всего несколько часов. В воздухе чувствовалось напряжение. Оно не было громким — скорее, вязким, ползущим по коже, как густой туман. Лето ушло. Школа ждала. Но теперь это уже не был просто новый учебный год. Это было что-то большее. Шаг в неизвестность.

***

В вагоне было тепло и душно. Поезд уже выехал далеко за пределы Лондона, и за окнами простирались поля, перелески, разбросанные фермы — всё окрашенное мягким светом предвечернего солнца. Купе, которое удалось занять Гарри, Гермионе и Рону, было последним в хвосте состава и, к их облегчению, почти пустым. Почти — потому что на одной из лавок уже дремал какой-то человек, укутанный в потёртую серую мантию с капюшоном, натянутым на лицо. Он дышал размеренно, по-стариковски хрипло, и, по всей видимости, спал очень крепко, поскольку даже голос Рона, жалующийся на Живоглота, не заставил его пошевелиться. — Это, наверное, профессор, — пробормотал Гарри, ставя клетку с Буклей на пол у ног. — Только профессор мог так крепко заснуть, когда вагон вот-вот начнёт трясти. — Надеюсь, что не профессор Лестрейндж, — буркнул Рон, прижимая к себе клетку с Коростой и злобно косясь на Живоглота, который уютно устроился у Гермионы на коленях. — Она точно не из тех, кто станет спать в купе с учениками. Гермиона бросила на него взгляд. — Во-первых, профессор Лестрейндж преподаёт Защиту от Тёмных Искусств, и наверняка уже в Хогвартсе. Если это профессор, значит новый. А у нас только один предмет без преподавателя — маггловедение. Во-вторых, она бы даже не села в поезд с нами. Её бы, наверное, доставили в отдельной карете, с охраной. С такой репутацией… Рон криво усмехнулся. — У неё и внешность такая, что охрану хочется себе. Эта женщина пугает меня до одури. Её голос… Гермиона не ответила. Она гладила Живоглота между лопатками, ощущая, как под её ладонью вздымается и опадает его плотное тело. От него пахло шерстью, пылью книжных полок и чем-то смутно родным, как от старых библиотек. На коленях у неё лежал томик «Основ магической этики», но читать она не могла. Мысли снова и снова возвращались к ночному разговору Артура и Молли. Образ профессора Лестрейндж всплывал слишком часто. В холодных глазах — чёрный оникс, в выверенных движениях — настороженность, в голосе — отстранённое превосходство. Гермиона всегда чувствовала: та видит её насквозь. — И всё же, — вдруг проговорил Гарри, — ты веришь, что Сириус Блэк действительно был на стороне Волан-де-Морта? — В газете так написано, — сказал Рон, пожимая плечами. — Да и папа говорил. Он ведь сотрудник Министерства, должен знать. — Это было двенадцать лет назад, — заметила Гермиона. — Он мог измениться. Или всё было не так, как кажется. Рон фыркнул. — Сомневаюсь. Никто не сбегает просто так из Азкабана. — А если это правда, — тихо сказал Гарри, — что он охотится за мной? Наступила тишина. Снаружи уже начинало темнеть, небо приобрело насыщенный синий оттенок, и первые капли дождя постучали по окну. Вагон слегка тряхнуло, поезд замедлил ход. Гермиона посмотрела на часы. Ещё только половина восьмого — до Хогвартса было далеко. — Почему он тогда просто не пришёл к тебе летом? — задумчиво спросила она. — Ты же всё лето был у Дурслей. — Может, что-то ему помешало, — предположил Гарри. — Или он хотел подождать, пока я вернусь в Хогвартс. В этот момент поезд резко дёрнулся и почти остановился. Свет в купе дрогнул. Живоглот резко поднял голову, шерсть на загривке встала дыбом. Гермиона взяла его на руки, крепко прижала к себе. Короста, сжавшись в комок, затряслась в клетке. Рон прижал её к груди, не отрывая взгляда от двери. — Что происходит? — прошептал он. Свет погас. Окончательно. В купе повисла кромешная тьма, только за окнами, в лунной дымке, мерцали деревья и холмы. Воздух стал тягучим, влажным и очень холодным. Из носа шёл пар. Гарри потянулся к палочке. — Люмос, — сказал он, но ничего не произошло. Палочка осталась тёмной. И тут дверь сдвинулась в сторону. Без скрипа, без стука. Просто исчезла из проёма, как будто её и не было. На пороге возникла фигура, обернутая в чёрный, длинный, как саван, плащ с капюшоном. Он был настолько высокий, что голова — если она вообще была — касалась верха проёма. Из-под капюшона не было видно лица. Только внутри — тьма. И тишина. Гермиона резко встала, инстинктивно отступая назад, прижимая Живоглота к груди. Тот вырвался, шипя, прыгнул с её рук и исчез под скамейкой. Рон едва удержал клетку, которая дрожала в его руках. Гарри почувствовал, как в груди поднимается паника, но не от страха — от чего-то другого. Необъяснимого. Мрачного. Воздух стал ещё холоднее. На стенках окон выступил иней. Существо проплыло вперед. Затем ещё немного. Оно не издавало звуков, но его присутствие ощущалось всем телом. У Гермионы дрожали пальцы. Она с трудом держалась на ногах. Что-то тяжёлое, ледяное сжимало её грудь. Рядом Гарри зажал виски руками, лицо его стало белым как мел. — Гарри? — еле слышно прошептала она. — Гарри, ты… ты в порядке? Но Гарри не слышал. Он тяжело дышал, потом вдруг резко вздрогнул, как от удара, сполз по лавке и потерял сознание. — Гарри! — вскрикнула Гермиона, бросаясь к нему. В ту же секунду фигура отпрянула — как будто столкнулась с невидимой преградой. Чей-то голос, хриплый, но решительный, произнёс: «Экспекто Патронум!» Из волшебной палочки дремавшего мужчины вырвался поток серебристого света, пронёсся через купе, как ветер, и дементор, издав еле слышный звук, исчез. Свет медленно вернулся. Окно снова стало прозрачным, а капли дождя начали скатываться по стеклу. Холод ушёл так же внезапно, как пришёл. — Всё в порядке, — сказал мужчина, поднимаясь. — Он потерял сознание, но это нормальная реакция. Гермиона помогла Гарри сесть. Он открыл глаза, моргнул несколько раз. — Что… случилось? — хрипло спросил он. — Дементор, — ответил незнакомец, подходя ближе. — Ты столкнулся с одним из дементоров. Им не нравится, когда кто-то счастлив. Они ищут тех, кто чувствует слишком много. Он вытащил из внутреннего кармана плаща плитку шоколада, отломил кусок и протянул Гарри. — Ешь. Это поможет. Гарри послушно взял, откусил. Сладость сразу вернула ему тепло. Гермиона тоже взяла кусочек, глядя на мужчину настороженно. — Кто вы? — Профессор Люпин, — спокойно сказал он. — Я буду преподавать маггловедение в этом году. Рад познакомиться. Гермиона смущённо кивнула. — Почему они были в поезде? — спросил Гарри. — Почему они ищут меня? Люпин немного помолчал. — Их цель — охранять школу. Насколько мне известно, их разместили по периметру Хогвартса. После побега из Азкабана Министерство пошло на крайние меры. — Это не крайняя мера, — прошептала Гермиона. — Это… это ужас. Люпин посмотрел на неё внимательно, но ничего не сказал. В купе снова стало тихо. За окнами ночь окончательно вступила в свои права, и вдалеке, между горами, показался огонёк — первый сигнал, что они приближаются к Хогсмиду. Путь до станции прошёл в какой-то отстранённой тишине, как будто воздух в купе стал гуще и плотнее, а слова — чем-то слишком хрупким, чтобы ими разбрасываться. После дементора всё казалось иным. Свет снова горел, но не грел. Колёса поезда всё так же размеренно грохотали, но теперь этот ритм не успокаивал, а действовал на нервы. Гарри сидел у окна, плотно укутавшись в мантию, и смотрел в темноту. Его лицо оставалось бледным, глаза будто стали глубже и темнее, чем прежде, и было в них нечто замкнутое, как будто он мысленно ушёл куда-то, откуда не спешил возвращаться. Он не жаловался, не спрашивал, не комментировал — просто сидел. И это молчание почему-то напрягало сильнее любых слов. Рон пару раз пытался сказать что-то бодрящее, но каждый раз быстро осекался. Он ёрзал на лавке, поглядывая то на Гарри, то на Гермиону, то на Люпина, который вновь устроился в углу и, казалось, дремал, хотя теперь никто уже не был в этом уверен. В его тишине было что-то наблюдающее, и даже Живоглот, снова устроившийся на коленях у Гермионы, напрягся, когда взгляд профессора на мгновение задержался на нём. — Гермиона, — наконец буркнул Рон, натянуто-небрежно, — держи своего вшивого кота подальше от Коросты. Она и так в стрессе после всего этого… — он неопределённо махнул рукой в сторону окна, хотя было ясно, что имеет в виду дементора. — Живоглот вовсе не вшивый, — механически отозвалась Гермиона, не поднимая глаз от книги, которую держала в руках уже пятнадцать минут, не перелистнув ни одной страницы. — И Короста слишком много времени проводит в клетке. Может, в этом причина её стресса? Рон надулся, прижал клетку с Коростой к груди и зыркнул на Живоглота. Тот, как будто почувствовав взгляд, медленно повернул голову и уставился на мышь, не мигая. Уши его дрогнули, и Рон, не выдержав, прикрыл Коросту рукавом мантии. — Он издевается, — пробормотал он. — Смотри, как смотрит. Прямо как… — Профессор Лестрейндж? — подняла бровь Гермиона, всё же отрываясь от книги. — Вот именно, — фыркнул Рон. — Никогда не знаешь, что она думает. Или что собирается сделать. И Живоглот такой же. На секунду в купе повисло напряжение. Упоминание Беллатрикс Лестрейндж — даже в шутку — всегда приводило к какому-то внутреннему напряжению, особенно среди гриффиндорцев. МакГонагалл не говорила о ней открыто, но всякий раз, когда та появлялась на общем собрании, можно было заметить, как губы профессора Трансфигурации сжимаются в тонкую линию, а глаза становятся ещё более строгими, чем обычно. Уважения там не было. Только настороженность и лёгкое отвращение. — Думаете, МакГонагалл ей верит? — тихо спросил Гарри, и его голос прозвучал неожиданно в этой тишине, как будто стекло дрогнуло. Гермиона и Рон переглянулись. Рон почесал затылок, Гермиона медленно закрыла книгу. — Не думаю, — сказала она. — Она её терпит. Потому что Дамблдор ей доверяет. Но… этого мало. Такие вещи, как… — она замялась, подбирая слова, — как пытки… их не забывают. А уж тем более МакГонагалл. Рон шумно выдохнул, облокотившись на стенку купе. — Но если она пытала Долгопупсов… То почему её до сих пор держат на такой должности? Зачем? Она, чёрт возьми, учит нас защищаться! Нас! А она… — Она преподаёт лучше, чем кто бы то ни было, — отозвалась Гермиона, чуть тише. — Это не оправдание, но факт. Её уроки — это не просто теория. Они учат видеть слабость. Рон уставился на неё, нахмурившись. — Ты это говоришь так, будто тебе это нравится. — Мне не нравится, — спокойно ответила Гермиона. — Но я понимаю, почему Дамблдор держит её. Иногда приходится выбирать меньшее зло. — А ты уверена, что это — меньшее зло? Гарри снова замолчал. Мысли у него путались. Он не мог выкинуть из головы то ощущение, которое принесло с собой существо в плаще. Оно не просто напугало — оно как будто коснулось чего-то глубинного, слишком личного, вывернуло наружу то, что он почти забыл. Крик. Женский голос. Паника. И тьма, плотная, глухая, как если бы в мире не осталось света. — Дементоры, — наконец сказал он. — Они как будто забирают тебя внутрь самого худшего воспоминания. Не страха, а памяти. Это хуже. Я… — он осёкся. — Я слышал, как кричала женщина. Рон отвёл глаза. Гермиона побледнела. — Ты уверен, что это не… ну, не просто воображение? — тихо спросила она. — Нет. Это было. Как будто я снова там. Люпин, до сих пор хранивший молчание, поднял взгляд. Он не вмешивался, но было ясно — он слышал каждое слово. Его глаза не выражали удивления. Только грусть. Поезд резко затормозил, покачнув купе. В окно теперь было видно: они въезжали в долину. На склонах холмов сверкали огоньки деревни, вдалеке мерцали башни Хогвартса, и их очертания постепенно вырастали на фоне ночного неба, будто выплывали из тумана. Свет фонарей мелькал всё чаще, и вскоре раздался скрип тормозов — они прибыли. — Надеюсь, дементоры не будут встречать нас на перроне, — мрачно сказал Рон, поднимаясь с лавки и натягивая на плечи плащ. — Они могут, — сухо ответила Гермиона. — Если Министерство приказало охранять школу, значит, они повсюду. И не только на периметре. Гарри вновь почувствовал, как по коже пробежал холод. Он надел перчатки, поправил очки и взял клетку с Буклей. Люпин протянул руку, помогая открыть дверь. — Всё будет хорошо, — сказал он негромко, почти без эмоций, но в голосе его было что-то твёрдое, внушающее доверие. — Главное — держаться вместе. От дальнего конца платформы доносился знакомый голос Хагрида, раскатистый, чуть охрипший, привычно окликавший первокурсников. Его силуэт выделялся даже в темноте: высокий, как великан, с фонарём в руке, он махал новеньким, сбившимся в неуверенную кучку у края перрона. Гарри машинально отметил, что, несмотря на обыденность этой сцены, в ней было что-то непривычное — будто тень скользила по краю воспоминания, делая его другим, чужим. И лишь когда они сели в карету, запряжённую, как всегда, невидимыми фестралами, Гарри понял: он всё ещё не чувствует себя как прежде. Кареты, подпрыгивая на ухабах, покатили к замку. Ночь сгущалась, ветер трепал мантии, и в окнах замка, как всегда, горел уютный свет. Когда Хогвартс появился перед ними во всей своей величественной строгости — башни, крепостные стены, расчерченные светом витражей окна, — сердце у Гарри дрогнуло. Здесь он чувствовал себя дома. Почти. Большой зал встретил их гулом голосов, свечами под потолком и привычным запахом жареного мяса, свежих булочек и воска от полированных столов. В каменных стенах эхом отдавался скрип лавок, шорох мантий, и всё вокруг было удивительно обыденно, почти как раньше. Почти — потому что что-то изменилось, и Гермиона ощущала это так же ясно, как сквозняк в коридоре за спиной. Что-то висело в воздухе — не опасность, нет, не совсем, скорее ожидание, как если бы весь замок затаил дыхание. Первокурсники столпились у входа, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, и профессор МакГонагалл вела их вперёд, строгая и величественная, как всегда. Распределяющая шляпа уже лежала на табурете, и Гермиона села за гриффиндорский стол между Роном и Гарри, бросив короткий взгляд на преподавательский. Люпин уже был там, в слегка потёртой мантии, с лёгкой сутулостью, присущей тем, кто не привык находиться в центре внимания. Он как будто хотел казаться меньше, чем был, словно заранее извинялся за своё присутствие. Беллатрикс Лестрейндж сидела рядом со Снейпом, спина идеально прямая, подбородок чуть приподнят. Её глаза, как ониксовые капли, скользили по залу — не задерживаясь ни на ком, но казалось, она видела всех. Когда взгляд скользнул по Гермионе, та вдруг ощутила, как будто холодный ветер прошёлся по позвоночнику. Профессор Лестрейндж чуть кивнула. Медленно. Почти неуловимо. И тем страшнее. Гермиона отвела глаза, чувствуя, как в груди становится тесно. Она не поняла, что значил этот кивок. Было ли это признание? Предупреждение? Или всего лишь привычка — отмечать тех, кто когда-то оказал интерес? Но даже так — почему сейчас? — Всё нормально? — шепнул Рон, заметив, как Гермиона замерла. — Да, — слишком быстро ответила она. — Просто устала. Тем временем шляпа запела, и голоса в зале поутихли. Гермиона уже в третий раз слушала вступление шляпы, и всё равно каждый раз в этом был какой-то особый трепет — как будто с её песней начинался новый отсчёт, новая история, и неизвестно было, куда она выведет. После распределения, когда первокурсники расселись по факультетским столам и дым от жаркого начал тянуться по воздуху, Дамблдор встал. Он выглядел как обычно: длинные серебристые волосы, полумесяцем очки, и выражение лёгкой доброжелательности, за которой всегда скрывалось больше, чем хотелось бы думать. — Добро пожаловать в Хогвартс, — начал он, и голос его прозвучал мягко, но звонко, будто в воздухе потянуло электричеством. — Прежде чем вы начнете трапезу, разрешите поделиться несколькими важными новостями. Он сделал паузу, и Гермиона почувствовала, как рядом Рон замер в ожидании. — Как вам, возможно, известно, в этом году Хогвартс находится под особой охраной. Министерство магии решило направить в школу стражей Азкабана — дементоров. Они будут патрулировать границы, следить за входами и следить за порядком. Убедительно прошу вас не пытаться вступать с ними в контакт. Дементоры — существа неразумные, они не отличают вину от невиновности. Их задача — обнаружить и задержать беглеца, скрывающегося от правосудия. Гермиона поймала на себе удивлённый взгляд Джинни, которая сидела через одного от Гарри. У неё в глазах была та же тревога, что и у всех. Дементоры в школе — даже в границах школы — звучало почти как насмешка. Здесь, где всегда было безопасно, где магия казалась защитной оболочкой, а не оружием. — Кроме того, — продолжал Дамблдор, — рад сообщить, что мистер Хагрид, наш хранитель ключей и лесничий, в этом году займёт пост преподавателя Ухода за магическими существами. Оглушительный всплеск аплодисментов пронёсся по залу. Хагрид, весь красный от смущения, смахнул слезу в бороду и попытался улыбнуться, но улыбка вышла неуверенной. — И, наконец, — голос директора стал чуть тише, — хочу представить вам нового преподавателя Маггловедения, профессора Люпина. Тут уже раздался другой смех — не злой, но с оттенком иронии. Многие ученики обменялись многозначительными взглядами — третья замена за три года. Даже Гермиона усмехнулась, хотя тут же одёрнула себя. Люпин слегка кивнул, не пытаясь скрыть, что слышал шепотки. Он, похоже, не обижался. Однако Снейп, сидевший рядом, смотрел на него так, будто перед ним была не личность, а что-то низменное, вызывающее брезгливость. Его губы были сжаты, а глаза — прищурены, и выражение лица говорило о том, что он считает это назначение глубокой ошибкой. Когда же внимание Дамблдора сместилось, Беллатрикс повернула голову и снова посмотрела на Гермиону. Та почувствовала это почти физически — точно к горлу приложили холодный металл. Профессор не улыбалась. Её лицо оставалось неподвижным, но в этом взгляде было нечто большее, чем просто интерес. В нём было что-то… личное. И Гермиона, хоть и знала, что это невозможно, всё же почувствовала, как ладони стали влажными, и она незаметно стерла пот с пальцев о край мантии. — Что она на тебя так уставилась? — прошептал Рон, подаваясь вперёд. — Как будто ты ей задолжала сто галлеонов. — Не знаю, — сказала Гермиона, и голос её прозвучал чуть тише, чем она рассчитывала. — Наверное, просто смотрела. Но внутри у неё всё сжалось. Она прекрасно знала, что Беллатрикс Лестрейндж никогда просто не смотрит. И уж точно не кивает просто так. Следующие дни пронеслись с головокружительной скоростью. Едва ли Гермиона успевала толком запомнить, какой сегодня день недели, настолько плотно оказалась забита её учебная неделя. Ещё утром она поднималась раньше всех — когда в спальне девочек ещё стоял густой утренний полумрак, и окна, залитые туманом, походили на стекло в душной парилке. Затем — стремительный марш по лестницам, без шанса на лишние пять минут в Большом зале, и к первому занятию. Сначала прорицания — в душной башне у профессора Трелони, потом бегом вниз по извивающимся коридорам, чтобы успеть к магическим тварям с Хагридом. А дальше — после обеда — неожиданно занятия, которые, по мнению Гарри и Рона, просто не могли физически совпасть. В один день Гермиона уходила в сторону кабинета профессора Вектор, изучающего руны, а спустя несколько минут — как ни в чём не бывало — появлялась уже в компании, спешащей на Уход за магическими существами. Гарри поднимал брови, Рон хмурился, но Гермиона каждый раз отвечала, как под копирку, с лёгкой улыбкой и тоном, не терпящим дальнейших расспросов: — Мы с профессором МакГонагалл всё решили. И действительно: никто из преподавателей не высказывал недоумения, не задавал вопросов, а профессор МакГонагалл при этих словах обычно сжимала губы в тонкую полоску, что только добавляло веса словам Гермионы. Но всё равно — это не объясняло, как она могла быть на двух занятиях одновременно. Или почти одновременно. Особенно когда Рон с удивлением сказал однажды: — Я клянусь, ты сидела за моей спиной у Хагрида. А потом ты вошла в класс с Гарри и сказала, что только пришла! Это что, двойник? — Просто ты не очень внимательно следишь за происходящим, Рон, — сдержанно ответила Гермиона, даже не отрываясь от пергамента, в который аккуратно вписывала формулу какого-то сложного зелья. Но внутри она чувствовала напряжение, и оно росло. Её дни теперь были просчитаны до минуты, и даже малейшее отклонение от плана могло привести к хаосу. Она не жаловалась — никогда не жаловалась, — но вечером, когда возвращалась в спальню и закрывала за собой занавески балдахина, её руки дрожали, а сердце стучало так, будто она пробежала марафон. Временами её клонило в сон прямо над учебниками, но она заставляла себя читать дальше. Это было испытание. И она не собиралась его провалить. Профессор МакГонагалл дала ей маховик времени только после долгого разговора — очень серьёзного, наедине, за закрытой дверью кабинета, где были только они вдвоём и ничего, кроме строгого взгляда через очки в золотой оправе. МакГонагалл объяснила всё спокойно, но с жёсткой ясностью, как будто каждое слово было проверено трижды, прежде чем быть произнесённым. — Это огромная ответственность, мисс Грейнджер. Вы должны понимать: ни один ученик до вас не получал подобного разрешения. Министерство не одобряет необдуманного использования маховика времени. Я поручилась за вас лично. И если я хоть раз увижу, что вы используете его не по назначению… — Никогда, профессор, — сразу сказала Гермиона. — Я не буду. Только для учёбы. — Это не игрушка, — добавила МакГонагалл, но по глазам было видно, что она уже приняла решение. И всё же каждый раз, когда Гермиона брала в руки цепочку с крохотным песочным часом, спрятанным под мантией, у неё сжималось сердце. Не от страха. Скорее от осознания, как тонка грань между «нужно» и «можно». А ещё ей постоянно чудилось, что кто-то наблюдает. Иногда в библиотеке — взгляд со стороны старых шкафов, там, где полумрак особенно плотный и пыльная тишина вязнет в воздухе. Иногда на лестницах, когда она оборачивалась, а за ней никого не было. Но особенно часто — в коридоре третьего этажа, у кабинета Защиты от тёмных искусств. Профессор Лестрейндж преподавала иначе, чем кто бы то ни было. Она почти не повышала голоса, никогда не высказывала раздражения открыто, но в её словах всегда была угроза — неявная, но ощутимая. Когда она обращалась к ученику, тот чувствовал, что оказался под микроскопом. И хотя Гермиона знала, что не делает ничего неправильного, её охватывало странное напряжение, когда во время занятий Беллатрикс подходила ближе, будто бы случайно задерживая взгляд на ней на долю секунды дольше, чем следовало. — Странно она себя ведёт, — пробормотал Рон, когда они как-то возвращались с урока. — Будто всё время что-то проверяет. — Думаешь, у неё шпаргалка на всех нас? — хмыкнул Гарри. Гермиона промолчала. Она чувствовала, что у Беллатрикс совсем другой интерес. И этот интерес тревожил. Особенно теперь, когда дни закрутились в невыносимом водовороте расписания, уроков, домашних заданий и — что особенно раздражало — Прорицаний. С первого занятия с профессором Трелони Гермиона почувствовала, что терпеть это не сможет. Комната в башне была завешана полупрозрачными тканями, воздух пах приторным ладаном и чем-то душным, словно испорченными засахаренными лепестками роз. Профессор Трелони говорила тонким прерывистым голосом, наклонялась через чашки и бокалы, словно надгробные камни, и с пафосом изрекала предсказания, которые, по мнению Гермионы, не выдержали бы даже элементарной логики. — Это полный бред, — сказала она, когда они возвращались вниз по лестнице после первого же занятия. — Магия должна быть основана на знаниях, а не на этих театральных вздохах и «я вижу… туманную тень на горизонте». — Ну, может, она и правда что-то видит, — неуверенно возразил Гарри, потирая пальцем край уха. — Она ведь про меня сказала… про смерть. — Тебе это показалось, — отрезала Гермиона. — Она каждую осень кому-то это говорит. Статистика, Гарри. Её просто никто не проверяет. Рон шёл рядом, всё ещё озираясь на узкие окна башни. — А что, если правда? Ты же сам говорил — видел эту чёрную собаку. Может, это и есть Грим. Гарри вздрогнул. С тех пор как он впервые увидел ту тень у дома Дурслей, этот образ не покидал его. Собака — огромная, чёрная, с глазами, сверкающими в темноте, как угли. Она появилась снова во «Флориш и Блоттс», мелькнула в Косом Переулке, а теперь ещё и в чайных листьях Трелони. Он не знал, что пугало сильнее — её обличённое в псевдопророческие слова поведение или то, что страх медленно начинал просачиваться внутрь него. — Это просто собака, — повторила Гермиона. — Или твоё воображение. Учитывая, через что ты прошёл, Гарри, неудивительно, что тебе что-то мерещится. Он не ответил. А Гермиона всё думала о том, сколько ещё недель ей придётся терять время на эти «видения» в затхлом кабинете под траурные завывания преподавателя. К счастью, остальные уроки были насыщенными и в большинстве случаев интересными. Особенно занятия у профессора Лестрейндж, которые с каждым разом становились всё напряжённее. Беллатрикс больше не ограничивалась теорией. Она заставляла их практиковать защитные заклинания в движении, часто внезапно меняя обстановку или бросая неочевидные вызовы. Студенты выходили с её уроков вымотанными, но и… насторожённо вдохновлёнными. Она была страшна, но завораживающе убедительна. Даже Малфой — несмотря на то что Беллатрикс приходилась ему тетей — начал вести себя в её присутствии иначе. Но Гермиона заметила, что при ней он избегал слишком острых высказываний, и не зря. Это произошло в среду, после зельеварения. Гермиона с Гарри и Роном проходила по коридору, и вдруг Драко, окружённый Крэббом и Гойлом, громко заявил: — Грязнокровка, всё туда же — выслужиться перед всеми, кто выше по крови и знаниям. Прямо как верная библиотечная крыса. Рон остановился, побледнел, Гарри потянулся к палочке, но Гермиона только сузила глаза. Она знала, что отвечать словами — бессмысленно. Но неожиданно за их спинами раздался холодный голос: — Драко. Тот вздрогнул и обернулся. Профессор Лестрейндж стояла в нескольких шагах позади, как будто возникла из воздуха. Пальцы в перчатках чуть дрожали, а в голосе не было ни капли раздражения — только ледяное спокойствие. — Ты забыл, чему я тебя учила, когда ты был совсем маленьким? Малфой опустил голову. Даже Крэбб и Гойл растерянно переглянулись. — Уважение, — продолжила она. — Начинается не с крови. Оно начинается с ума. А ты, Драко, сейчас выглядел так, будто ума тебе не достаёт вовсе. Она не повысила голос. Но от этих слов воздух в коридоре стал ощутимо гуще. Беллатрикс не ждала ответа. Просто обошла их и скрылась за поворотом, оставив после себя лёгкий аромат кардамона и кожаного жара. Рон выдохнул первым: — Она его размазала. Прямо в порошок. — Слава Мерлину, — пробормотал Гарри. А Гермиона… Гермиона почувствовала странное. Это было похоже не на благодарность, не на облегчение, а на растущее, непрошеное внимание, которое Беллатрикс, казалось, теперь уже даже не пыталась скрывать. Через пару дней произошёл ещё один неожиданный эпизод. Они вновь возвращались из башни, и Гермиона, не в силах сдерживаться, снова жаловалась на Трелони: — Это даже не преподавание. Это спектакль с платками, чайными листьями и головной болью. Я уже чувствую, что тупею от одного запаха её благовоний! — Лучше не говори так слишком громко, — фыркнул Рон. — А то она предскажет тебе смерть уже в следующий понедельник. — Или проклятие трижды в день, — добавил Гарри. — О да, и пусть оно будет в форме «зловещего пятна на астрологической карте»! Гермиона рассмеялась, но внезапно замолчала. Они заметили, что кто-то приближается. Из бокового коридора появилась профессор Лестрейндж. Она шла быстро, как всегда — будто знала точное количество шагов до своей цели. Когда поравнялась с ними, вдруг остановилась и повернула голову. — Я вас понимаю, мисс Грейнджер, — сказала она. Голос был тихим, но звенел отчётливо. — Прорицания — самый бездарный предмет из всех. Сплошное шарлатанство. С этими словами она пошла дальше, каблуки её глухо стучали по каменному полу. Гарри с Роном переглянулись, а Гермиона стояла, будто ей только что вручили медаль за здравомыслие. — Вот это да, — наконец сказал Рон. — Никогда не думал, что она может быть… на нашей стороне.

