Пятая переменная

«Жалкие гриффиндорские птенцы по-прежнему суетятся под ногами, будто способны изменить ход чьей-то жизни, кроме собственной жалкой судьбы. Поттер — всё такой же выскочка, его уродливый шрам маячит красным флажком глупости, Уизли кричит громче, чем думает, красная физиономия давно заменяет ему мозги, а грязнокровка Грейнджер записывает каждый вдох, словно надеется превратить воздух в формулу успеха. И всё же… за три года наблюдений вижу: в этой девчонке бьётся куда больше огня, чем в обоих её рыцарях. Интересно, как быстро она поймёт, что истинная сила рождается не из дружеских подзатыльников, а из одиночества и правильного наставничества. Напомнить себе: проверять, не скучает ли мой милый котик-шпион, и не пора ли подбросить мисс Грейнджер ещё один повод задуматься о своём месте в пищевой цепи».

— из личных записей Беллатрикс Лестрейндж

Гермиона проснулась от утреннего света, скользнувшего по подоконнику. Липкая июльская жара в Лондоне вызывала у неё раздражение: книги прилипали к пальцам, чернила расплывались, а Живоглот всю ночь издавал звуки, словно решил побороться с жарой голосом. Но в этот раз она проснулась не от зноя и не от кота. На подушке лежал конверт. Простой, кремовый, с чернильной вязью, которую она узнала сразу. Молли Уизли писала с необыкновенной сердечностью даже в завитках букв. Она вскочила, открыла письмо и, пока читала, щеки её запылали, словно письмо говорило вслух. Молли приглашала её в Нору на оставшиеся недели каникул, «если твои родители, конечно, не против, дорогая», добавляя, что Гарри уже будет у них, и все с нетерпением её ждут. Особенно Джинни, «которая всё лето ходит и бормочет, что скучает по девчонке, с которой можно поговорить не только о квиддиче». Гермиона замерла, держа письмо обеими руками. В её голове сразу возник образ: деревянный дом на склоне, крыша набекрень, дым из трубы, аромат жареного хлеба, запах пыльных настоев в кладовке, старые перчатки Фреда и Джорджа, болтающиеся на крючке, как в рассказах Рона. Гарри упоминал, что там все дышит жизнью — не по учебнику, не по правилам, но как-то по-настоящему. Спустившись на кухню с письмом в руках и прижатым к груди Живоглотом (который всем видом показывал, что рано утром у него особые права), она застала родителей за завтраком. Мама наливала кофе, отец листал газету и что-то бормотал о стоматологической ассоциации. — Пришло письмо, — сказала она, аккуратно раскладывая бумагу на скатерти. — Миссис Уизли приглашает меня к ним до конца каникул. Они будут забирать Гарри, и… — Ты хочешь поехать? — перебила её мама, с лёгкой улыбкой, но взглядом, в котором Гермиона уловила тень разочарования. — Да, — призналась она, чуть понизив голос. — Очень хочу. Я ни разу не была в Норе. Рон столько рассказывал. И Джинни… мне кажется, мы могли бы подружиться. Отец отложил газету, снял очки и с деланным спокойствием сказал: — Мы просто скучаем по тебе, знаешь? Ты почти всё время в Хогвартсе. А когда дома, то всё с книгами, с котом… с тремя котлами на столе. Гермиона подошла, обняла его за плечи. Он притянул её ближе, поцеловал в макушку. Мать тоже поднялась, прижалась щекой к щеке дочери. — Поезжай, — сказала она. — Только пиши нам. И не забывай… — она вздохнула, — ты всегда наша Гермиона. Даже если станешь кем угодно в их мире. Дорога в Нору запомнилась Гермионе запахами: свежестью после дождя, жирным дымком из камина, в который входили по каминной сети (это был первый раз, когда она делала это одна — и почти не застряла), и ароматом чего-то странного, возможно — сырного, но явно взрывоопасного. Близнецы, Фред и Джордж, сразу окружили её, закружили, как вихрь, нацепили на нос диковинную шляпу, которая выкрикивала «ПРЕВОСХОДНО!» каждый раз, как кто-то моргал, и гордо заявили, что это одно из их новых изобретений для отдела весёлых проказ в магазине, который они планируют открыть в будущем. Живоглот моментально взвился, принял позу страдальца и удалился в угол, оскорблённый до глубины усов. Дом был… хаотичным. Шумным, кривым, полным скрипов и разговоров, будто сама мебель тут жила своей жизнью. Гермиона с первого же вечера поняла, почему Гарри любил возвращаться сюда. Здесь всё было неидеально, но по-настоящему: криво прибитые полки, подтекающий