***

Погода с утра была пасмурной, воздух — сырой, будто ночь оставила после себя плёнку прохладного тумана, не успевшую испариться даже к позднему утру. Гермиона натянула мантию потуже, пряча руки в рукавах, и посмотрела вперёд, где Гарри и Рон шагали вперёд с заметной неохотой. Их ждало первое практическое занятие по Уходу за магическими существами с Хагридом, и несмотря на то, что все трое действительно любили старого лесничего, никто из них толком не знал, чего ждать от этого нового формата уроков. Особенно после того, как Хагрид заикнулся, что «подготовил что-то грандиозное». Коридоры Хогвартса уже опустели, звенели только отдельные шаги, догоняющие свою группу. Ребята, кто спускался из библиотеки, кто торопился от башни прорицаний — все направлялись к краю леса, где собиралась группа третьекурсников. Смешанные факультеты, как всегда: Гриффиндор вместе со Слизерином. Гермиона поежилась. Она не любила такие объединения. Каждый раз это грозило лишней нервотрёпкой — слишком уж много язвительных замечаний, перешёптываний, а в последнее время и откровенных провокаций от слизеринцев. Они вышли на лужайку перед Запретным лесом и заметили, что Хагрид уже ждёт. Он стоял возле ряда невысоких заборчиков, ограждающих что-то покрытое плотной серой тканью. При их приближении он взмахнул рукой и радостно крикнул: — О, вы вовремя! Давайте, ребятки, подходите поближе, не бойтесь. Гарри подошёл первым, Рон — чуть позади. Гермиона молча встала рядом. Она заметила, как Хагрид волновался: потирал руки, тяжело дышал, как всегда, когда чувствовал, что на него смотрят. — Сегодня у нас особенный урок, — начал он. — Покажу вам потрясающих существ. Но сначала… кое-что важное. Надо проявить уважение. Эти создания гордые, понимаете? Им важно, чтоб вы вели себя правильно. Он снял ткань с загонов, и воздух наполнился звоном металла, будто кто-то встряхнул охапку тонких цепей. Под тканью скрывались гиппогрифы. Они стояли поодаль друг от друга, мерно покачиваясь, с блестящими перьями и затаённым взглядом жёлтых глаз, в которых отражалось небо. Огромные, сильные, гибкие. Хагрид объяснял, как нужно поклониться и ждать ответного поклона — не лезть без спроса. И что, если гиппогриф отвернётся, нужно немедленно отступить. — Никогда не оскорбляйте их, — строго сказал он. — Когти у них длиной в фут. И они запоминают тех, кто был груб. Сначала никто не решался. Гермиона заметила, как Пэнси Паркинсон спряталась за спину Малфоя, а Теодор Нотт что-то пробормотал о том, что такие уроки — «вредное влияние гриффиндорской сентиментальности». Гарри шагнул вперёд первым. Он выбрал того, которого Хагрид назвал Клювокрылом. Серебристые перья на крыльях гиппогрифа отливали сталью, он стоял высоко, подняв голову, и пристально смотрел на Гарри. Гермиона затаила дыхание. — Молодец, Гарри, — одобрил Хагрид, когда Клювокрыл медленно и величественно склонил голову. — Можешь подойти. А теперь погладь его по шее — да, вот так. Несколько учеников, воодушевлённые, тоже подошли к другим гиппогрифам. Некоторые даже прокатились на их спинах под присмотром Хагрида. Гермиона сдержанно наблюдала — её внимание всё ещё не отпускал тот странный разговор с профессором Лестрейндж. Казалось, он оставил невидимую отметину в её мыслях. И как раз в этот момент, когда атмосфера на поляне, казалось, чуть разрядилась, из-за деревьев вышли Малфой, Крэбб, Гойл и ещё двое слизеринцев, все — в чёрных мантиях с капюшонами, натянутыми на лица. Они шли молча, ровно, как строевой отряд, и только приблизившись к группе, разом вскинули руки, сделав характерное резкое движение. Слева и справа послышались вскрики — кто-то даже отшатнулся. — Дементоры! — хмыкнул Крэбб сдавленным голосом. — Осторожно, Поттер, не падай в обморок. Рон прищурился: — Да что с вами не так, а? Гарри побледнел, но шагнул вперёд, доставая палочку. — Ты совсем идиот? — рявкнула Гермиона, и её голос прозвучал так резко, что слизеринцы замолкли. Малфой ухмыльнулся: — О, грязнокровка, неужели ты правда испугалась? — Я испугалась? — Она рванулась вперёд, не думая. — Ты просто трус, Малфой. Прятаться за мантией и пародировать дементора? Это так по-слизерински — дёшево и жалко! Рон и Гарри одновременно схватили её за руки, едва не на бегу, оттаскивая назад, пока Гермиона, тяжело дыша, не вывернулась, и сама не шагнула прочь. — Не сейчас, — пробормотал Гарри ей в ухо. — Не трать силы на него. И только Гермиона вновь собралась с мыслями, как Малфой, словно в подтверждение собственной глупости, шагнул вперёд к Клювокрылу и усмехнулся: — Ну и глупый зверь. И зачем нам такое учить? Всё произошло слишком быстро. В следующее мгновение гиппогриф взметнулся, взмахнув крыльями, когти блеснули, и лишь быстрая реакция Хагрида спасла Драко от серьёзных последствий. Он успел схватить Клювокрыла за повод, оттолкнуть его и одновременно заслонить Малфоя собой. Тот упал на землю, вскрикнув — на его руке расползалась красная полоса, рваная, как след от когтя. — Что я говорил?! — прорычал Хагрид, с трудом сдерживая Клювокрыла. — Что я говорил, Малфой?! Ты оскорбил его! Малфой выругался и прижал руку к груди, стонущий. Но в его глазах было не столько боль, сколько злоба. Он знал, что сам виноват. — Я всё расскажу отцу, — процедил он, срываясь на визг. — Вас всех отстранят. Но никто не ответил. Гермиона смотрела, как Хагрид аккуратно ведёт Клювокрыла обратно в загон, приговаривая ему что-то успокаивающее. В её груди колотилось, и не только от пережитого — она видела, как дрожала рука Гарри, когда он оттаскивал её прочь. И она знала: он не притворяется. Он действительно испугался. Не гиппогрифа, не Малфоя, а той самой тени, которая следовала за ним — в голове, в чае, в книгах и в темноте. Хагрид осторожно приподнял Драко на руки, словно боялся причинить ему ещё большую боль, хотя в глазах лесничего плескалось не столько сочувствие, сколько досада. Он сердито бормотал себе под нос, едва не спотыкаясь на мягкой траве у кромки леса: «Сколько раз говорил, не лезьте, если не знаете… да что ж ты, как ребёнок… глупый, самонадеянный, да не цапнул бы тебя, если б не болтал языком…» Драко, притихший и бледный, уткнулся лбом в руку Хагрида, крепко прижимая раненую кисть ко второй, и лишь изредка стонал. Его не было жалко — и Гермиона, и многие остальные видели: Малфой сам напросился. Но всё же, когда они шли обратно к замку, шаг за шагом, напряжённые молчанием, в воздухе витала тревога. Малфой не простит. И не забудет. И уж точно воспользуется этим случаем, чтобы натравить кого-то из своих. Гарри шёл рядом, глядя вперёд невидящим взглядом, Рон насупился и пинал носком ботинка комки земли. Только Гермиона, замыкая троицу, время от времени оглядывалась через плечо, будто старалась удержать что-то в памяти — не столько сам инцидент, сколько то, как Хагрид защищал Клювокрыла. Как кричал на Малфоя с глухой, пронзительной злостью в голосе. Он был добряком, но, если его довести — особенно, когда речь шла о волшебных существах — превращался в яростного защитника. Дальнейшие дни текли с едва уловимым напряжением. Малфой не появлялся на занятиях, и каждый раз, когда кто-то из учеников пытался вставить шутку про гиппогрифа или перевязь на руке Драко, слизеринцы молча косились в ответ. Гермиона чувствовала, как натягиваются нити тревоги — тонкие, как волос, незаметные на первый взгляд, но ощутимые каждым фибром. Особенно — на уроках Защиты от тёмных искусств, где профессор Лестрейндж продолжала сохранять холодную отстранённость и всё же иногда… иногда её взгляд останавливался на Гермионе на долю секунды дольше, чем нужно. И в этой доле секунды было нечто — не просто интерес, а напряжённая оценка. Словно профессор рассматривала карту, где Гермиона — одна из самых сложных точек. И всё же, на фоне всего этого, быт продолжал идти своим чередом. Учёба становилась всё более насыщенной, и Гермиона всё чаще ловила себя на том, что едва успевает приходить в себя между занятиями. Иногда она чувствовала лёгкую тошноту от времени: когда день длился дольше, чем должен был, когда она успевала прослушать лекцию по прорицаниям, спуститься к травологии и оказаться снова в кабинете чар — всё в пределах одного дня. Иногда, вечером, сидя у камина в гриффиндорской гостиной, она чувствовала, как веки наливаются тяжестью, как за спиной тянется еле уловимая нить прошлого часа — почти физически, как будто ей приходилось нести два веса сразу. Гарри и Рон этого не замечали. Гарри был захвачен всё более навязчивыми мыслями о той чёрной собаке, которую он теперь уже почти регулярно видел: то мельком за окнами Хогвартса, то во сне, то в чашке на уроке прорицаний. Гермиона, разумеется, ни на секунду не придавала этим «знамениям» значения. Считала это чистым совпадением. Но Гарри всё больше замыкался в себе. Он говорил об этом кратко, как будто боялся признаться в собственной тревоге, но Гермиона видела, как он ёжится, когда рядом догорал огонь, и как задерживает взгляд на тенях в углу комнаты. Рон же был занят другим. В последнее время он стал раздражённым, вспыльчивым, и особенно — в общении с ней. Всё началось с мелочей: он стал отвечать отрывисто, закатывал глаза, когда Гермиона делала замечания по домашним заданиям. Она пыталась не обращать внимания, списывая всё на обычную подростковую раздражительность, но в один из вечеров, когда Живоглот вновь попытался поймать Коросту — и на этот раз чуть было не сцапал — случилось то, что зрело уже давно. — Убери его, Гермиона! — закричал Рон, отскакивая от кресла. Короста спасался бегством, шмыгнув под диван, а Живоглот, тяжело дыша, устроился у его подножья, лениво поигрывая хвостом. — Он просто играет, — начала она, вставая, но Рон уже повернулся к ней, злой и красный. — Это не игра, когда твой кот каждый день охотится на моего питомца! Она и так еле живая, а теперь ещё этот жирный ком шерсти с когтями! — Не называй его так! — вспыхнула Гермиона. — Он не виноват, что Короста ведёт себя, как… как дичь. Это инстинкт. У котов они есть. — А у тебя есть мозги? Или ты думаешь, что это нормально — защищать животное, которое чуть не прикончило чью-то домашнюю крысу?! В комнате стало тихо. Даже Гарри, сидевший за шахматной доской, медленно отложил фигуру. Гермиона сделала шаг назад, не веря, что Рон так на неё кричит. — Знаешь, — сказала она тихо, стараясь не дать голосу дрогнуть, — может, если бы ты заботился о своей крысе не только тогда, когда нужно поругаться с кем-то, Короста бы не попала под удар. — Да пошла ты, — бросил Рон и вышел из гостиной, хлопнув портретом с таким размахом, что Полная Дама возмущённо буркнула что-то о манерах. Гермиона осталась стоять, прижав руки к бокам, и лишь спустя минуту почувствовала, как внутри всё сжалось. Живоглот запрыгнул к ней на колени, тёрся, замурлыкав, но она не реагировала. Гарри посмотрел на неё с сочувствием, но ничего не сказал. И правильно — она бы не выдержала сейчас ни жалости, ни утешений. Позже, в своей комнате, задвинув занавески и проверив, что никто не заглянет, она осторожно достала из складки мантии тонкую цепочку и подняла маховик времени. Он казался ледяным на ощупь, как будто впитал в себя напряжение прошедшего дня. Через некоторое время убрав его под мантию, Гермиона позволила себе несколько глубоких вдохов и выдохов. Она понимала: завтра будет новый день, с новыми уроками, с новыми лицами и, возможно, с новыми вопросами, которые опять останутся без ответов. Как и всегда в последнее время, следующее утро принесло собой тяжёлую тишину между ней и Роном. За завтраком он не сказал ни слова, уставившись в кашу, как будто в ней можно было прочитать судьбу. Гарри пытался вести себя, как обычно: шутил, комментировал, делился мыслями о предстоящем уроке Защиты от Тёмных Искусств, но и он заметно поглядывал то на одного, то на другую. Гермиона старалась не встречаться взглядом с Роном, но всё равно чувствовала, как он хмурится каждый раз, когда Живоглот спокойно запрыгивал к ней на колени. Урок был назначен в одной из пустующих комнат на третьем этаже — просторной, с заколоченными окнами, где вместо привычного света факелов отражения прыгали по стенам от огромной лампы, зависшей под потолком. Скамейки стояли вдоль стен, посреди комнаты — старый платяной шкаф, чуть подрагивающий, будто внутри кто-то шептался или ворочался. — Сегодня у нас практика, — сказала профессор Лестрейндж, появившись в дверях с точностью до секунды. Её голос был ровным, негромким, но с такой чёткой интонацией, что в комнате моментально воцарилась тишина. — Кто из вас знает, что такое боггарт? — Это… э-э… — начал Невилл, подняв руку и сразу же опустив её, когда понял, что заговорил. — Он… это существо, которое принимает форму того, чего человек больше всего боится. — Верно, — кивнула Лестрейндж и прошлась мимо скамей, её каблуки мягко ступали по дощатому полу. — Оно не имеет формы, поэтому принимает страх, самый живой в вашей памяти. И его сила — в этом. Сегодня ваша задача — заставить страх выглядеть смешно. Сказать: «Риддикулус» и представить, как этот облик меняется, теряя силу. Мы поработаем с ним по одному. Остальные будут наблюдать и учиться. Она повернулась к шкафу. Мгновение стояла, глядя на него, будто оценивая не только содержимое, но и тех, кто сидел за её спиной. — Мистер Долгопупс, вы пойдёте первым. Невилл вздрогнул. Гермиона, сидевшая рядом с ним, видела, как у него дрожат руки. Лицо побледнело, и казалось, что даже воздух вокруг него стал плотнее, как перед грозой. — П-профессор… — прошептал он. — Может, кто-нибудь другой… — У вас получится, — произнесла Лестрейндж, и в её голосе не было ни капли поощрения. Но и насмешки тоже не было. Он был ровный, как гранит. — Подойдите. Невилл поднялся, ноги его подрагивали. Он медленно подошёл к шкафу, Лестрейндж стояла за его спиной, не касаясь, но будто удерживая. Вся группа притихла. Гермиона следила за ним, сжав пальцы в кулаки. Её сердце стучало, словно предчувствуя, что будет. Когда Лестрейндж взмахнула палочкой — замок щёлкнул. Дверца шкафа медленно распахнулась. Из тени вышла фигура женщины. Высокая. В чёрном. С теми же волосами, те же глаза. Это была она. Беллатрикс. Только искажённая, как в кошмаре. В глазах — бешенство, на губах — кривая усмешка. Гермиона сжалась, но не от страха. Она перевела взгляд на Лестрейндж — та стояла абсолютно спокойно, и взгляд её не колебался. Невилл застыл. Он не кричал, но весь сжался, как перед ударом. — Риддикулус! — выкрикнул он наконец, и голос его дрогнул. Боггарт качнулся. На миг — ничего не изменилось. А потом — фигура Лестрейндж в чёрном вдруг получила на голову громадную розовую шляпу с перьями, начала фыркать, хихикать, спотыкаться о собственные каблуки. Кто-то хихикнул. Кто-то зажал рот. Смех сорвался у Лаванды. Боггарт втянулся назад, дверь хлопнула. Невилл стоял в оцепенении. Лестрейндж посмотрела на него и произнесла сдержанно: — Следующий. Он молча пошёл к скамье, Гермиона едва коснулась его плеча, когда он сел. Он вздрогнул. И больше не смотрел на преподавателя. Гарри сидел, слегка наклонившись вперёд, словно готов был в любой момент встать, и глядел на шкаф с таким выражением, будто ему хотелось подойти и заглянуть внутрь, не дожидаясь разрешения. Лестрейндж продолжала вызывать учеников одного за другим, не меняя интонации, не повышая голоса. Она стояла у стены, чуть в стороне от шкафа, с палочкой в руке, скрестив руки на груди. Иногда делала шаг вперёд, если кто-то запинался или мешкал, но ни разу не прокомментировала, не помогла, не утешила. Только наблюдала — почти не мигая, будто оценивала что-то глубже слов и действий. Когда подошла очередь Гарри, он встал так стремительно, что табурет за его спиной покачнулся. Его глаза блеснули — не от энтузиазма, скорее от внутреннего напряжения. Он уже открыл рот, но Лестрейндж прервала его движением руки. — Поттер, — сказала она тихо, но в классе это прозвучало как команда. — Вы не участвуете. Он застыл. — Но… почему? — Потому что, — её взгляд был холодным, но в нём не было высокомерия, — вы — переменная величина. Ваша боязнь, вероятнее всего, станет общим страхом. А значит, её форма нарушит учебный процесс. — Я бы справился, — упрямо сказал Гарри, и Гермиона, наблюдая со своего места, увидела, как напряглись его плечи. — Верю, — ответила Лестрейндж, и это слово, произнесённое без улыбки, но и без издёвки, прозвучало неожиданно искренне. — Но есть вещи, с которыми сражаются в одиночестве. Не на уроке. Она повернулась. — Мисс Браун. Лаванда с трудом оторвалась от Рона, к которому наклонялась в полушёпоте, и встала, поправляя форму. Её боггарт принял облик исполинской мертвой змеи, и та, сдавленно вскрикнув, превратила её в живого плюшевого тапка, за что тут же сорвала шквал смеха. Вскоре очередь дошла почти до всех. Гермиона сидела, скрестив руки, прислонившись спиной к каменной стене, и внутренне готовилась. Она знала, что выйдет. Хотела. Нет — должна была. Не потому, что жаждала признания, а потому что больше не могла оставаться наблюдателем. Её перфекционизм взывал к действию. Она уже даже прикинула, что может появиться из шкафа. Возможно, профессор МакГонагалл, говорящая, что Гермиона провалила экзамены. Или родители, отворачивающиеся, потому что она ведьма. Или… — Грейнджер, нет, — прозвучал голос. Лестрейндж смотрела прямо на неё, и в этой остановке не было упрёка. Скорее — нечто странное, будто приглашение откладывалось. — Простите? — переспросила Гермиона, выпрямившись. — Вы не пойдёте. У вас, как и у Поттера, страх не локальный, а системный. Вы представляете провал, а не конкретику. Это затруднит задачу. — Но… — начала она, но Лестрейндж, не дожидаясь, перевела взгляд. — Финч-Флетчли. Джастин с виноватым видом поднялся и прошёл вперёд, но Гермиона всё ещё смотрела на Лестрейндж, сдерживая раздражение. Она не была ребёнком. Она справилась бы. Её разум требовал логичного объяснения, и, черт возьми, у неё была палочка. Она хотела участвовать. После занятия, когда ученики потянулись к выходу, возбуждённо перешёптываясь, Гарри, поравнявшись с Гермионой, пробормотал: — Это нечестно. Она просто не хочет, чтобы мы показали, на что способны. — Или… — сказала Гермиона тихо, — она не хочет, чтобы мы увидели, чего на самом деле боимся. Гарри не ответил, только пожал плечами. Они шли по коридору, и впереди Рон переговаривался с Дином, как будто ничего не произошло. Он даже не оглянулся. Гермиона почувствовала, как что-то снова зашевелилось в груди — не злость, не обида, а скорее… усталость от того, что всё сложнее говорить с теми, кто раньше понимал с полуслова. Позже, в библиотеке, она попыталась сосредоточиться на эссе по трансфигурации — три пергаментных листа об ограничениях частичного преобразования неживого в живое. Тема интересная, но слова путались. Маховик времени давал о себе знать: день был слишком длинным, и глаза уже почти слипались. Она старалась держать лицо нейтральным, даже когда мадам Пинс прошла мимо и покосилась на неё — слишком уж Гермиона часто здесь появлялась. Слишком часто для одного расписания. Под вечер, вернувшись в гостиную, она обнаружила Гарри и Рона за шахматами. Рон сидел, наклонившись над доской, с такой сосредоточенностью, будто решал судьбу сражения, и даже не заметил, как она вошла. Гарри кивнул ей слабо, но тоже ничего не сказал. Гермиона подошла к креслу у окна и села, разложив тетрадки. Живоглот вскоре запрыгнул к ней, улёгся, урча, и она почувствовала, как в ней растёт ком — не страха, не тревоги, а чего-то сложнее. Она не могла избавиться от ощущения, что и в этой комнате, и в этой школе есть что-то, чего они не видят. Что даже когда всё кажется на своих местах, вокруг скользят линии, незримые, но ощутимые. Она ощутила их особенно чётко на том уроке, когда Лестрейндж не дала ей шагнуть вперёд.

***

Хэллоуин в этом году наступил с привычной пышностью. В замке пахло тыквенными пирогами и пряным горячим сидром, коридоры украшали резные фонари, светящиеся изнутри, а у потолков Большого зала парили тыквы, светлячки и бумажные летучие мыши. Ученики были возбуждены, переодевались, хохотали, обсуждали шутки Фреда и Джорджа, которые на этот раз задумали что-то особенно оглушительное. Даже Рон, наконец, начал вести себя более-менее как обычно — бурчал, спорил с Гарри по поводу состава праздничного пудинга и, по крайней мере, не избегал Гермиону открыто. Она отметила это с осторожным облегчением, хотя к норме их отношения явно ещё не вернулись. Но хоть разговаривали. Праздничный ужин закончился поздно, и, когда ученики стали возвращаться в башни своих факультетов, коридоры ещё некоторое время гудели от голосов. Гермиона шла позади Гарри и Рона, натянув шарф потуже, потому что в замке заметно похолодало. Живоглота она оставила у камина — там было тепло, и он слишком вальяжно растянулся, чтобы его тащить. Свернув за угол, они почти дошли до портрета Полной Дамы, как вдруг услышали шум — суетливые шаги, потрясённые голоса. Гарри ускорил шаг, Рон — за ним, и Гермиона пошла следом, чувствуя, как внутри всё сжалось. Они вышли на площадку перед входом в гостиную и замерли. Толпа учеников столпилась у портрета, и там, где раньше висела рама с Полной Дамой, зияла пустота. Холст был разодран, потрёпан, словно когтями. Несколько старшекурсников стояли бледные, сбившиеся в кучку, кто-то всхлипывал. Лаванда держала руку у рта, Парвати обнимала её за плечи, а один из учеников Когтеврана пытался объяснить что-то профессору Флитвику. Гермиона вжалась в стену, сердце застучало громче. В воздухе чувствовалось что-то странное — не просто страх, не паника, а холод. Холод, знакомый до дрожи, как тот, что исходит от дементоров. — Что… что случилось? — прохрипел Рон, но ему не ответили. В этот момент раздался голос — негромкий, но властный: — Разойдитесь. Лестрейндж появилась на площадке, как будто из тени. Чёрное платье подолом едва касалось пола, перчатки до локтя, волосы стянуты в строгий хвост. Она прошла сквозь толпу, как сквозь воду, и встала перед разодранной рамой, не дотрагиваясь, просто смотрела. Гарри стоял рядом с Гермионой, напряжённый, прищуренный. Потом, почти одновременно, подошли профессор МакГонагалл и Дамблдор. — Кто-нибудь видел, что произошло? — тихо спросил директор. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась тревога. — Полная Дама убежала, — сообщил Флитвик, подходя. — Один из портретов сообщил. Сейчас она прячется — кажется, за третьей лестницей, за гобеленом с одноглазым гоблином. — Она что-то сказала? — Лестрейндж повернулась к нему. — Только одно, — кивнул профессор. — Сириус Блэк. Гарри замер. Рон перевёл на него взгляд, затем — на Гермиону. Она, несмотря на внутреннюю дрожь, стояла неподвижно, наблюдая за происходящим. МакГонагалл побелела. Дамблдор кивнул, словно только подтвердил то, что уже и так знал. — Боюсь, теперь это неоспоримо, — проговорил он. — Он был здесь. Он проник в замок. — И пытался попасть в гриффиндорскую гостиную, — добавила Лестрейндж. Она говорила медленно, точно подбирая каждое слово, и в этот момент повернулась к Дамблдору, чуть склонив голову: — Я настаиваю на немедленном усилении охраны. Дементорами. По периметру башен. В том числе — Гриффиндора. — Беллатрикс… — начал Дамблдор. — Он не остановится, — перебила она. — Он прошёл сквозь охрану. Он знает, где искать Поттера. Гарри вздрогнул, и Гермиона увидела, как его рука сжалась в кулак. Она хотела дотронуться до него, но не решилась. — Мы обязаны поставить безопасность учеников выше всего остального. Пусть дементоры встанут ближе к замку. И у башни. — Профессор… — вмешалась МакГонагалл, но Лестрейндж уже отвернулась. Она не повышала голос, но тембр стал холоднее. — Сегодня он не добрался до мальчика. Но завтра? Дамблдор промолчал, и это молчание Гермиона запомнила особенно остро. Как будто на весах вдруг оказалось что-то большее, чем просто безопасность. Они так и не вернулись в гостиную той ночью. Всех гриффиндорцев отвели в Большой зал, на раскладные кровати, и, несмотря на сонливость, никто толком не уснул. Жужжание голосов не стихало до самого рассвета. Гарри не произнёс ни слова, лежал на спине, глядя в потолок. Рон ворочался, и только Гермиона, закутавшись в плед, мысленно перебирала всё, что слышала. Сириус Блэк. Он был в замке. Он был в нескольких шагах от них. Она вспомнила, как Гарри говорил, что его видели у хогсмидского леса. Как он рассказал про чувство, будто кто-то за ним следит. И теперь это стало явью. Гермиона взяла себя за запястье, чтобы не трястись, стараясь не вспоминать, как Лестрейндж смотрела на Гарри в тот момент. Словно знала, что именно это нужно ему услышать. Словно сама подталкивала. И в её голосе был не испуг, не тревога, а решение. Как будто всё шло так, как она рассчитывала. Маховик времени, аккуратно спрятанный в складках, лежал на ключице, как напоминание: ты живёшь дважды. И чем дальше, тем сложнее помнить, где реальное утро, а где вторичное. Кто смотрит на тебя впервые, а кто уже видел тебя в другом времени. И не случалось ли, что кто-то смотрит слишком внимательно, потому что видел оба. Утро следующего дня началось сумбурно. Гермиона опоздала — впервые за всё время в Хогвартсе. Маховик не сработал как надо: цепочка зацепилась за застёжку мантии, и вместо того, чтобы отмотать время на сорок минут назад, она сделала полный оборот с запаздыванием. Ей пришлось бежать по коридору, обгоняя завтрак, и ворваться в класс маггловедения, когда дверь уже была закрыта. Она запыхалась, на ходу поправляя пуговицы и натягивая мантию. И только когда дверь отворилась, она осознала, что что-то не так. Люпина не было. Его стула — не было. Его уютного беспорядка, чашки с ромашковым чаем, стопки потрёпанных книг, закладок и заметок — ничего. На его месте стоял профессор Снейп. Чёрная мантия, словно выточенная из тени, как всегда идеально выглаженная. Палочка — как продолжение руки. И выражение лица — брезгливо-сдержанное, как будто ему поручили подмести грязный подвал. — Мисс Грейнджер, — медленно произнёс он. — Какая неожиданность. Обычно вы — воплощение пунктуальности. Гермиона почувствовала, как кровь бросилась в лицо, но промолчала. Вошла, опустив голову, и прошла к своему месту рядом с Гарри. Тот сдвинул брови, но ничего не сказал. Рон сзади присвистнул едва слышно, когда Снейп повернулся к доске. — Профессор Люпин болен, — сухо объявил Снейп, и в голосе его ни на секунду не прозвучало сочувствие. — А так как я, по неясной причине, обязан временно заменить его, мы перейдём к действительно интересным аспектам предмета, а не будем терять время на псевдонаучные глупости, вроде «значения электричества» или «пластмассовых ложек». Он повернулся и резко взмахнул палочкой. На доске каллиграфически чётко появилось: «Маггловское мировоззрение как патология магического сознания: тезисы». Класс замер. Кто-то икнул. Дин с удивлением поднял брови. Парвати шепнула что-то Лаванде, та прыснула. Гермиона сжалась, как от пощёчины. Не то чтобы она ожидала, что Снейп будет преподавать маггловедение в духе прогресса, но это… было оскорбительно. В лоб. Без всякой завуалированности. — Итак, — продолжал Снейп, не оборачиваясь, — в маггловском обществе существует удивительное количество предрассудков, вызванных их врождённой неспособностью чувствовать магию. Они склонны объяснять непознанное суеверием, абсурдной наукой и… психологией. Сегодня мы изучим парадокс под названием «маггловская рациоцентричность». Он говорил долго. Слова его были точны, но резки, как если бы он рвал ткань. Ни единой улыбки. Ни тени участия. К концу урока половина класса сидела с покрасневшими ушами. Особенно слизеринцы — те наблюдали за происходящим с особым злорадством. Гермиона чувствовала их взгляды, словно щепки, летящие в спину. Но она писала. Не пропустила ни слова. Даже когда Снейп обронил: — Любопытно, как именно магглорожденные волшебники усваивают такие темы. Скажите, мисс Грейнджер, вы считаете, что маггловское воспитание может формировать магические способности? Или вы предпочитаете отрицать свою биологию? Класс выжидательно притих. Гермиона подняла голову, ровно встретила его взгляд. — Я считаю, что магия — это не принадлежность по рождению, а часть человека. И что происхождение не определяет способности. Голос её не дрожал. Она сказала это тихо, но уверенно. Снейп усмехнулся. — Удивительно трогательная уверенность, — отрезал он. — Посмотрим, как она выдержит практику. Он отпустил их позже обычного. Гермиона вышла с прямой спиной, сжимая пергамент, на котором уже начала черновик — несмотря на унижение, она не позволяла себе быть неподготовленной. На следующий день, как и по расписанию, был урок Защиты от тёмных искусств. Гермиона вошла в класс одной из первых. Комната, как всегда, была полутемной, с узкими окнами, в которых колыхались тени. Лестрейндж стояла у кафедры, как статуя: неподвижная, строгая, вся в чёрном. На ней было платье в тонкой коже, почти матовой, плотно облегающее тело, и высокие перчатки. Волосы собраны в высокий узел. Ни одного лишнего жеста. Только взгляд — тяжёлый, как металл, и такой же острый. Когда ученики расселись, она обвела класс глазами и начала: — Сегодня — тема, которую большинство преподавателей старается обходить. Возможно, из страха. Возможно, из нежелания называть вещи своими именами. Оборотни. Несколько учеников переглянулись. Невилл втянул голову в плечи, Дин шевельнулся. Гермиона положила руку на край стола. Гарри чуть привстал, как будто хотел что-то спросить, но Лестрейндж уже продолжала, не давая перебить. — Не путать с анимагами. Анимагия — это трансформация по воле, подконтрольная, изучаемая. Оборотничество — проклятие. Состояние, в котором разум отступает, оставляя место зверю. И да, несмотря на романтические вымыслы некоторых писак, оборотень в ночи — это не благородный страдалец. Это хищник. Опасный, неуправляемый, смертельно заразный. — Но… — начал кто-то, Лестрейндж медленно повернула голову. В классе сразу стало тише. — Оценки по дисциплине будут снижаться за любые вмешательства в урок. Мы обсуждаем тему. Она вернулась к доске и написала: «Структура оборотничества. Стадии трансформации. Поведенческая динамика». Затем — чётко, без паузы: — Эссе. Шесть страниц. Пергамент, стандартным почерком, цитаты из «Трактата по метаморфозной проклятийной магии» и «Сборника ночных форм». Сдать — в понедельник. — Шесть? — вырвалось у Рона. Он сидел, широко раскрыв глаза, и, кажется, почти уронил перо. — Да, Уизли, — произнесла Лестрейндж, не повернувшись. — Шесть. И если вы будете ныть, станет десять. До конца урока никто не проронил ни слова. Только скрип пера Гермионы по пергаменту, когда она начинала составлять план. У неё было мало времени. У неё всегда было мало времени. Потому что каждый её день жил дважды. И если она не будет внимательна, кто-то обязательно заметит. Когда прозвенел колокол, и ученики начали собираться, Лестрейндж убрала палочку, словно шпагу в ножны, и направилась к двери. Её каблуки тихо стучали по каменному полу, и, проходя мимо Гермионы, она замедлила шаг, бросив взгляд, в котором не было ни угрозы, ни доброжелательности — лишь холодный интерес. Никакой улыбки. Никаких слов. И всё же Гермиона чувствовала: её заметили. — Это безумие, — прорычал Рон, едва они вышли из класса. — Шесть страниц про оборотней! Она думает, мы что, библиотекари? — Это просто задание, Рон, — сухо ответила Гермиона, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что Лестрейндж не слышит. — Ты ведь серьёзно собираешься его делать? — не унимался он. — А ты нет? — спокойно сказала она, хотя внутри у неё всё сжималось. В голове уже щёлкали сроки, темы, пересечения по расписанию. Оборотни совпадали по времени с историей магии, а ещё — с повторным визитом в травологию, которую она уже слушала утром. Следовало решить, какое из времён сдвинуть, чтобы не пересечь саму себя. А ещё матч по квиддичу, на который она пообещала прийти… На следующее утро небо над Хогвартсом затянули свинцовые облака. Ветер дул с озера, пронизывая до костей, и над ареной для квиддича крутились тяжёлые капли, предвещая ливень. Гермиона сидела рядом с Маклаггеном и Ли Джорданом на трибуне Гриффиндора, плотно укутавшись в шарф, и старалась не выронить из рук пергамент с конспектами. Ветер трепал страницы, как будто и он был недоволен, что в такую погоду кого-то заставляют играть. — Слизеринцы, конечно, ловко устроились, — фыркнула она, когда Гарри в мантии цвета бордо с золотом, взлетел на «Нимбусе-2000». — Малфой мог бы уже прекратить притворяться. Рана от гиппогрифа зажила ещё на прошлой неделе, это все знают. — Он трус, — буркнул Рон, который всё-таки пришёл, несмотря на то, что не собирался, — а ещё не дурак. В такую погоду играть — это с ума сойти можно. И действительно — буря разыгралась не на шутку. Мячики летали не туда, куда их направляли, снитч исчезал в плотных пеленах дождя, и даже комментатор Джордан начал сбиваться, пытаясь разглядеть, кто где находится. Гермиона вглядывалась в небо, щурясь, и сжимала шарф, когда очередной порыв ветра чуть не сдул её перо. Гарри кружил на огромной высоте, как ястреб, ища снитч, и, несмотря на непогоду, держался уверенно. Но в следующий миг что-то изменилось. Воздух стал другим. Тяжёлым. Словно кислород выжали из пространства. Гермиона почувствовала, как по спине побежали мурашки — вначале без причины, а затем поняла: с поля поднимались фигуры. Высокие, в плащах, без лиц. Дементоры. — Гарри! — крикнула она, но её голос утонул в свисте ветра. Он заметил их слишком поздно. Метла дёрнулась в сторону, Гарри дёрнулся, покачнулся… и в следующую секунду начал падать. С высоты. Прямо вниз. Гермиона вскочила. С трибун уже неслось «Гарри!» из сотен голосов. Где-то кричала профессор МакГонагалл, кто-то вызывал мадам Трюк. Метла безвольно понеслась прочь, вихляя в воздухе, пока не исчезла за линией деревьев. — Гарри упал! — закричал Рон, выскочив с лавки. — Он… Но Седрик Диггори, не заметив происшествия, в этот момент ловил снитч. Погоня закончилась, гудок прозвучал, и весь стадион взорвался криками — одни в восторге, другие в панике. Гермиона уже бежала вниз по ступеням, спотыкаясь, задевая плечами других. К тому моменту, когда она достигла нижнего уровня, Гарри уже несли на заколдованных носилках. Лицо его было бледным, губы — синими, глаза закрыты. Мадам Помфри суетилась рядом, колдуя заклинания согревания и дыхательной поддержки. Рядом шёл Дамблдор, с лицом мрачным, как буря, и палочка его светилась, отгоняя последние остатки ледяного присутствия дементоров. Слухи разнеслись быстрее, чем успели снять с поля травмы. К вечеру весь замок знал: Гарри Поттер потерял сознание в воздухе, дементоры проникли на поле, «Нимбус-2000» разломан и унесён ветром в сторону Гремучей ивы, где дерево, по словам очевидцев, сделало с ним короткий и жестокий процесс. Когда он пришёл в себя в лазарете, Гермиона и Рон уже были рядом. Гарри рассказал о том, как стало холодно, как в голове всплыл женский крик — снова тот крик, который он слышал в экспрессе, — и как перед тем, как всё исчезло, он увидел собаку. Огромную, чёрную, с блестящими глазами. — Думаешь, это был Грим? — спросил Рон с тревогой, понизив голос. — Не знаю, — сказал Гарри, хмурясь. — Но он был там. Я его видел. Несколькими днями позже, уже оправившись, Гарри подошёл к Гермионе после занятий и сказал тихо: — Слушай… ты ведь помнишь, как профессор Люпин тогда, в поезде, защитил нас от дементора? Я поговорил с ним. Попросил научить меня. Отгонять их. Я не хочу больше вот так. Гермиона кивнула, сжимая учебник. Она не пыталась отговорить его. Она знала, как тяжело было Гарри, и знала — его решения не рождаются на пустом месте. В его глазах был не страх. Решимость. Настоящая. Вечер, когда он начал занятия с Люпином, она провела в библиотеке, притворяясь, что читает о трансфигурации, но в голове крутилась мысль — если бы у неё тоже был кто-то, кто мог бы научить защищаться не только от заклятий, но и от холода, проникающего в сердце. И если бы этот кто-то не носил чёрных перчаток и не смотрел, как будто видит через кожу. Но у неё не было такого. У неё был только маховик времени. И ещё — Рон, Гарри, пергаменты, списки дел и всё то, что удерживало её в одном времени, даже если сама она жила в двух.

***

Разрешение на посещение Хогсмида так и осталось не подписанным. И каждый новый поход становился для Гарри напоминанием о том, что он был по-прежнему под запретом. Гермиона наблюдала, как он старательно делает вид, будто это его не беспокоит. На утро второго похода, когда остальные гриффиндорцы с радостным гулом собирались у парадного входа, завязывая шарфы и кутаясь в мантии, Гарри просто сидел у камина, делая домашнее задание по трансфигурации, которое он и без того завершил вчера вечером. Гермиона знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он слишком напряжён, чтобы жаловаться. Именно поэтому, когда Фред и Джордж вытащили его в сторону в углу общей гостиной, она подняла взгляд от учебника. Шепот, заговорщицкие ухмылки и взгляд Гарри — сначала полный недоумения, а потом стремительно вспыхнувший интерес — всё это Гермиона заметила сразу. Вскоре близнецы улизнули, оставив Гарри с чем-то в руках: потрёпанный свёрток пергамента, который он быстро спрятал в карман мантии. — Что это? — спросила она чуть позже, когда они остались вдвоём. Рон ещё не спустился, и вокруг никого не было. — Подарок от Фреда и Джорджа, — ответил Гарри и, оглянувшись, достал карту. — Это… невероятно. Называется Карта Мародёров. Показывает весь Хогвартс — и людей в нём. И подземные ходы. Один из них ведёт прямо в Хогсмид. — Это… безумие. Гарри, это опасно. Если тебя поймают… — А если не поймают? — Он говорил тихо, но в его голосе звучал азарт. — Я уже пропустил один поход. Я просто… хочу немного нормальной жизни. Она хотела возразить, но замолчала. Что бы она ни сказала, Гарри уже принял решение. И в глубине души она его понимала. К тому же он собирался использовать мантию-невидимку. Через несколько часов они уже втроём — Гарри, Рон и Гермиона — шли по заснеженным улочкам Хогсмида. Гарри выглядел так, будто снова обрёл часть себя. Они заглянули в «Сладкое королевство», где Гарри выбрался через люк из подвала. Потом — в лавку с диковинными магическими товарами. Вокруг всё напоминало, что за пределами школы тоже есть жизнь: люди смеялись, дети бегали с сахарными перьями, снег хрустел под ногами, витрины светились. Было что-то особенно волшебное в этом дне — будто впервые за долгое время всё казалось простым и настоящим. Они добрались до «Трёх мётел» к полудню. Внутри было тепло, пахло маслом, глинтвейном и горячим тыквенным соком. Гермиона сидела напротив Гарри и Рона и, прижав ладони к кружке с шоколадом, смотрела, как за окнами кружатся снежинки. В этот момент в паб вошли министр магии Корнелиус Фадж, мадам Розмерта, профессор Флитвик, Хагрид и профессор МакГонагалл. Гарри инстинктивно натянул мантию-невидимку, отодвинулся в угол с кружкой, а Гермиона и Рон сделали вид, будто остались вдвоём. — …Он был шафером на их свадьбе, — сказала мадам Розмерта, садясь за стол. — Не могу поверить, что он… Сириус Блэк? Вы же знали его, Хагрид? — Знал, — пробасил Хагрид. — Он был… Мы все думали, что он один из лучших. А потом… Разговор был не для чужих ушей, но в тихой атмосфере паба слова разносились слишком отчётливо. Гермиона чувствовала, как застывает в кресле. — Он был хранителем тайны, — продолжала профессор МакГонагалл. — Именно он знал, где прячутся Джеймс и Лили. Мы думали, что это будет Питер Петтигрю — они обсуждали варианты. Но в последнюю ночь они поменяли всё. Никому не сказали. Только Дамблдор знал и я. — А потом… — голос Фаджа стал тише. — Они умерли. И на следующий день Блэк якобы разыскал Питера. Убил его. На глазах у дюжины магглов. — Остался только палец, — добавил Флитвик с болезненной гримасой. — Один палец. Всё остальное… разлетелось. Гермиона почувствовала, как что-то в груди стягивается. Посмотрела на то место, где был невидимый Гарри — тот не двигался, сжал кулаки под мантией. Рон взглянул на неё, потом снова туда, где сидел друг. Они не обменялись ни словом, но всё было ясно. Эти слова резали глубже, чем любое проклятие. Гарри только что узнал, что его предал не просто знакомый, а тот, кого он должен был называть крёстным. Тот, кто должен был защищать. Когда Фадж и остальные ушли, Гарри не сказал ничего. Просто встал и вышел первым. Рон поспешил за ним, а Гермиона задержалась, чтобы оплатить счёт. Она чувствовала, как в ней копится тревога — не только за Гарри. За весь этот хрупкий, сложный, запутанный мир, где правда оборачивается предательством, где прошлое — не камень, а зыбкий песок. Её собственная правда — маховик, Лестрейндж, тени, о которых никто не знает, — всё это стало особенно тяжёлым грузом на фоне того, что они только что услышали. На обратном пути Гарри не проронил ни слова. Ветер усиливался, снег теперь падал с резкими порывами, и они шли по заснеженной тропе молча. Только у входа в замок Гарри вдруг произнёс: — Он был моим крёстным, Гермиона. Они доверяли ему. А он… Она не ответила сразу. Просто кивнула и сжала его руку — не сильно, но достаточно. Не как друг. Не как спаситель. Просто как человек, который рядом. И в этой тишине, среди шепота вьюги и шагов по снегу, было больше, чем в любом заклинании. И, к сожалению, рождественские каникулы в этом году не принесли привычной тишины и уюта. Хогвартс был наряден: гирлянды из омелы и плюща оплетали перила, в Большом зале сверкали ёлки, над столами летали зачарованные снежинки. Но даже праздничные чары не могли скрыть того, что в воздухе витало напряжение. Гермиона ощущала его в каждом шаге Гарри, в каждом взгляде Рона, в каждом собственном вдохе, слишком коротком и сжатом. Они узнали новость от Хагрида, когда тот, вызывающе деловито потирая рукавицей глаза, позвал их к себе в хижину. Печенье, твёрдое как булыжник, дымившийся чай и голос, глухой от обиды: — Меня… меня оправдали, — выговорил он, глядя в чашку. — Но Клювокрыла… хотят казнить. Сказали, он опасен. Комитет по опасным существам постановил. Но я… Я подам апелляцию. Ещё можно. Надо собрать бумаги. Всё как положено. Рон шумно выдохнул и хлопнул ладонью по колену. — Мы поможем, Хагрид! Да, Гермиона? Она уже достала перо и клочок пергамента. — Конечно. Нужно будет собрать все показания. Кто видел, как Клювокрыл вёл себя до инцидента. Может быть, Чарли напишет… и, Хагрид, постарайся не плакать на слушаниях. Это важно. Хагрид кивнул, всхлипывая. Гарри молчал. Сидел, уставившись в пламя, будто видел в нём лица — два, три или одно, которое меняло облик. Когда они шли обратно в замок, ветер снова усилился. Гермиона подняла воротник, спрятав подбородок, и вдруг заметила, как Рон посмотрел на Гарри и пробормотал: — А если это Блэк? Что если он подослал кого-то, чтобы избавиться от Клювокрыла, а потом — за Гарри? Гарри не ответил. Он просто ускорил шаг. Рождественское утро выдалось тихим. В башне Гриффиндора почти никого не осталось — большинство уехали домой. В общей комнате горел камин, и Гермиона, завернувшись в плед, пыталась дочитать раздел по рунам, когда Гарри и Рон спустились с криками: — Он пришёл! Посмотри! Гермиона, он пришёл! Она подняла голову — Рон держал в руках длинную, обёрнутую в черный бумажный свиток коробку. Гарри уже рвал бумагу, как в детстве, не дожидаясь логики или рассудительности. Когда он поднял крышку, Гермиона увидела блеск. — Это же… — она выдохнула, подходя ближе. — Это Молния? — Лучшая метла в мире, — прошептал Гарри. — Кто бы это ни был… он знал, что мне нужно. Гермиона стояла, не двигаясь. Сердце стучало всё громче. В этом было что-то неправильное. Слишком дорого. Слишком точно. Идеальный подарок для мальчика, за которым охотится убийца. — Гарри, ты не знаешь, от кого она. Никакой записки. Это может быть… — Гермиона, — перебил Рон раздражённо, — ты опять. — Я просто… — Она сжала ладони. — Это может быть опасно. Ты сам слышал: Сириус Блэк знал твоего отца. Знал, где они жили. А теперь ты получаешь метлу — такую… идеальную. Что, если она зачарована? — Не всё в жизни заговор, — огрызнулся Рон. — Это не паранойя. Это здравый смысл. Я скажу профессору МакГонагалл. Она должна проверить её. — Нет! — Гарри встал резко. — Это мой подарок. Я… я сам решу. Гермиона сжала зубы. Но потом, когда они ушли на завтрак, она поднялась к кабинету МакГонагалл и всё рассказала. Говорила чётко, сдержанно, приводя все возможные доводы. Профессор слушала внимательно, потом кивнула и забрала метлу на проверку. Гарри не сказал ни слова, когда узнал. Просто отвернулся. А Рон… Рон хлопнул книгой, пробормотал что-то вроде «предательство» и вышел из общей комнаты. С тех пор они не разговаривали с ней. Ни слова. За обедом Гарри сидел рядом с Роном. Они смеялись, о чём-то шептались, избегали её взгляда. Даже Невилл, обычно приветливый, растерянно кашлял и уходил при её появлении. Гермиона привыкла к одиночеству. Но не к такому. Не в Гриффиндоре. Не когда каждый шаг в коридоре кажется громким, каждое движение — заметным. Она сидела в библиотеке чаще, чем обычно. А иногда — в старом классе, рядом с часами. Там она могла повернуть цепочку маховика времени, почувствовать, как всё вокруг сжимается и замирает, и на мгновение снова ощутить контроль. В том мире — где-то на несколько часов раньше — она училась, перечитывала главы, решала задачи, которые другим и не снились. Там она не чувствовала боли. Но вернувшись, она снова попадала в тот же Хогвартс, где Рон не смотрел в её сторону, а Гарри вёл себя так, будто она предала его. Только Живоглот тёрся о её ноги, как будто ничего не изменилось. Только пергаменты продолжали впитывать чернила. Праздничная суета медленно сходила на нет. А с ней и отчаяние. Осталась только усталость. Крепкая, вязкая, как липкое зелье. Она выносила это молча. Как выносила всё. Потому что, как бы ни было тяжело, надо было идти дальше.

***

С началом нового семестра всё стало только тяжелее. Казалось, что вместе со снежными наметами, слетевшими с крыш Хогвартса, ушла и любая надежда на примирение. Ни Гарри, ни Рон не сделали ни шага навстречу. Даже когда профессор МакГонагалл наконец вернула «Молнию», подтвердив, что на ней нет ни малейшего намёка на тёмную магию, их отношение к Гермионе не изменилось. Гарри кивнул, когда она осторожно поздравила его с возвращением метлы, но в его глазах не было прежнего света. А Рон… он даже не посмотрел в её сторону. Он будто бы обвёл вокруг неё незримую границу, которую не пересекал — и никому не позволял пересечь. Гермиона старалась не показывать, как больно. Она не позволяла себе замедляться. Время, как и прежде, вытекало из-под пальцев, и её дни по-прежнему дублировались. Она просыпалась рано, спала мало, училась непрерывно. Только теперь вместо ощущения вызова всё происходящее ощущалось как наказание. Стать невидимой — не через мантию, а по-настоящему — оказалось не так уж сложно. Достаточно просто не мешать. Не говорить. Не смотреть слишком долго. Самым мучительным было то, что Рон, с которым она раньше спорила о заклинаниях, смеясь, теперь едва выговаривал её имя. Он стал раздражительным, вспыльчивым, особенно в тех случаях, когда речь заходила о Коросте. Крыса Рона, нервная и всё более дрожащая с каждым днём, теперь постоянно пряталась, и Живоглот, кажется, сделал своей целью довести её до исчезновения. Рон винил во всём Гермиону. Причём не молча. А громко. Часто. Зло. — Ты нарочно, да? — бросил он однажды в комнате отдыха, когда она в очередной раз увела Живоглота от его кресла. — Он у тебя совсем с катушек съехал! Или ты считаешь, что, если Короста исчезнет, это будет смешно? — Рон, я же сказала — я не науськиваю его! Он кот. Он просто… он охотится. Это его природа. — Тогда держи свою природу подальше от моей крысы! Гарри, сидевший рядом, даже не поднял глаз от домашнего задания по прорицаниям. Он был с ней в той же комнате, но словно за стеной. Гермиона почувствовала, как у неё пересохло во рту. Она могла бы уйти, хлопнуть дверью, сказать что-то в ответ, но не стала. Она просто забрала Живоглота, свернувшегося клубком, и вышла. Позже, в пустой библиотеке, среди шелеста страниц и приглушённого света ламп, она едва сдерживала слёзы. Но и плакать времени не было. Нужно было успеть подготовиться к Защите от тёмных искусств, переписать конспект по древним рунам, закончить эссе для Снейпа. А потом, когда часы покажут нужную отметку, — отмотать назад, и начать всё сначала. С другим расписанием, с другими предметами. С тем же одиночеством. Профессор Лестрейндж на занятиях почти не обращала на неё внимания. Но Гермиона чувствовала её взгляд. Не прямой — мимоходом, боковым зрением. Словно Беллатрикс знала, где она была до этого, и куда пойдёт потом. Как будто читала между строк, между движениями её руки, между строками на пергаменте. Один раз, проходя мимо, Лестрейндж задержалась всего на долю секунды, и, склонившись, произнесла тихо, почти не касаясь губами слов: — Умение быть одной — ценно, но злоупотреблять им не стоит. Гермиона даже не посмотрела на неё. Только ещё крепче сжала перо. Больше всего она тосковала не по разговорам и не по совместным ужинам в общей комнате. Она скучала по смеху. По маленьким репликам Рона, невпопад, после которых Гарри хихикал в кулак. По мгновениям, когда кто-то говорил что-то неуместное, и они, переглянувшись, одновременно закатывали глаза. Всё это исчезло. Осталась только тишина, в которой даже часы на стене казались слишком громкими. Однажды вечером, вернувшись в башню Гриффиндора после уроков, она застала сцену: Рон стоял посреди комнаты с прижатой к груди Коростой, лицо его пылало. — Живоглот чуть не задушил ее! — кричал он. — Я нашёл ее под креслом, она вся дрожала, у нее усы оборваны! Это уже не совпадение! — Рон, я… — начала было она, но он не дал ей договорить. — Ты могла бы его отдать! Или хотя бы держать при себе. Но ты же ничего не хочешь слышать, правда? — Живоглот ничего не сделал! Он просто… Рон, посмотри на него! — Гермиона попыталась удержаться, но в голосе её дрогнуло. — Он обычный кот. Он не виноват, что Короста всё время прячется. — Тогда он не должен быть рядом. Понятно? — Да не в нём дело! — сорвалось у неё, и она сама удивилась своему тону. — Всё не в нём. Ты же знаешь. Рон отступил на шаг. Плечи его были напряжены. Но он не сказал ничего. Просто развернулся и пошёл вверх по лестнице в спальню мальчиков. Гарри, сидевший в углу, молча закрыл книгу. Позже она сидела у камина, обнимая Живоглота, и думала, как легко оказалось потерять всё. Не героически, не из-за великой беды — а просто, в повседневной череде разочарований. Как будто дружба — это тонкая нить, которая может оборваться от усталости, недосказанности, подозрения. И если не держать её обеими руками — исчезнет. Она написала ещё одно письмо на комитет по делам магических существ от имени Хагрида. Потом поднялась в спальню, где, как обычно, никого не было — большинство девочек уехали на каникулы и ещё не вернулись. Размотала цепочку маховика времени, почувствовала, как мир слегка покачнулся. Вдох. Выдох. Тишина. Всё повторится. Но, может быть, на этот раз она что-то изменит. Хоть что-то. Хоть немного. Но в общем-то ничего и не изменила. Прошла всего пара недель, но ощущалось, будто семестр начался не две, а двадцать две жизни назад. Хогвартс — такой знакомый, прочный, величественный — теперь казался напряжённым до скрипа. В воздухе висело что-то плотное, едва уловимое, как запах старой бумаги и пыльного дерева в архивах библиотеки. После инцидента в спальне мальчиков третьего курса, когда Сириус Блэк, как утверждал Рон, стоял над ним с ножом, всё будто сорвалось с оси. Гарри молчал, но сжимал зубы. Рон — почти не спал. Профессора — не улыбались. И даже привидения, казалось, летали тише обычного. Профессор Лестрейндж высказывалась за ужесточение правил чаще, чем Снейп делал замечания на зельях. На каждом собрании преподавателей она настаивала на проверках заклинаний защиты, на ужесточении вечернего обхода, на усилении охраны входов и выходов. Гермиона слышала обрывки разговоров: что она предлагала охранять портретные отверстия личными заклинаниями. Что настаивала на временном закрытии библиотеки в ночное время. А профессор МакГонагалл только качала головой — без одобрения, но и без возражений. И тут исчезла Короста. Именно тогда всё стало по-настоящему плохо. Сначала Рон не нашёл ее в кармане мантии. Потом — под подушкой. Затем обыскал всю спальню, сдвинул шкаф, заглянул за тумбочку, под кровать, даже в пустую банку из-под леденцов. Крысы нигде не было. Он спустился в общую комнату с лицом, полным паники и злости. Через час нашёл на простыне: каплю запёкшейся крови и рыжий волос. Несколько. Гермиона сразу узнала — шерсть Живоглота. — Это он, — сказал Рон с тихой яростью, глядя на неё. — Это был он. Сожрал его. До костей. Гарри стоял рядом, сбивчиво глядя на пролитые чернила на своём домашнем задании по астрономии. Он не вмешивался, и от этого было только хуже. — Рон… я уверена, что это… это не он. Эти волосы могли остаться здесь с Рождества! Тогда Живоглот спал у вас на постели, ты сам разрешил ему, помнишь? — И ты правда веришь, что это просто совпадение? — Он смотрел на неё с каким-то злым удивлением, как будто впервые понял, что она способна лгать. — Он охотился за Коростой неделями. Ты видела. Мы все видели. И вот теперь его нет. А Живоглот — довольный, сытый, притащился как ни в чём не бывало. И ты всё ещё защищаешь его? Это твой кот, да? Значит, и вина твоя. — Это несправедливо! — выпалила она. — Ты ведёшь себя так, будто я сама подбросила ему Коросту на обед. Я… я не виновата, что у меня кот! — Но ты виновата, что тебе всё равно, — сказал он, и в этот момент её будто кто-то ударил в грудь. Не словами. Взглядом. Она не стала отвечать. Просто подняла Живоглота с кресла, прижала к себе и быстро вышла из комнаты. Шарф соскользнул с плеча, и она даже не остановилась, чтобы поднять его. Кот, почуяв её состояние, не вырывался, не шевелился, только мягко прижимался, тёплый и тяжёлый, словно говорящий своим телом: «Я здесь». Гермиона свернула в левый коридор, потом — вниз, по узкой лестнице, которую редко кто использовал. Здесь пахло камнем, сыростью и старым деревом. Несколько раз ступени тихо скрипнули, и она почувствовала, как замирает внутри, будто в страхе быть пойманной — не за что-то конкретное, а просто за то, что не справилась. Она нашла нишу у окна на третьем этаже. Там, где раньше они с Гарри прятались от Филча, когда пытались избегать наказания за ночные вылазки. Села на холодный камень, сжав колени, прижав кота к груди. Тот тут же запрыгнул на колени, свернулся клубком, тёплым и шершавым, и замурлыкал. Сначала было просто пусто. Не было ни слов, ни мыслей. Только холод, тянущий от каменной стены за спиной, и странный ритм пульса в ушах. Потом слёзы пришли медленно. Без всхлипов, без надрывов. Просто стекали. По щекам, по подбородку, на ворот мантии. Она не вытирала их. Где-то за стенами замка шёл вечер. В других частях Хогвартса кто-то смеялся, играл в шахматы, чертил звёзды в тетрадях для астрономии. А она сидела здесь, и казалось, будто весь её мир сузился до шерсти под пальцами и одного единственного звука — мерного, успокаивающего, будто далёкий прибой: мурлыканья. Она думала, что поступила правильно. И с «Молнией». И с Клювокрылом. И даже с Роном — когда не стала говорить того, что горело на языке. Потому что знала: если скажет, если выплеснет, обидит сильнее. А значит, предаст. Но почему тогда всё рушилось? Кто-то прошёл мимо в коридоре, но не заглянул. Она слышала шаги — глухие, размеренные — и замерла, как мышь под метлой. Потом снова тишина. Живоглот перевернулся, ткнулся в её подбородок. И в этот момент Гермиона поняла, что не знает, что будет завтра. Ни с Клювокрылом. Ни с Роном. Ни с ней самой. Она не знала даже, сможет ли встать утром и сказать «привет», если никто не ответит. Но пока что ей нужно было только одно — просто посидеть. Но она не была одна. Запоздало, почти отстранённо, Гермиона заметила, как что-то изменилось в воздухе. Словно легчайший ток прошёл по коже, как в момент, когда приближается грозовая туча. Живоглот поднял голову, издал хриплый звук — не мяуканье и не рычание, что-то среднее, тревожное, как будто ощутил присутствие раньше хозяйки. Тень скользнула по стене и остановилась. — Мисс Грейнджер, — проговорили негромко, почти ласково, но с той особой, чуть скользящей интонацией, от которой сердце заколотилось вдвое быстрее. Гермиона вздрогнула всем телом и резко обернулась. Она не услышала шагов. Совсем. А ведь это был Хогвартс, замок, в котором даже портреты шуршат рамами, а половицы скрипят, словно протестуют. И всё же — тишина. И над ней, с идеальной, безупречной осанкой, возвышалась профессор Лестрейндж. Чёрное платье обтягивало фигуру, как кожаный футляр, подчёркивая тонкую талию и высокий, неподвижный силуэт. Корсет чуть блестел в отблесках факела, а на плечи спадали густые беспорядочные кудри, живущие своей жизнью. От неё исходил резкий, странно манящий аромат — кардамон, что-то цитрусовое, немного землистого мускуса и что-то ещё, пряное, горячее. Этот запах Гермиона запомнила с первого курса. Тогда он казался ей слишком взрослым, слишком опасным. И всё равно — не отталкивающим. Сейчас он действовал иначе: обострял ощущения, как ледяная вода, плеснувшая в лицо. — Не стоит гулять одной, даже в Хогвартсе, особенно после того, что случилось с мистером Уизли, — сказала Лестрейндж тихо, но с такой уверенностью, будто это была не реплика, а приговор. Гермиона инстинктивно прижала Живоглота ближе к себе одной рукой, а другой смахнула слёзы с лица — небрежно, почти сердито, будто надеялась стереть не только влагу, но и сам факт того, что плакала. — Ничего серьёзного, профессор, — прохрипела она, ненавидя, как дрогнул голос. Лестрейндж чуть прищурилась. Глаза её, тёмные, как оникс, блеснули холодом, и на мгновение Гермионе показалось, что она видит сквозь неё. — О, не стоит меня обманывать, маленькая львица. Гермиона растерянно вскинула взгляд. Никто — никто, даже МакГонагалл — не называл её так. В этом прозвище слышалась насмешка, но и… нечто иное. Почти признание. Почти интерес. Профессор выпрямилась ещё больше — если это было возможно — и окинула её быстрым, скользящим взглядом. Оценила заплаканные глаза, прикушенную губу, сжатые пальцы на шерсти кота, взъерошенную мантию. Всё. — Идёмте со мной, мисс Грейнджер. Но только держите ваш рыжий шерстяной коврик на руках. Он, похоже, играет роль вашей эмоциональной подушки. — Что? Зачем? — Гермиона нахмурилась, сжала губы, и голос её снова стал почти обычным. — Зачем с вами? Лестрейндж не изменилась в лице. Только тонкие брови чуть дрогнули. — Вы замёрзли. В непонятном состоянии. Вероятно, плакали. Вы одна. Без друзей. После того, как опасный преступник пробрался в Хогвартс и в вашу гостиную. Я не могу оставить вас здесь. Даже если бы очень захотела. А я не захотела. Так что идёмте. Без вопросов. Это было не предложение. Это был приказ — вежливо оформленный, но всё же приказ. Гермиона шмыгнула носом, прижала Живоглота крепче и, тяжело поднявшись, пошла за профессором. Камни под ногами были холодными, но она чувствовала тепло через объятого кота, как будто тот действительно забирал часть её тревоги. Они шли молча. В коридоре было пусто, за окнами темнело, а факелы мерцали слабо, будто сквозь воду. Лестрейндж двигалась плавно, грациозно, совсем не как кто-то, кто родился, чтобы преподавать. Скорее как кто-то, кто умеет читать чужие слабости и подбирать к ним ключ. Гермиона не понимала, куда они идут. Не к кабинету Защиты — тот находился в другом крыле. Не к гостиной Гриффиндора. И не к больничному крылу. Это было… иное направление. Но она не задавала вопросов. Потому что в глубине души понимала — не узнает ничего, пока профессор сама не решит говорить. Живоглот на её руках замурлыкал снова — громче, настойчивей. Пальцы Гермионы запутались в его шерсти. И впервые за долгое время она почувствовала, что не разваливается. Ещё не цела, но уже не распадается. Как будто кто-то — пусть даже такой странный и пугающий человек, как профессор Лестрейндж — временно держал на себе её центр тяжести. Гермиона не понимала, как именно они свернули и когда пересекли последний поворот, но через несколько минут — или, может быть, дольше? — она вдруг осознала, что оказалась у неприметной, почти незаметной двери в северной части замка, которую раньше ни разу не замечала. Это не было общеизвестное помещение, не кабинет, не комната собраний преподавателей. Просто дверь — матовая, деревянная, с резьбой в форме вертикальных линий, похожих на когти. И в тот момент, когда Лестрейндж коснулась её ладонью — без слова, без палочки — дверь сама собой мягко отворилась. Гермиона инстинктивно замедлила шаг, Живоглот в её руках приподнялся, уставившись на распахнувшийся проход. За порогом оказалось нечто совсем не похожее на остальную часть Хогвартса. Высокие стены, драпированные чёрным бархатом. Огромный камин, уже разожжённый магией — тени от пламени ползли по полу, оживляя узоры на тёмном ковре. В углу — несколько книжных шкафов с кожаными корешками томов без названий. В воздухе стоял тот же густой аромат, что и всегда исходил от самой Лестрейндж: кардамон, ветивер, что-то смоляное, плотное, с привкусом чего-то чуть сладкого и тревожного одновременно. Гермиона сделала шаг внутрь, чувствуя, как у неё пересохло в горле. Лестрейндж, не оборачиваясь, взмахнула палочкой: камин вспыхнул ярче, в нём заплясали оранжево-синие языки огня, освещая тени на лице портрета, висящего прямо над мантией. Женщина на нём была старше, чем Лестрейндж, с гордо вскинутым подбородком и холодным, отстранённым взглядом. Её глаза были закрыты — должно быть, на портрет наложили заклятие. И всё равно он давил. Будто смотрел. — Садитесь, — сказала профессор, легко, чуть хрипло. — Будете что-то? Чай? Воду? Гермиона не знала, как реагировать. Всё происходящее казалось почти сном. Её ноги сами подвели её к креслу у камина, она прижала к себе Живоглота, который не сопротивлялся. Голос её прозвучал тише, чем она хотела: — Если можно… чай… Лестрейндж кивнула, не произнеся ни слова. Взмах палочкой — и на невысоком столике между двумя креслами появилась фарфоровая чашка, из которой поднимался лёгкий пар, пахнущий черникой и лавандой. Рядом — широкий бокал, хрустальный, наполненный янтарной жидкостью, в которой плавала долька апельсина и что-то красное, похожее на перец чили. Гермиона заморгала. — Это… алкоголь? — неуверенно спросила она, чувствуя, как горло стало совсем сухим. — Что ж, — Лестрейндж взяла бокал тонкими пальцами в чёрной перчатке, — иногда в конце дня я позволяю себе немного алкоголя. Пусть это будет наш с вами секрет. Я рассчитываю на ваше благоразумие, мисс Грейнджер. Гермиона густо покраснела. Чтобы хоть как-то скрыть смущение, уселась глубже в кресло, поджав ноги, прижав к груди тёплого Живоглота. Он мирно урчал, словно это была обычная вечерняя посиделка. Она сделала глоток — чай оказался горячим, насыщенным, с выраженным вкусом ягод и чем-то мягким, почти сливочным. Руки начали немного оттаивать. Лестрейндж молчала. Она сидела напротив, удобно устроившись в кресле, одну ногу элегантно закинув на другую. На ней по-прежнему был тот самый корсет, перчатки, волосы отбрасывали блики в огне. Она выглядела не как преподаватель, не как профессор — как кто-то совершенно другой. И, быть может, именно поэтому Гермионе было неуютно. Как будто она случайно оказалась за кулисами спектакля, куда ученикам вход был запрещён. Живоглот, доселе спокойный, вдруг мягко мяукнул, спрыгнул с её колен и как ни в чём не бывало подошёл к Лестрейндж. Гермиона вскрикнула: — Живоглот! Тш-ш! Нельзя! Кот, словно вовсе её не слышал, тёрся о чёрное платье профессора, с видом абсолютной уверенности в себе. Та медленно опустила на него взгляд, прищурилась. — Какое, однако, ласковое рыжее недоразумение с претензией на харизму, — заметила она, не отстраняясь. Гермиона покраснела вновь, до ушей. Пальцы уцепились за край чашки. — Он… он обычно не ластится к другим. Почти ни к кому, если честно. Лестрейндж чуть заметно, едва ощутимо, изогнула губы. Не совсем в улыбке — скорее, в лёгкой тени насмешки. — Что ж, надо полагать, я прошла проверку вашим рыжим ковриком? Гермиона нахмурилась, едва слышно выдохнула: — Его зовут Живоглот. — Интересное имя, — ответила Лестрейндж и сделала глоток из бокала, прикрыв глаза. — Почти как у фамильяра. Знаете, в старые времена волшебники редко давали питомцам имена просто так. Всегда — с умыслом. Иногда имя было способом защиты, иногда — наоборот, призывом. Гермиона опустила взгляд. Ей стало не по себе. В голосе Лестрейндж не было открытой угрозы, но под слоем спокойствия чувствовалось что-то, что невозможно было расшифровать. Как если бы каждое слово значило больше, чем она могла предположить. — Я… я не думала, когда его назвала. Просто так получилось. — В этом и кроется магия, — сказала та, не открывая глаз. — Всё самое сильное происходит не тогда, когда мы планируем. А тогда, когда просто делаем. Гермиона не знала, что на это ответить. Молчание, которое воцарилось после, тянулось долго. Лишь потрескивание поленьев в камине и тихое урчание Живоглота, теперь уже устроившегося прямо у ног Лестрейндж, нарушали эту тишину. И вдруг — впервые за весь день — Гермиона почувствовала, что не обязана ни о чём думать. Не обязана защищаться. Не обязана спорить. Не обязана быть правой. Всё, что нужно было — просто сидеть в кресле, с чашкой чая в руках и смотреть, как пламя отбрасывает отблески на кожу женщины, чьё имя пугало учеников по всей школе. И всё же — сейчас — именно она не оставила её одну. Живоглот, видимо, решил, что одного только тёплого пола перед камином ему недостаточно. Он приподнялся, потянулся, как пушистая пружина, и, неожиданно даже для Гермионы, без тени сомнения запрыгнул на колени Лестрейндж. Та вздрогнула — едва заметно, но достаточно, чтобы Гермиона сжалась на месте. — Простите! Я его сейчас… — начала она и тут же порывисто наклонилась вперёд, будто собираясь немедленно схватить кота, но рука зависла в воздухе. — Думаю, не стоит, — сдержанно проговорила Лестрейндж, не сводя взгляда с рыжего комка, который уже уютно устроился на складках её платья, раскрывшись, как какой-то невообразимо самодовольный цветок. — Либо ему очень понравилось моё кресло… либо я. Гермиона кашлянула, чувствуя, как уши вновь вспыхивают жаром. — Извините… я просто… я не хотела… — Прекратите извиняться, мисс Грейнджер, — Лестрейндж сделала медленный вдох, откинулась на спинку кресла и подняла бокал с огневиски. — Ничего предосудительного не произошло. Кот просто выбрал, где ему удобнее. Вы не можете контролировать животное. Это нормально. А я… вполне способна пережить шерсть на подоле. В конце концов, не в первый раз. Гермиона потупила взгляд и мрачно пробормотала: — Но вы же сказали держать его подальше… — И вы попытались, — не моргнув, произнесла Лестрейндж. — Но жизнь, как и магия, иногда работает по своим правилам. И давайте договоримся: вы рассказываете мне, что произошло, и я окончательно прощаю вашему рыжему орудию шерстяной провокации нахождение у меня на коленях. Гермиона напряглась, не отвечая сразу. Пальцы её крепко сжали чашку, словно от этого зависело нечто большее, чем сохранение тепла. Мысли роились, но ни одна из них не желала облекаться в слова. Она наконец выдавила: — Я… я не очень хочу говорить об этом. Лестрейндж хмыкнула, в её голосе не прозвучало раздражения, скорее — театральная задумчивость. — Тогда, может быть, мне стоит бросить вашего любимца в огонь? — лениво произнесла она, глядя в сторону камина. Гермиона подскочила, чашка едва не выскользнула из рук, глаза расширились в искреннем ужасе. — Что?! Нет! Что вы… — О, Мерлин, мисс Грейнджер, — перебила её профессор с лёгкой усмешкой, — я пошутила. Успокойтесь. Я не живодёр, не варвар и уж точно не психопат. Хотя, надо признать, иногда в этом обвиняют преподавателей Защиты от Тёмных Искусств по умолчанию. Гермиона медленно села обратно в кресло, по-прежнему потрясённая, и уставилась на Живоглота, который, как назло, тихо посапывал, уютно свернувшись у Лестрейндж на коленях. Она долго молчала, потом выдохнула: — Всё дело в Роне… и в Гарри. Профессор не пошевелилась. Не кивнула. Не изменилась в лице. Просто медленно повернула бокал, так что апельсиновая долька скользнула по стеклу, и продолжала слушать. Гермиона говорила сначала сбивчиво, потом ровнее. Про метлу, которая появилась неизвестно откуда. Про то, как Гарри с восторгом рассматривал её, а Рон выражал зависть, как дети под ёлкой. Про то, как внутри у неё всё сжалось, как только она поняла, что метлу не принёс ни Флитвик, ни кто-то из знакомых — просто появилась, как подарок, без имени, без карточки, без объяснений. Как она сразу подумала, что это может быть ловушка, проклятие, что Сириус Блэк не сидит сложа руки. Как Гарри слушал, но не слышал, а Рон только фыркал. Как она, в конце концов, пошла к профессору МакГонагалл и сказала об этом. И как та метлу забрала. — Они перестали со мной разговаривать. Гарри… просто смотрит сквозь меня. А Рон… орёт. Почти каждый день. Сегодня он снова кричал. Из-за Коросты. Говорит, что Живоглот съел его крысу. А я… я просто… я устала. Последнее прозвучало тише. Почти шёпотом. Она не смотрела в глаза Лестрейндж. Смотрела в огонь. Или, скорее, в то, что между ними. Трещащая линия тени, которая лежала между креслами, как граница. Лестрейндж сделала глоток, шумно, не торопясь, и поставила бокал обратно. — Скажу не как преподаватель, — проговорила она с ледяной ясностью, будто рубила слова на весу. — А как женщина. Уизли — отвратительно мерзкий тип мальчиков, из которых вырастают такие же мужчины. Те, кто с готовностью замечают недостатки в других, но никогда — в себе. Примитивный, крикливый, злопамятный идиот. Гермиона замерла. Не потому, что не думала иногда так же. А потому что никто — никогда — не говорил это вслух. Она подняла взгляд и увидела, как профессор смотрит в камин, словно в её взгляде было что-то старое, застывшее. Как если бы это была не первая такая история. И далеко не последняя. Живоглот, между тем, лениво перевернулся, не обращая внимания на человеческие драмы, и тихонько чихнул, согнувшись в комочек у тёмного кружева платья. Гермиона всё ещё не могла поверить, что сидит здесь. В этих покоях. Напротив профессора, которую пол-Хогвартса боялось даже упоминать. И которая, возможно, впервые не говорила с ней как преподаватель. А как кто-то, кто слышал по-настоящему.

***

После того вечера, проведённого в личных покоях профессора Лестрейндж, нечто едва уловимое изменилось. Гермиона не могла бы сказать, что именно — не в атмосфере занятий, не в поведении профессора на публике — но всё же изменения были. На уроках Защиты от Тёмных Искусств Лестрейндж, по-прежнему строгая и придирчивая, вдруг стала всё чаще замечать — и иногда даже одобрять — правильные ответы Гермионы, пусть и мимоходом. Порой позволяла себе сухую шутку, когда Грейнджер забывала заклинание или, наоборот, в три секунды расправлялась с теоретическим вопросом, адресованным всему классу. Иногда, проходя мимо неё, преподаватель тихо бросала: «И как там меховой проклятьеудержатель? Не съел ли ещё ничего из мебели?», — и Гермиона, сама не понимая почему, вовсе не обижалась. Наоборот, едва заметно улыбалась. Потому что, если бы такой комментарий вылетел изо рта Рона, она бы уже успела накричать, возможно, даже разразилась бы слезами. Но Лестрейндж произносила это не с насмешкой — скорее, как будто подразумевая за фразой нечто большее, почти… личное. Удивительно, но Гермиона ощущала, что профессор не высмеивает Живоглота, а скорее признаёт его значимость. Как если бы кот был чем-то вроде члена семьи, пусть и слегка навязчивым. Со временем напряжённость между ней и Гарри с Роном постепенно сошла на нет. Никакой великой беседы или объяснений не было. Просто однажды Рон, не поднимая глаз, бросил ей в Общей гостиной: «Ты идёшь на тренировку или опять за книжками?» — и, хотя в голосе всё ещё сквозило раздражение, это было первым шагом. Гарри вскоре стал снова сидеть с ней на уроках и спрашивать мнение, будто ничего не было. Гермиона, не задавая лишних вопросов, приняла это. Она соскучилась по ним — по этим бесконечным разговорам, по глупым спорам, по утренним беготням в библиотеку, по совместным домашкам и даже по тому, как Рон жевал с открытым ртом. Всё это было частью её Хогвартса. Её жизни. Гарри, впрочем, не скрывал напряжения после одного из визитов в Хогсмид. Он рассказал, как Малфой, Крэбб и Гойл подловили Рона возле «Дервиша и Бэнгса» и начали язвить — не просто колкости, а настоящую словесную травлю, при людях. Сам Гарри был там под мантией-невидимкой, и, по его словам, в какой-то момент просто не выдержал. Сбросив предосторожности, он с головой влетел в схватку, отталкивая Крэбба от Рона, а затем — Малфоя, пока не услышал, как мантия соскальзывает с плеч и хлопает на брусчатку. Голова Гарри стала видимой, и он понял, что нужно срочно исчезнуть, пока кто-то не понял, что происходит. Они вернулись в замок через Потайной проход, но было уже поздно. Снейп узнал, что Гарри был в Хогсмиде без разрешения. Он вызвал его к себе в кабинет — тихо, как всегда, почти хищно — и устроил настоящий допрос. Гермиона представила, как Гарри сидел на том твердом, скрипучем стуле перед массивным письменным столом Снейпа, а тот молча вытягивал вещи из карманов мантий: подделки из лавки Уизли, перо, кусочек шоколадной лягушки… и карту. Старый, казавшийся безобидным пергамент, который был самым настоящим волшебным артефактом — Картой Мародёров. Снейп, конечно, не мог пройти мимо. Он сразу заподозрил магию и попытался заставить пергамент раскрыться. Но вместо координат, проходов и имён, на гладкой поверхности проступили язвительные фразы: «М-р. Лунатик приветствует профессора Снейпа и нижайше просит не совать длинного носа не в свои дела. М-р. Сохатый присоединяется к мр-у Лунатику и хотел бы только прибавить, что профессор Снейп урод и кретин. М-р. Бродяга расписывается в своём изумлении, что такой идиот стал профессором. М-р. Хвост кланяется профессору Снейпу и советует ему, чертовому неряхе, вымыть наконец голову». Гарри рассказывал это с лицом одновременно испуганным и виноватым. Он ожидал, что профессор Лестрейндж, к которой Снейп обратился за помощью, вот-вот появится в дверях и наложит на него запрет на выход из замка до конца учебного года. Но, к удивлению Гарри, она не пришла. Вместо неё в кабинет вошёл Люпин — с его вежливостью, сдержанностью и чуть усталым взглядом. Он сказал, что карта — не более чем глупая шутка, вероятно, из лавки приколов, и что Снейп тратит на неё слишком много внимания. Снейп, по словам Гарри, кипел от ярости, но не стал спорить. Люпин забрал карту и вывел Гарри из кабинета. — Но потом… — Гарри понизил голос, — он мне всё высказал. Сказал, что я пренебрегаю жертвой родителей. Что я поставил на кон свою жизнь ради каких-то магических побрякушек. Он злился… и был прав. Гермиона смотрела на него молча. В этом было нечто новое — осознание границ. Глубины. Даже в привычных вещах — друзьях, школьных ссорах, шалостях — пряталось что-то серьёзное. И Гарри, кажется, начал это чувствовать. Но всё это не отменяло другого — Лестрейндж не пришла. Хотя Снейп её звал. И Гермиона, вспоминая, как профессор могла молча, почти хищно, наблюдать за учениками, поняла: она не явилась не потому, что не знала. А потому что не хотела. Не сочла нужным. Или, возможно, позволила Люпину разобраться. Вряд ли кто-то ещё в Хогвартсе осмелился бы отказать Снейпу в просьбе. Остаток вечера Гермиона провела в библиотеке, просматривая «Очарование Заклинаний Средневековья» для эссе по чарам. Живоглот спал у её ног, свернувшись клубком. Но в какой-то момент она поймала себя на том, что снова думает о том вечере. О камине. О бокале огневиски. О том, как Лестрейндж смотрела в огонь, будто видела там не пламя, а что-то большее. О словах, сказанных ровно и жёстко: «Уизли — мерзкий тип мальчиков». И, как ни странно, Гермиона не чувствовала от этого беспокойства. Она чувствовала… точность. Как будто кто-то, наконец, сказал правду, которую она не решалась сформулировать. На следующее же утро Гермиона поднялась раньше всех. Окна башни Гриффиндора были запотевшими, за ними клубился плотный туман, скользивший над замком и травой. В спальне стояла тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Лаванды и Парвати. Живоглот, как обычно, спал у её ног, и, стараясь не разбудить кота, Гермиона осторожно соскользнула с кровати, переоделась, взяла сумку и тихо вышла в коридор. У неё было ощущение, будто с утра она дышала иначе — легче, но с каким-то глухим ожиданием под ребрами, как будто в воздухе медленно зрела перемена. Она старалась не придавать этому значения, сосредоточившись на планах дня: по расписанию шёл Прорицание — предмет, который с первого курса вызывал у неё едва сдерживаемое раздражение, и, если честно, почти всё это раздражение концентрировалось в фигуре самой профессора Трелони. Урок проходил, как всегда, в душной, слишком ароматизированной башенке. Воздух там был полон клубами благовоний, а сам интерьер, казалось, не менялся десятилетиями: шторы, гобелены, тусклые лампы, заваленные стопками блюдец и кружек столы, тугие кресла. Трелони появилась, как обычно, в ореоле шёлков и бахромы, с запотевшими очками и томным голосом, начав речь о том, как «тонкие ауры» некоторых учеников стали особенно беспокойны накануне «лунного пика». Гермиона старалась держаться в стороне. Она уже давно перестала реагировать на выкрики Трелони о близкой опасности, о тенях в чайных листьях и внезапных предсмертных вибрациях, якобы исходящих от Гарри. Но в этот раз Трелони, проходя мимо неё, внезапно остановилась. Взглянула долгим, почти притворно-вдохновенным взглядом и, не понизив голоса, произнесла: — Как бы вам, мисс Грейнджер, не хотелось верить в то, что всё можно измерить и выверить, но увы — у вас просто нет… духовной глубины. Магия снов не для вас. Вы слишком… рациональны. Рядом кто-то прыснул от смеха. Гермиона, чувствуя, как горит лицо, молча поднялась, собрала книги, прижала к груди сумку и, не дожидаясь разрешения, покинула класс. Ей было всё равно, услышала ли профессор её шаги. Она больше не вернулась туда и не собиралась — с этим было покончено. И, что удивительно, ей стало легче. Освободилось одно окно в её невероятно плотном расписании, и теперь — наконец — у неё был шанс передохнуть. Немного. На следующий день она не пошла в башню прорицаний. Она сидела в библиотеке, обложившись книгами, и делала сразу два эссе: по трансфигурации и древним рунам. МакГонагалл задала им проанализировать сложные примеры замены элементарной формы предмета в одушевлённый объект, а по рунам нужно было перевести целый отрывок из средневекового сборника. Гарри, кстати, выглядел после всей истории с Снейпом задумчивым и как будто смягчившимся. Он больше не бросался в безрассудства, по крайней мере не сразу. На тренировке по квиддичу он спорил с Вудом только раз — и то сдержанно. Рон не отставал от привычного ворчания, но теперь, казалось, старался не касаться тем, связанных с Живоглотом или с «Молнией». Хотя в разговоре однажды всё же обмолвился, пробормотав что-то вроде «да, может и стоило проверить ту штуку». Гермиона сделала вид, что не услышала. Так было проще. В какой-то из вечеров, когда она сидела одна в кресле у камина в Гриффиндорской гостиной и пыталась дочитать длинную главу по зельям, к ней подошла Лаванда. Села рядом, закуталась в плед и немного помолчала. — Ты правда ушла с прорицаний? Совсем? Гермиона кивнула, не отрываясь от книги. — А МакГонагалл разрешила? — Да, — сказала она коротко. — Я объяснила, что считаю предмет пустой тратой времени. И что у меня достаточно других дисциплин. Лаванда фыркнула, но не язвительно. — Ну, ты и смелая. Я бы не рискнула. Трелони мне вчера сказала, что моё внутреннее око видит водопад слёз. Гермиона усмехнулась про себя. Её внутреннее око на этой неделе видело только конспекты и чернила. Когда она в очередной раз спустилась в кабинет Защиты от тёмных искусств, поздно вечером, чтобы уточнить у Лестрейндж один из дополнительных вопросов к практическому заданию, дверь оказалась приоткрыта. Гермиона постучала, вошла — и увидела профессора у камина, в своём чёрном платье, в тени, с книгой в одной руке и бокалом в другой. Живоглот, как ни странно, уже устроился у неё на коленях, урча. — Мисс Грейнджер, — тихо проговорила Лестрейндж, не поднимая глаз от книги. — Надеюсь, у вас к этому коту нет притязаний на вечер? — Простите, — Гермиона по привычке потупилась, — я просто… хотела спросить про контрпроклятие к заклинанию блокировки восприятия. В учебнике оно только упоминается. Лестрейндж перевела взгляд на неё, как будто оценивая не сам вопрос, а повод его задать. — Вы действительно думаете, что это стоит спешки? Этот материал предназначен для Н.У.З.М. [Неприменённые Углублённые Заклинания и Магия] — вы, насколько мне известно, на третьем курсе. — Я… просто хотела разобраться заранее, — сказала Гермиона, сжав края пергамента. — Или вы хотите доказать, что способны видеть дальше, чем остальные? — В голосе Лестрейндж не было насмешки. Только интерес. — Это не то же самое, что духовное прозрение, мисс Грейнджер. Но всё же — любопытно. Гермиона покраснела, но кивнула. И вместо обсуждения заклинания они снова оказались в тишине, которую нарушал только треск поленьев и мерное урчание рыжего кота. Гермиона вдруг поняла, что её не раздражает эта тишина. Не напрягает необходимость быть лучше. Она может просто быть.

***

Экзамены в Хогвартсе накатывали с тяжестью проливного дождя, который почти не прекращался уже вторую неделю. Воздух в замке пропитался чернилами, напряжением и лихорадочным шепотом в коридорах — все искали последний момент для зубрежки, переспрашивали формулы, повторяли заклинания под нос. Гермиона чувствовала себя, как будто у неё одновременно три головы и ни одной свободной минуты: она успевала всё, как всегда, но ощущение, что реальность сжимается вокруг неё в плотное кольцо, не покидало её ни на мгновение. Иногда — и только в полной тишине — она задавалась вопросом, не слишком ли высока цена, которую она заплатила за эту успеваемость. Экзамен по древним рунам прошёл в почти стерильной атмосфере библиотеки, которую превратили в дополнительный экзаменационный зал. Гермиона уверенно заполнила пергамент, не забыв ни одного сложного оборота, а потом, чуть позже, почти бегом мчалась по коридору — перескакивая через две ступени — чтобы успеть на трансфигурацию, которая проводилась в классе на третьем этаже. Маховик времени тихо звякнул на груди, скрытый под выцветшей мантией, и она знала: снова всё успела. Никто не догадался. Никто и не должен. Но даже она была не в силах удерживать всё под контролем. Вечером, когда Гарри и Рон вернулись в гриффиндорскую гостиную после последнего экзамена по прорицаниям, оба выглядели не просто усталыми — они были какими-то… выбитыми из равновесия. Гарри прошёл мимо неё молча, не поприветствовав ни одного из друзей, сразу плюхнулся в кресло у камина и уставился в огонь. Рон последовал за ним, но повернулся к Гермионе и, сделав выразительное лицо, кивнул в её сторону. — Что случилось? — спросила она, откладывая книгу, которую даже не читала по-настоящему. — Всё нормально? Гарри медленно кивнул, не отрывая взгляда от огня. Лицо у него было напряжённым, глаза чуть расширены, будто он пытался осмыслить что-то, что не укладывалось в обыденное. — Это было… странно, — сказал он, наконец, хрипло. — На самом экзамене. В конце. Рон опустился рядом, переминаясь на месте, и добавил: — Трелони. Она выдала какой-то бред. Только… — Он понизил голос. — Только звучало это не как обычный её бред. Гермиона прищурилась, напрягшись. Она знала, как сильно раздражали Гарри предсказания профессора о скорой гибели и страшной судьбе. Но по их лицам было видно: сейчас дело было не в этом. — Что она сказала? Гарри, наконец, повернулся к ней, и его голос прозвучал тише, чем обычно: — Я уже собрался уходить. Сдал чашку, поднялся… и тут она будто впала в транс. Голос… совсем не её. Грубый. Неестественный. И сказала: «Слуга Тёмного Лорда этой ночью освободится. Он отправится к своему господину. И Лорд восстанет вновь. Великий и страшный». На несколько мгновений в гостиной повисла звенящая тишина. Даже огонь в камине будто стал гореть тише. — Ты уверен, что она не притворялась? — осторожно спросила Гермиона, хотя знала Гарри слишком хорошо, чтобы сомневаться. — Абсолютно, — отозвался он. — Она потом вообще ничего не помнила. Спрашивала, почему я такой бледный, и… выглядела искренне сбитой с толку. — И это была не обычная её выходка, — вставил Рон, задумчиво ковыряя угол подлокотника кресла. — Я Трелони уже слышал раз сто, когда она не в себе. А тут… это было по-настоящему жутко. Гермиона откинулась на спинку кресла, скрестила руки и прикусила губу. Ей не хотелось признавать, что Гарри мог быть прав — в магии, которую нельзя измерить, взвесить или логически объяснить. Но с другой стороны… этот голос, это содержание… даже по пересказу — всё это звучало слишком серьёзно. Слишком похоже на настоящую пророческую речь. — Ты рассказал кому-нибудь из преподавателей? Гарри кивнул: — Дамблдору. Он выслушал внимательно, сказал, что примет к сведению. Но… он вообще ничего не сказал в ответ. Ни капли удивления. Как будто знал, что это может произойти. — Дамблдор почти всегда знает, — заметила Гермиона, но её голос звучал сдержанно. Подспудно в ней гудело напряжение. Слуга Тёмного Лорда. До полуночи. Что, если это не было обычным предсказанием? Она провела пальцем по тыльной стороне ладони, где чуть подрагивали тонкие мышцы — признак того, что усталость брала своё. Слишком много напряжения, слишком мало сна. И всё же она не позволила себе сдаться. Сейчас — нет. Позже, в пустом классе, когда она, как обычно, задержалась допоздна под предлогом написания эссе, а на самом деле ждала, пока стрелка на маховике не покажет нужное мгновение, она снова ощутила это странное тянущее ощущение времени, растворяющегося вокруг неё. Шаг вбок от настоящего. Она сделала вдох и вышла из класса, тихо закрыв за собой дверь. Коридоры были пустынны, как бывает только в самую глубокую ночь. Где-то выше, в башне, Гарри всё ещё, возможно, пытался уснуть, а может, ворочался в постели, перебирая в голове слова Трелони. Слуга отправится к Тёмному Лорду. Но кто? Гермиона шла по коридору, отбрасывая длинную тень на каменные плиты, освещённые редкими факелами. Она чувствовала, как что-то вокруг замирает, как будто само пространство прислушивается. На секунду ей показалось, что кто-то наблюдает за ней — не физически, не глазами, а вниманием, от которого невозможно уклониться. Но вокруг было тихо. Даже портреты дремали, и только дальний стон старых стен, прогнувшихся под весом веков, давал понять, что замок ещё дышит. Когда она вернулась в башню, не сказав ни слова Гарри и Рону, которые наконец заснули в креслах у камина, в окне уже светлело. Утро подступало, и с ним — день апелляции по Клювокрылу. Гермиона знала, как Хагрид надеялся, что решение будет справедливым, и в то же время — как мало было для этого шансов. Волшебный комитет редко менял своё мнение, особенно когда дело касалось магических существ, которых не все считали безопасными. И, как ни печально, Клювокрыл попал под гриф «угроза». Она не ожидала, что увидит министра магии собственной персоной, да ещё в сопровождении представителя Комиссии по обезвреживанию опасных существ и самого Уолтера, палача. Плечистый, с потной шеей и заспанным лицом, он не вызывал у Гермионы ни капли доверия, и от одного взгляда на его топор внутри что-то оборвалось. Когда они с Гарри и Роном, прячась за плетущимися кустами у южной опушки, добрались до хижины Хагрида, уже шел дождь. Тёплый, мутный, он стекал по воротникам мантии, по листве, и словно сам природа сочувствовала исходу. Хагрид встретил их заплаканными глазами, но при виде друзей сжался и впервые вместо бурного приветствия — велел им убраться прочь. — Вам здесь не место, — сипло произнёс он, отворачиваясь. — Не надо… видеть. Лучше уйдите. Пожалуйста. Это «пожалуйста» прозвучало тише, чем всё остальное. Словно признание в бессилии. Они вошли в хижину всё равно — с осторожностью, но без колебаний. Там, среди мешков с кормом, пустых кружек и каких-то тряпок на табурете, в кувшине сидела Короста — и Гермиона на секунду замерла, не поверив глазам. Потом Рон рывком схватил крысу, прижав её к груди, и буркнул что-то о том, как она умудрилась скрыться. В этот миг всё покатилось в пропасть. Короста вывернулась, вцепилась в его палец, Рон взвыл, вскрикнул Гарри, Гермиона потянулась за палочкой, но слишком поздно — крыса выскользнула наружу, мелькнула в траве. Следом — Живоглот. Кот вылетел из-под стола, будто ждал этого мгновения, и помчался следом. — Стой! — закричал Рон и рванулся в погоню, и Гарри — за ним. — Подождите! — крикнула Гермиона, но уже слышала только их удаляющиеся шаги. Ей пришлось бежать, уворачиваясь от кустов и выскальзывая из мокрых кроссовок. Весь склон под ногами стал скользким, как мыло, но остановиться она не могла. У подножия Гремучей Ивы всё превратилось в хаос. Рон наклонился за Коростой, та — почти у самых корней дерева, у чернеющего отверстия, ведшего внутрь. В следующее мгновение огромный чёрный пёс, как будто возникший из воздуха, с рычанием бросился на мальчика и схватил его за ногу. Крик раздался такой, что замерло всё вокруг. — РОН! — закричала Гермиона. Гарри был уже с палочкой в руках, но пёс втянул Рона в зияющий проход под корнями — словно растворился в земле. Гермиона подбежала первой, вцепилась в один из выступов корней, но дерево пришло в движение. Ветви закрутились, одна — ударила её по плечу, вторая едва не сбила с ног Гарри. Живоглот в этот момент метнулся вперёд — так быстро и точно, что казалось, будто он понимал, что делает. Он прыгнул на корень, ткнулся в одну из трещин, и дерево застыло. Корни сжались, вход открылся. — Быстрее! — крикнул Гарри и влез первым. Гермиона, не колеблясь, следом. Подземный лаз оказался узким, низким, земляным — приходилось ползти на четвереньках, на ощупь, вперёд, продираясь сквозь влажный воздух и цепляясь за корни. Где-то впереди слышался глухой звук, будто кто-то скребся или ползал. Гермиона ощущала, как земля под ладонями пульсирует, как каждый вдох наполнен неясным ожиданием. Ей не хотелось признавать, но страх уже крепко засел под ребрами. Она не знала, что будет дальше. Не знала, кто этот пёс, зачем он уволок Рона. Но знала, что назад уже не повернуть. Не теперь. Не с Гарри впереди, и Роном — где-то там, в темноте. Туннель вывел их в дом — скрипучие доски, пыль, запах старого дерева. Дом стоял пустой, но воздух в нём был тягучий, как будто здесь давно не проветривали. Где-то наверху — шаги. Скрип. Тишина. Гарри шагнул вперёд с поднятой палочкой, Гермиона — следом. С каждым шагом лестница под ними дрожала. Она чувствовала, как с каждым этажом дыхание её становится короче. Когда они открыли дверь, всё оказалось не так, как она ожидала. Рон был жив — растрёпанный, с бледным лицом, но не один. В углу, напротив, стоял человек. Худой, заросший, с глазами, будто провалившимися в череп. — Блэк, — прошептала она, даже не осознавая, что сказала это вслух. И тот улыбнулся. Гермиона сделала шаг вперёд, заслоняя собой Гарри. От Сириуса Блэка не исходило никакой явной угрозы — он просто стоял, прислонившись плечом к стене, почти с равнодушием глядя на них, но в его лице было что-то такое, что заставляло тело напрягаться до предела. Он не выглядел безумным в той привычной, пугливой манере, которую Гермиона ожидала. Он был измождённым, да. Слишком худым. В его глазах сверкала тревожная ясность, и эта ясность была куда страшнее любого безумия. — Не подходите, — сказала она твёрдо, подняв палочку. Голос, к её удивлению, не дрожал. — Мы знаем, кто вы. Блэк хрипло рассмеялся, почти беззвучно. На секунду показалось, что он вот-вот обрушится на них. Но он только тяжело опустился на колени рядом с Роном, который жалобно застонал и попытался отодвинуться. — Успокойся, мальчишка, — прохрипел Сириус. — Я не за тобой. Я за ним. — За… кем? — вскинула брови Гермиона, переводя взгляд с Рона на Коросту, всё ещё извивающуюся в его руках. — За крысой? — Он не крыса, — прохрипел Блэк. — Он — Петтигрю. — Это… это бред! — вспыхнула она. — Питер Петтигрю мёртв! — Нет, — отчеканил Блэк, и голос его стал вдруг яростным. — Он здесь. Был всё это время. Прятался у вас под носом, а вы кормили его крошками и спали с ним в одной постели. Гарри вырвался вперёд, и Гермиона чуть не потеряла равновесие, когда он толкнул её плечом, в два прыжка оказался напротив Блэка и, подняв палочку, рявкнул: — Отойди от него! — Убьёшь меня, Поттер? — голос Блэка был почти насмешливым, хотя в нём слышался вызов. — Очень в духе отца. — Не смей говорить о нём! — крикнул Гарри, и Гермиона почувствовала, как дрожит воздух. Она шагнула ближе, протянула руку к его локтю, пытаясь его остановить, но тот не двигался, не моргал. Он дышал быстро, будто готов был сорваться. И тут в дверь влетел профессор Люпин. Это произошло так быстро, что никто не успел ничего сказать. Дверь распахнулась, скрипнула половица, и вдруг палочка Гарри вылетела у него из руки. Рядом со стеной её мягко подхватил Люпин. — Хватит, — сказал он спокойно. Гарри обернулся, лицо его было в ярости. — Он убил моих родителей! — выкрикнул он. — Нет, — тихо произнёс Люпин. Он подошёл к Сириусу, остановился напротив и, встретившись с ним взглядом, несколько секунд молчал. Затем медленно протянул руку. Блэк, не отводя взгляда, пожал её. А потом Люпин обнял его. Гермиона оцепенела. — Вы… вы… — её голос сорвался, она схватилась за спинку кресла. — Вы знали? Всё это время? Вы были с ним заодно?! — Нет, — спокойно сказал Люпин. — Я не знал, где он. До сегодняшнего вечера. — Но… — Гермиона сделала шаг вперёд. — Я писала работу на тему оборотней — профессор Лестрейндж дала нам огромный реферат! Вы — оборотень! Зачем вам тогда соглашаться на преподование маггловедения? Только чтобы подобраться к Гарри! Чтобы помочь преступнику! Люпин опустил взгляд. На лице его не было ни злости, ни тревоги. — Ну, — сказал он. — Это правда. Я — оборотень. Но это не имеет отношения к сегодняшнему вечеру. И ты не ошиблась в сути… только в деталях. Он — не преступник. И я постараюсь это объяснить. Он передал Гарри его палочку, Рону — его, и даже Гермионе вернул её перо, которое та, сама того не заметив, выронила из рукава. — Питер жив, — сказал он, и в его голосе было спокойствие учителя, объясняющего трудную тему. — И я могу это доказать. Можете, конечно, не верить, но… — Довольно! — перебил его Блэк. — Мы теряем время. Он может сбежать! — Кто? — тихо спросил Гарри. — Петтигрю. И тут Рон застонал: — Он… он говорил… с моей крысой. — Потому что она — не крыса, — сказал Люпин. — Его зовут Питер. И много лет назад он был нашим другом. Он подошёл к окну, распахнул его, будто нуждался в воздухе. — Джеймс, Сириус, я и Питер… мы были неразлучны. Мародёры. Они знали, что я — оборотень. И тогда… они стали анимагами. Все, кроме меня. Джеймс становился оленем. Сириус — псом. Питер — крысой. Мы думали, что поступаем правильно — не бросали друг друга. Даже когда всё становилось опасно. Он замолчал, но Гермиона не отвела от него глаз. Она слушала. Впервые — не потому, что хотела получить знания. А потому, что чувствовала: от этого зависело что-то большее, чем очередная оценка. Гермиона так и не успела задать следующий вопрос — скрип ступеней и щелчок двери в коридоре заставили всех обернуться. В дверном проёме возник Северус Снейп. Его глаза, как всегда, были холодны, но в этот момент они пылали чем-то гораздо сильнее презрения — торжеством, смешанным с нетерпеливой злостью. В одной руке он держал бутылочку с мутноватым зельем, в другой — развёрнутую Карту Мародёров. — Какая… трогательная сцена, — произнёс он, и голос его прозвучал вязко, словно в нём было что-то липкое. — Я должен был догадаться. Конечно. Кто же ещё мог так изящно нарушить полдюжины школьных правил и при этом влезть в самую грязную историю последнего десятилетия? Гермиона машинально шагнула вперёд, словно хотела встать между ним и остальными, но Снейп метнул на неё короткий взгляд, и она замерла. Его палочка уже была наготове, и, хотя он её ещё не поднял, ощущение опасности было слишком реальным. — Северус, — начал Люпин, осторожно делая шаг вперёд, — я могу всё объяснить. Ты не… — Объяснить? — перебил его Снейп, и в голосе его проскользнула глухая насмешка. — О, конечно. Только объясните мне, как вы — преподаватель, уважаемый профессор, — оказались в одной комнате с беглым убийцей. С безумцем. С предателем. С тем, кто должен быть в Азкабане, а не в этой жалкой хибаре. — Я не убивал Джеймса и Лили, — прорычал Блэк, поднявшись. — Петтигрю… — Замолчи! — рявкнул Снейп. — Ты лжёшь уже столько лет, что, возможно, сам в это поверил. Но я не забыл. Ни того, что ты сделал с ним. Ни того, что ты сделал со мной. Ты не выйдешь отсюда живым. Он поднял палочку. В этот момент всё произошло слишком быстро. Гермиона даже не поняла, кто из них первым выкрикнул Экспеллиармус, но в следующую секунду палочка Снейпа вылетела у него из руки, а сам он отлетел к стене, ударившись затылком о деревянную балку и сползая вниз, потеряв сознание. Она резко вдохнула. Её сердце колотилось, а рука, в которой сжималась палочка, дрожала. Гарри и Рон стояли по бокам от неё — их лица были белыми, как мел, но в глазах стояла решимость. — Мы… мы только оглушили его, — пробормотал Рон, глядя на Снейпа, который медленно оседал на пол. — Он бы не стал нас слушать, — сдавленно сказала Гермиона, не сводя взгляда с профессора. — Просто вызвал бы дементоров. — Нам нужно торопиться, — вмешался Люпин, оглядываясь. — У нас не так много времени. Если мы хотим доказать правду, нужно привести Питера в школу. Живым. — Он где-то здесь, — прошептал Блэк, подойдя к Рону и резко указав на Коросту. — Держи крепче. Он попытается сбежать. Рон, несмотря на бледность, сжал крысу в кулаке. Та завизжала, изогнувшись, будто чувствовала, что конец близок. В следующий миг Блэк поднял палочку. — Теперь внимательно. Это заклинание… — начал он, но Люпин уже опередил его. Он направил палочку на Коросту, и в воздухе повисло напряжение. Гермиона почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. Секунда — и яркий свет озарил комнату. Короста задергалась, взвизгнула… и исчезла. На её месте оказался человек. Маленький, коренастый, с жидкими волосами и глазами, наполненными паническим ужасом. Он задыхался, словно не мог вдохнуть достаточно воздуха. Его руки были прижаты к груди, он полулежал на полу, приподнимаясь на локтях. — Нет… нет, — зашептал он. — Это… это ошибка… — Привет, Питер, — сказал Сириус. В голосе его не было злости. Он просто констатировал факт. — Пожалуйста, — забормотал Петтигрю, ползком пятясь назад. — Вы… вы не понимаете… Я… я был вынужден… — Ты выдал Джеймса и Лили, — тихо сказал Люпин. — Ты был их другом. Ты был одним из нас. — Он… он угрожал мне! Ты не понимаешь, я… я испугался… Я не знал, что делать! Гарри смотрел на него, сжав кулаки. Гермиона почувствовала, как он дрожит, но, когда Сириус шагнул вперёд, Гарри остановил его. — Нет, — сказал он. — Не надо. — Что? — изумился Блэк. — Гарри… — Мы приведём его в школу, — сказал Гарри. — Пусть Министерство решает. Если его посадят — тебя оправдают. Но если ты его убьёшь… ты никогда не сможешь вернуться. Ни в Хогвартс. Ни к нормальной жизни. Сириус застыл. Глядя на Гарри, он вдруг выглядел старым — по-настоящему уставшим человеком. Несколько мгновений он не говорил ни слова. Затем медленно кивнул. — Хорошо. Ради Джеймса. Гермиона вдруг поняла, что у неё першит в горле. Эта ночь, казалось, длилась бесконечно. Всё внутри неё протестовало против того, что только что произошло. Против того, что они все — школьники — были вынуждены выбирать между жизнью и смертью, между правдой и удобной ложью. И всё же Гарри сказал правильные слова. Именно они и удержали Сириуса от возмездия. И это было… страшно. Как только они вышли из-под гнутых ветвей Гремучей Ивы, ночь ударила в лицо сыростью и напряжённой тишиной. Гермиона поддерживала Рона, которому всё ещё было трудно идти с поломанной ногой, но он упирался, стиснув зубы, будто одно только упрямство держало его на ногах. Гарри шёл чуть впереди, оглядываясь на Блэка и Люпина. Сириус тащил на себе бессознательного Снейпа, левитируя его аккуратно над землёй, а за ними, как сгусток тени, крался Питер, связанный заклинанием и поджимавший плечи, как будто от одного только взгляда Сириуса у него могли отвалиться уши. Именно в этот момент, когда Хогвартс уже показался на горизонте — слабо светящиеся окна замка были похожи на далёкие звёзды, — из темноты перед ними вышла высокая фигура. Гермиона сразу узнала походку и очертания. Беллатрикс Лестрейндж. Холодная, безукоризненно собранная, в длинном чёрном плаще, который едва шелестел по траве. Её лицо было скрыто тенью, но в голосе, прозвучавшем на фоне шороха ночного леса, слышалась усмешка. — Не думала, что встречу вас в такой… трогательной компании. Сириус остановился первым, резко. Казалось, он напрягся всем телом, как собака, учуявшая врага. Его голос прозвучал глухо, как будто сквозь камень: — Белла. — О, кузен, — протянула она, выступая вперёд, и теперь Гермиона видела её глаза — блестящие, спокойные, чёрные, как воронка. — И ты здесь. И с тобой… Люпин. Ах да, и, кажется, воскресший из мертвых в придачу. Какое богатое собрание. — Назад, — прорычал Сириус, и Гермиона почти почувствовала, как напряжение передалось Гарри. Люпин опустил Снейпа на землю, подошёл ближе… и в тот самый миг облака расступились. Луна вышла из-за туч, яркая, полная. Гермиона успела только обернуться и увидеть, как лицо Люпина побледнело, исказилось, искажаясь под действием боли. Его руки подались вперёд, спина выгнулась — она читала, знала, но видеть своими глазами было хуже, чем смотреть любые иллюстрации. — Нет! — воскликнула она, уже поднимая палочку, но Беллатрикс вдруг резко шагнула вперёд, встав между ними и Люпином. — Назад! — произнесла она, и голос её был резким, как удар стекла. — Он теряет контроль. Она подняла палочку. Её жест был быстрым, точным. Она даже не пыталась прикрыться щитом — просто встала на пути, будто это могло что-то изменить. Люпин, уже почти потерявший человеческий облик, взвыл — низко, протяжно. Волчьи глаза сверкнули в их сторону. И тут Сириус метнулся вперёд, и в один миг его тело исчезло, заменившись огромным, чёрным, мускулистым псом. Гарри крикнул, но было поздно. Блэк — уже не человек — врезался в Люпина, оттолкнул его от Беллатрикс, и два зверя, один лохматый, другой с изломанной походкой, покатились по траве в сторону леса. Их рык и треск ветвей заглушили всё вокруг. — Гарри! — закричала Гермиона, но он уже бежал вперёд. Она рванулась за ним, но тут же почувствовала, как ноги отказываются слушаться. — Иммобилус, — ровно сказала Беллатрикс. Гермиона застыла. Она чувствовала, как её тело окутала невидимая сила, словно свинцовая вода. Она не могла двинуться, не могла даже повернуть голову. Только взгляд оставался свободным, и она видела, как Гарри выскальзывает в темноту, как будто подчинённый только одному порыву — спасти Сириуса. — Вы слишком умная девочка, мисс Грейнджер, чтобы бросаться в хаос, — проговорила Беллатрикс, и, хотя голос её был почти спокойным, Гермиона услышала в нём что-то другое. Не раздражение — напряжение. Почти боль. — Одного я упустила. Но вас двоих я доставлю в Хогвартс. Живыми. Она обернулась к Рону, который сидел, вцепившись в траву, бледный, с каплями пота на висках. Ему явно было больно, но он старался быть в сознании. — С ним всё будет в порядке, — сказала Беллатрикс, не глядя на Гермиону, будто та задала вопрос. — Вы, гриффиндорцы, так и не научились различать импульс и поступок. И всё же… Она развернулась, махнула палочкой. Гермиона ощутила, как её тело приподнялось — не жёстко, не больно, скорее… точно, будто её несли на руках. Безмолвно. Рон был левитирован рядом. Живоглот бежал позади, и, несмотря на весь хаос происходящего, даже он казался потрясённым. Мягкие тени деревьев, между которыми исчезли Сириус и Люпин, оставались тёмными, пугающими, но Гермиона не могла ни закричать, ни повернуться. Она не чувствовала страха. Только глухое, тяжёлое ощущение бессилия, которое тянуло грудь. Гарри там, один. Петтигрю исчез. Их план развалился прямо у ворот школы. Но что-то в лице Беллатрикс — в её профильной, безукоризненно ровной линии подбородка, в сжатых пальцах на палочке — подсказывало, что она не довольна произошедшим ничуть не больше. Что для неё самой эта ночь оказалась далека от предсказуемой. И Гермиона, замершая в проклятье, думала о том, что ещё несколько часов назад она делала домашнее задание по Зельеварению, перечитывала раздел о мандрагорах, и всё, что ей было нужно — закончить сочинение на четыре пергамента. А теперь она парила над землёй, как беспомощная кукла, и не знала, что с её другом. Не знала, доживет ли он до утра.

***

Когда Гермиона очнулась, она не сразу поняла, где находится. Комната была залита мягким, рассеянным светом — не солнцем, а лампами, чьи светлячки тускло плавали под потолком, как золотые мотыльки. Шторы на окнах были задёрнуты, воздух пах целебными настоями, и где-то рядом мерно постанывал кто-то, явно под действием обезболивающего зелья. Она лежала на белоснежных простынях, а её палочка — ободранная у основания — покоилась рядом на тумбочке. С трудом повернув голову, она увидела рядом кровать Рона. Его лицо было бледным, глаза плотно закрыты, но грудь равномерно поднималась и опускалась. У изголовья стояла миссис Помфри с подносом зелий, и Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает тяжёлый ком облегчения и вины. Они выжили. Почти все. — Он спит, — сказала медсестра, заметив её взгляд. — Сломанная нога, ушибленные рёбра… но всё срастётся. Теперь отдыхайте. Вам это тоже нужно. Гермиона кивнула и закрыла глаза, хотя в голове гудело, будто рой пчёл поселился за висками. Она не могла спать. Она не могла даже просто лежать, не зная, что с Гарри, с профессором Люпином… с Сириусом. В следующий раз, когда она открыла глаза, то уже увидела Гарри — он сидел на кровати у окна, в пижаме, босой, и выглядел так, словно его вытащили из ледяной воды. Взгляд был мутным, губы побледневшими. Она поднялась на локтях, и он заметил её. — Ты в порядке? — прошептала она. — Ага, — отозвался он глухо. — Меня притащила профессор Лестрейндж. — Что? — Я… я пытался найти Сириуса. Он был на берегу, в отключке. А потом… потом появились дементоры. Много. Я… я не мог… Я пытался вызвать Патронуса, но это было слишком. Они были везде. Он замолчал, вцепившись руками в простыню, и Гермиона почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она знала, что он не врал. Гарри не умел врать в таких вещах. — И? — В тот момент, когда я уже почти потерял сознание… я увидел его. На том берегу. Человека. Волшебника. Он вызвал такого… огромного оленя. Это был Патронус. Он отогнал их всех. — Кто это был? — Я думал, это был мой отец, — тихо сказал Гарри, и Гермиона впервые увидела, как дрогнули его плечи. — Это глупо, правда? Он ведь мёртв. Гермиона не ответила. Потому что не знала, что сказать. В Хогвартсе случались вещи, которые не поддавались логике, даже магической. А иногда — особенно магической. — Но Сириуса арестовали, — добавил Гарри. — Лестрейндж передала его дементорам. Он в подземелье. Его собираются казнить. Поцелуй. Завтра. Утром. Эти слова прозвучали, как раскат грома. Гермиона села, всё ещё чувствуя, как подгибаются под ней ноги, как трещит в висках, но не могла просто слушать. — Но это… это же нелепо! Он не виновен! Они должны были видеть Петтигрю! Он же стоял перед нами, он… — Его нет. Он сбежал. — Чёрт. Гарри опустил голову, и несколько секунд они сидели в тишине. Только дыхание Рона и приглушённые шаги миссис Помфри напоминали, что мир всё ещё идёт своим чередом. — Мы ничего не можем доказать, — сказал он наконец. — Только Люпин, ты, я… и Лестрейндж. Но Люпин сейчас в лесу. Он не может говорить. Лестрейндж говорит, что не знает, кого видела. А кто поверит детям? Особенно детям, которые обезоружили профессора. Гермиона сжала губы. Она чувствовала себя так, будто кто-то поставил её на шахматную доску, и все фигуры вокруг были чужими. Как будто всё, что они делали, шло по плану, но по чужому плану. Она встала, ноги тут же подкосились, но она удержалась. — Мы не можем позволить им убить Сириуса. Гарри поднял на неё глаза. В них читалась боль. Но и надежда. — У нас нет доказательств. — Зато у нас есть время, — прошептала Гермиона. Она не хотела говорить это. Не хотела даже думать. Но знала — это единственный путь. И только теперь она заметила, что в углу палаты, прислонившись к стене, сидит профессор Лестрейндж. Как тень. Как гость, которого никто не приглашал, но который всё видит. Она не сказала ни слова. Только кивнула, едва заметно. И Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Профессор знала. С самого начала. Но ничего не сказала. Гарри вскочил на ноги почти одновременно с тем, как заскрипели тяжёлые створки двери. В палату вошёл профессор Дамблдор. На фоне белизны стен его фигура казалась особенно высокой и неестественно тонкой. Он подошёл неспешно, с той самой походкой, которая всегда действовала успокаивающе — словно время действительно текло иначе для этого человека. Взгляд его был устремлён на Лестрейндж, и в этом взгляде не было враждебности, но было… недоверие, слишком вежливое, чтобы быть откровенным. — Беллатрикс, — произнёс он тихо, как будто приветствовал давнюю знакомую, с которой слишком многое разделяет, чтобы это можно было выразить словами. — Благодарю за быструю реакцию. Думаю, без вас могли бы быть потери. Та не ответила сразу. Она поднялась, поправила перчатки и сухо кивнула. Ни одного лишнего движения. Ни одной эмоции на холодном, идеальном лице. — Я лишь делала свою работу, директор. Хотя признаться, мне было бы спокойнее, если бы некоторые ученики не бродили ночью по школьным территориям в сопровождении беглецов и оборотней. Дамблдор выдержал паузу, затем, не отводя глаз, проговорил: — Бывает, что дети вынуждены принимать взрослые решения раньше, чем следовало бы. И не по своей вине. Он повернулся к Гарри и Гермионе. Его лицо казалось усталым, но голос — по-прежнему спокойным. — Профессор МакГонагалл рассказала мне о вашей… ситуации, мисс Грейнджер. Я доверяю её суждению. И если вы действительно собираетесь воспользоваться этим предметом ещё раз — сделайте всё, чтобы использовать его разумно. Гермиона кивнула. Она не могла говорить. Слишком многое стояло на кону. — Вы знаете, что делать, — продолжил Дамблдор. — У вас будет очень мало времени. Возможно, всего три часа. Не вступайте в контакт с собой прежними. Не давайте поводов усомниться в реальности происходящего. И главное — спасите тех, кого можно спасти. Гарри обернулся к Гермионе, в глазах — растерянность. — Что… что происходит? Дамблдор посмотрел на него чуть мягче, чем обычно. — Гермиона использовала магический предмет, чтобы успевать на все занятия. Это было исключение, данное Министерством по личной просьбе Минервы. Никто, кроме неё и меня, не должен был знать. Но теперь… обстоятельства требуют большего. Он замолчал. Профессор Лестрейндж сделала шаг к ним. Её каблуки прозвучали особенно резко на каменном полу, и Гермиона на мгновение поймала её взгляд. Он был точен, как игла. — Будьте осторожны, мисс Грейнджер. — Голос Беллатрикс был тихим, почти шелестящим, но в нём звенела сталь. — С моим кузеном у меня отношения так себе, но никто не заслуживает поцелуя дементора. Даже он. Однако помните: игры со временем опасны. Всё, что вы сделаете, может аукнуться не сразу, но в дальнейшем. Рано или поздно. Она задержалась лишь на мгновение, затем развернулась и исчезла за дверью вслед за Дамблдором. — Подожди… — Гарри был ошарашен. — Она с тобой… разговаривает так, будто… вы… друзья? Гермиона не ответила. Просто повернулась к нему, сняла с шеи цепочку и вытянула её вперёд. На ней висели крохотные, почти незаметные песочные часы. — Держи меня крепко за плечо, — тихо сказала она. — И не задавай вопросов. Он подчинился. И она повернула механизм трижды. Воздух вокруг них затрепетал. Свет ламп вытянулся в полосы, будто их затянуло в водоворот. Всё стало размытым и беззвучным. Гермиона почувствовала, как под ногами будто дрожит сама ткань реальности, а потом всё — остановилось. За окном было чуть темнее — предрассветный час. Шёпот ветра за каменными стенами, далёкий скрип старинных створок и мерное, чуть неровное дыхание Гарри рядом. — Мы вернулись за три часа до того, как тебя доставили в больничное крыло, — сказала она, вытирая ладонью лоб. — Этого должно хватить. Он кивнул. Только теперь по-настоящему понимая, что происходит. — Значит… мы должны найти Сириуса. И Петтигрю. До того, как… — Да. И спасти Клювокрыла. Мы должны успеть. Но без прямого контакта с… собой. Мы не можем изменить то, что уже произошло на наших глазах. Только то, что было вне зоны нашей видимости. Понимаешь? — Думаю, да. Гермиона вздохнула. Она чувствовала себя уставшей до предела, но впереди ещё была целая ночь, пусть и в прошлом. И если они всё сделают правильно — будущее изменится. А в настоящем, в пустом, затянутом гулкой тишиной коридоре, за которым стояла только ночь, Беллатрикс Лестрейндж свернула влево, направляясь в свои покои, по коридорам, которые знала до малейших трещин в камне. Она шла молча, с той самой хищной пластикой, которая у неё была всегда — в манере ходить, говорить, даже дышать. Пятки туфель глухо простукивали по полу, как метроном раздражения. Когда она вошла в свои покои и закрыла за собой дверь, тишина сгустилась, стала почти физической. Она не зажигала огонь, позволив мраку окутать себя до плеч. Внутри комнаты пахло сухими травами, старой магией и чем-то, что пахло опасно — как заброшенная лаборатория зельевара. Она медленно сняла перчатки и отбросила их на мраморную консоль. Подошла к столу, в резном хрустальном графине наливалось тёмно-золотое, как пламя, огневиски с оттенком поджаренного апельсина и пряного чили. Беллатрикс плеснула себе ровно половину бокала, поднесла к губам и не сразу отпила. Глядела в глухую стену напротив, в которую, казалось бы, можно вглядеться до сквозной истины. Она могла бы позволить дементорам сделать своё дело. Мальчишка — заносчивый, импульсивный, предсказуемо глупый, как его отец. И точно такой же раздражающе упрямый. Она вполне могла бы просто не вмешаться. Стоять и наблюдать, как его душу вытянут наружу. Вместе с этим жалким, запятнанным Блэком. Своим проклятым кузеном. Они оба стоили друг друга — один с позором предавший семью, другой — мелкое недоразумение. Но она вмешалась. Она, Беллатрикс Лестрейндж, стояла в больничной палате и бросала взгляды, одобряемые стариком Дамблдором. И — о, как это бесило. Маска, которую она надела, была слишком узкой в висках. Она терла кожу под скулами. Но снимать её было нельзя. Пока. Потому что Лорд хотел сделать это сам. Он хотел, чтобы Поттер смотрел в его глаза, когда всё закончится. И если бы она позволила себе исполнить этот финал слишком рано — не было бы пощады. Он не простил бы. Зато в другом направлении случилось нечто гораздо более интересное. План, в который сначала никто не верил. Маленький, аккуратный просчёт в чужой броне. Трещина в идеальной решимости. Маленькая, вздорная, неприлично умная грязнокровка вечно совала нос туда, куда не следовало. Она раздражала с первой лекции. Была слишком правильной, слишком правильной, чтобы быть настоящей. Но Беллатрикс наблюдала. Наблюдала годами. И дождалась, когда её милые друзья — горе-рыцарь и вечно сопящий герой — дали слабину. Один обидел. Второй не понял. Превосходно. Дважды уже девчонка приходила сюда. В её покои. Первый раз — с тревогой и неуверенностью, как щенок, забредший на чужую территорию. Второй — почти с нуждой. И оба раза — Беллатрикс не сделала ничего, чтобы её прогнать. Глоток виски был терпким и горячим, и он немного остудил ярость. Беллатрикс опустила бокал на стеклянную подставку, шум почти не раздался. За её спиной зашевелился портрет. — Ты снова играешь в эти игры, Белла? — протянула Вальбурга, не поворачивая головы. Голос был скрипучим, как старые чернильницы. — Грязнокровка? Серьёзно? Беллатрикс медленно повернулась, в её глазах сверкнул раздражённый отблеск. Но губы не дрогнули. Она подошла ближе, как к старому зеркалу, в котором отражаешься не телом, а поступками. — Ты бы удивилась, тётя, как легко такие, как она, поддаются. Достаточно немного… внимания. Немного одиночества. Немного правильных слов. — Или неправильных. — Вальбурга усмехнулась. — Ты всегда знала, где уязвимы женщины. Даже такие, как эта. Особенно такие, как эта. — Она думает, что она не одна. Она думает, что её друзья рядом. — Беллатрикс снова сделала глоток. — Но пока один валяется без сознания, второй бегает по лесу, в отчаянии пытаясь спасти родню, которая того не стоит… у неё остается только то, что умеет слушать. И говорить. Иногда — правда. Портрет наклонил голову, волосы Вальбурги, собранные в тугой пучок, казались тяжёлыми, как венец. — Ты всё ещё уверена, что это работает? — Уверена? — Беллатрикс склонила голову. — Я вижу, как она на меня смотрит. Уже не с тем страхом, как раньше. Уже с вопросом. Зачем я её удержала? Почему я ей поверила? Почему я… вообще её выслушала? Она задаёт вопросы. А значит, начинает думать. А значит, уже начинает отрывать себя от них. От этих мальчишек. — Всё это — чтобы втереться в доверие к грязнокровке? — Вальбурга скривилась. — Это низко даже для тебя. — О, поверь, тётя. Это как раз на том уровне, где я получаю максимум эффекта при минимуме затрат. Я не опускаюсь до их лексикона, я не обзываю её, не швыряюсь грязью, как полоумная. Я просто говорю с ней, как с равной. И это её пугает гораздо больше. Она ведь знает, кто я. И каждый раз, когда она чувствует, что ей хочется верить — она боится себя. Это сладко, тётя. Это правильно. Портрет замолчал. Беллатрикс допила остатки огневиски и, не торопясь, подошла к высокому зеркалу в чёрной раме, в котором отражалась наполовину — остальное терялось в тени. Она посмотрела на своё отражение, пальцы скользнули по шее, как будто ей не хватало воздуха. — Пока всё идёт по плану. Осталось только немного… подождать. И она сама придёт. С вопросом, на который у меня будет нужный ответ. Вальбурга не ответила. Только с холодным презрением хмыкнула, и тишина вернулась в комнату, как тень после вспышки. Беллатрикс расслабленно села за стол и, склонившись над пергаментом, начала писать — ровно, неторопливо, будто выстраивала заклинание. — Скажи мне, Белла, — протянула Вальбурга, её голос напоминал треск старой плёнки. — Тебя ведь всегда тянуло к женщинам. Даже в детстве. Не спорь. Если бы не твоя угрюмая мать, ты бы с какой-нибудь… аристократичной девицей и сблизилась. Хотя — ох, как бы это было неудобно. Сигнус бы тебя вычеркнул. Да что там — сам бы на дуэль вызвал, будь у него хоть капля решимости. Беллатрикс даже не отвлеклась от строки. Бровь чуть дёрнулась, но она продолжала писать, словно это была заготовленная речь. — К чему ты клонишь? — К тому, что твоя… грязнокровка взрослеет, — с ударением сказала Вальбурга, и даже само слово будто осело в воздухе, как яд. — И ты даёшь ей тепло. Слова. Защиту. К тому, что твоя игра может стать… не только игрой. Чувства, Белла. Они любят вылезать, когда меньше всего к ним готов. Ты уверена, что не запачкаешься сильнее, чем рассчитываешь? Беллатрикс закончила строку, аккуратно обмакнула перо, и только тогда подняла взгляд. Спокойный, холодный, даже ленивый. — Во-первых, ты не знаешь, интересуются ли её мозги женщинами вообще. Во-вторых — с чего ты взяла, что я не собираюсь остаться для неё просто наставницей? Авторитетом. Ролевой фигурой, к которой тянутся, но боятся приблизиться? — Белла, — Вальбурга ухмыльнулась, и её лицо пошло складками, как смятая ткань, — я за свою жизнь видела слишком многое. Уж поверь, я первая заметила, как ты смотришь на женщин. На достойных. На сильных. На тех, кто встаёт на ноги и бросает тебе вызов. Ты не любишь покорных и никогда не любила. А эта… — она прищурилась, — она смотрела на тебя в тот вечер, когда ты впервые привела её в свои покои… иначе. Ты думала, я сплю? Заклятие немоты — слабое, моя милая. И даже если я не могла говорить, я видела. И слышала. Ты смущаешь её, Белла. Ты вызываешь в ней не просто интерес, ты пугаешь её тем, что притягиваешь. А это… это уже сигнал. Беллатрикс сделала глоток огневиски, позволив горечи чуть обжечь язык. Посмаковала и только потом выдохнула. — Прекрасно. Это только сыграет мне на руку. Подростками, которым кажется, что они влюблены, управлять легче. Достаточно дать внимание, и они сделают всё, что ты хочешь. Лояльность, основанная на чувствах, куда глубже, чем та, что появляется со страхом. Её друзья этого не понимают. Они глупы. А она… — она на миг замолчала, — она думает. Думает много. И это делает её уязвимой. Вальбурга сморщилась с отвращением, но усмешка осталась. — Ты готова использовать её слабость, чтобы выжать всё, что нужно? Даже если это… потребует больше, чем ты планировала? Скажем, телесного участия? Беллатрикс чуть наклонилась вперёд, убрала прядь волос за ухо. И в её лице не было ни капли сомнений. — Если потребуется. Я не из тех, кто отказывается от хода, если он может дать результат. Отвратительно? Безусловно. Но мы здесь не для удовольствий, тётя. Мы — не сентиментальные девочки, мечтающие о бале в Большом зале. Мы — охотники. А если приманка пахнет отвратно, это не значит, что на неё не клюнут. Пауза повисла. Тяжёлая, как олово. — Ты отвратительна, Белла. — Благодарю. Это лучшее, что я сегодня слышала. Вальбурга злобно фыркнула, её тень на портрете дрогнула, будто от сквозняка. Но Беллатрикс снова взялась за перо, теперь строчка за строчкой превращая пергамент в оружие. В уме она уже строила следующий ход. Когда, где, каким тоном и каким словом сказать. Она не сомневалась — грязнокровка придёт. Может быть, не завтра. Может быть, не через неделю. Но придёт. Потому что уже почувствовала: в ней есть кто-то, кто смотрит не с жалостью, как Поттер, не с ограниченным восхищением, как этот дурачок Уизли, а иначе. С опасностью. С вызовом. С силой. — Кстати, — произнесла она лениво, будто вскользь, хотя каждое слово было тщательно выверено. — Видела сегодня твоего сына. В буквальном смысле — псина. Вальбурга молчала секунду, потом резко повернулась на портрете, точно встряхнув тяжелыми складками чёрного платья. — Что ты сказала? — У Ивы, — уточнила Беллатрикс, отпивая немного из бокала. — Только-только перед тем, как Люпин решил развлечь всех спектаклем в полнолуние. Сириус выглядел… по-собачьи верным. И, как всегда, до смешного наивным. Как и тридцать лет назад, когда он пытался играть в героя, окружённый этими своими приятелями: мальчишками, которые обожествляли собственную глупость. Он ничуть не изменился. Разве что стал пахнуть Азкабаном. Вальбурга прищурилась, её лицо стало жёстким, как высеченное из гранита. В уголках губ дрогнули едва заметные морщины — эмоция, которую она редко позволяла себе даже при жизни. — Он… предал нас. Всех. Отказался от семьи. От крови. От долга. Я вычеркнула его не случайно. Сама сожгла его имя. Он стал ничтожеством. Позорищем рода. Мальчишка, который променял магию рода Блэк на дружбу с Поттером и этим оборванцем Люпином. Только вот он всегда был труслив — прятался за чужими спинами. Сначала — за Джеймсом, потом — за Орденом. А теперь, выходит, прячется за своей псевдо-миссией спасения этого мальчишки. Какая ирония. Беллатрикс не отрывала от неё взгляда, чуть поворачивая бокал, наблюдая, как огневиски в нём переливался оттенками янтаря. — Ты знала, что он пытался убить Питера? В тот день. Когда половина улицы взлетела в воздух. Идиот. Думая, что мстил. В итоге попал в Азкабан, как прокажённый. Без суда и шанса. И теперь бродит, как побитый пёс. Даже не пытается вести себя достойно. — Сириус сам сделал свой выбор. Когда надел гребаную гриффиндорскую мантию. Когда начал позорить род. Когда защищал грязнокровок, как будто они были ему кем-то. Он плевал на меня. Плевал на брата. На всех нас. А теперь, выходит, и на собственное имя. Гордость Блэков. — Голос Вальбурги дрожал, хоть она и старалась сохранять высокомерие. — Иронично, правда? — Беллатрикс усмехнулась, устремив взгляд на языки пламени в камине. — Ты родила его. Ты вырастила его. А в итоге он выбрал Гриффиндор. Дружбу с отбросами. И смерть на чужом поле. Он предал всё, чему вы нас учили. И что самое забавное — даже умирать, вероятно, будет не как Блэк. Не с достоинством, а с дешёвой геройской бравадой. Ради мальчишки, в котором течёт кровь грязнокровки Лили Эванс. Смешно, как тонко судьба умеет выстраивать мизансцену. — Не упоминай её имя в моём присутствии, — отрезала Вальбурга с ледяной яростью. — Эта девчонка… Эта проклятая выскочка истребила всё, чего мы добивались. А теперь её отродье в Хогвартсе. Носит фамилию Поттера и взгляд этой Эванс. И ты, Беллатрикс, позволила ему жить. Сегодня. Ты могла бы… — Не моя задача, — оборвала Беллатрикс холодно. — У Лорда свои планы на мальчика. И я, как видишь, играю по его правилам. Порой с отвращением, но с точностью. И не тебе указывать мне, кого оставлять в живых. — Всё же ты — Блэк, — с горькой усмешкой пробормотала Вальбурга. — Осталась ею, несмотря на все маски. Даже когда сидишь здесь, разливаешь огневиски, изображая, будто служишь Альбусу. Хотя я-то вижу: внутри ты всё ещё одна из нас. Беллатрикс кивнула, не споря. Её взгляд был сосредоточен, почти хищный. Слова тёти не тронули ни струны. Наоборот — подлили масла в пламя самодовольства. Она действительно осталась одной из них. Просто научилась играть иначе. Глубже. Тоньше. Порой почти с нежностью. — Видишь ли, тётушка, — сказала она, отставляя пустой бокал, — я никогда не делала выбор окончательно. Я всего лишь шла туда, где у меня больше пространства для власти. Сегодня — здесь. Завтра? Посмотрим. А пока я наблюдаю. И готовлюсь. Потому что в отличие от твоего сына я — не псина. Я — змея. И я умею ждать. Долго. Терпеливо. И очень тихо. Вальбурга молчала, не найдя, что сказать. Она просто отвернулась в тень своего портрета, а Беллатрикс снова склонилась над пергаментом и начала писать.