кран, плетёный коврик, который сам подскакивал, когда на него наступали, — но никто не кричал, не возмущался. Все были заняты делами, но каждый знал, где кто, и никто не чувствовал себя забытым. Сам же Гарри приехал через день. Его привёз Артур Уизли вместе с Фредом, Джорджем и Роном, и, судя по лицу Гарри, он был счастлив оказаться под крышей, где его не гнали прочь с порога. Ужин в тот день был особенно весёлым: миссис Уизли колдовала десятками заклинаний сразу, Джинни хихикала, наблюдая, как Джордж тайком подсыпает что-то в тыквенный сок, а Гермиона всё никак не могла отвести взгляд от огня в камине. Она впервые чувствовала себя… включённой. Не гостьей. Не приглашённой с вежливой улыбкой. Просто частью. Ужин закончился только тогда, когда Билл пришёл с работы, к мантии прилипли перья, и он сел за стол, как будто не прошло и дня с прошлого визита. С Джинни они начали говорить чаще уже на второй день. Сначала — о книгах, потом — о зельях, потом — о старших братьях, которых Джинни дразнила с изяществом художницы. Гермиона ловила себя на том, что смеётся чаще, чем обычно, и не спешит возвращаться к своим заметкам. Джинни рассказала ей про комнату с пауками (туда лучше не заходить), про то, как перехитрила близнецов с помощью фальшивого дневника (они чуть не сожгли куртку Рона), и про свой новый интерес — к заклинаниям, которые создают световые узоры в воздухе. Иногда, уже ночью, когда все затихали, Гермиона открывала окно и смотрела на темнеющее поле. Воздух был прохладным, пах мятой и пеплом от вечернего костра. Живоглот тихо урчал у ног. Она ощущала в себе какое-то странное спокойствие, как будто наконец оказалась в моменте, который не нужно было спасать, решать, исправлять. Впервые за долгое время она не думала о расписании, не прокручивала заклинания в уме, не переживала о грядущем учебном годе. Просто сидела. И слушала, как по полу скребутся мыши, как вздыхают доски, как шепчет ветер в щелях подоконника. Когда Рон вбежал в комнату с идеей повторить домашнее задание по Трансфигурации ещё до отъезда — «иначе потом МакГонагалл точно съест нас живьём», — Гермиона, к изумлению всех, предложила сделать это весело. Они устроили мини-соревнование: кто быстрее напишет четыре листа на тему «Принцип трёх исключений в обращении с неживыми объектами», не пролив ни капли чернил и не допустив ни одной орфографической ошибки. Гарри сдался первым. Джинни жульничала с заклинанием автопочерка. Рон обвинил всех в сговоре. Это лето, подумала Гермиона, может быть лучшим за всё время. Ей было спокойно. Тепло. И, несмотря на странное беспокойство в груди — то самое, что возвращалось, когда она думала о Хогвартсе и предстоящем четвёртом курсе, — она решила: пусть хотя бы эти недели останутся простыми. В один из дней миссис Уизли разбудила их глубокой ночью, когда за окном ещё даже не наступил рассвет. Гермиона, едва разлепив глаза, потянулась к часам, но поняла, что ориентироваться в доме Уизли всё ещё невозможно без постоянных вопросов: «Где я?» и «Как я здесь оказалась?». Она накинула халат, натянула носки и спустилась вниз, где уже пахло поджаренным хлебом и мятным чаем. Гарри сидел за столом, всё ещё сонный, с вороньими вихрами и с бледным лицом, на котором застыло выражение человека, которого подняли с постели в самый неподходящий момент. Рядом Джинни, зевая, мазала тост каким-то ярко-оранжевым джемом. Близнецы — бодрые и беззастенчиво весёлые, будто в три часа ночи вставали каждый день. — Доброе утро, мои хорошие, — бодро произнесла миссис Уизли, разливая чай. — И не жалуйтесь! Кто трансгрессировать не умеет — тот и отправляется с Артуром к порталу. Остальные пойдут попозже, с Биллом и Чарли. — Мама, трансгрессия вообще-то не для детей, — буркнул Рон, с трудом сдерживая зевок. — Это же небезопасно. Помнишь, как в прошлом году у какого-то парня пол-ноги осталось там, где он был? — Вот именно, — подхватила Гермиона, уже более бодрая. — Это называется расщепление. Из-за неправильного сосредоточения. Поэтому Министерство разрешает трансгрессию только после шестнадцати и только после сдачи экзамена. — Спасибо, профессор, — фыркнул Джордж. — Весьма поучительно. — Я просто объясняю, — сдержанно произнесла Гермиона, отпивая чай. — Это важно. — Не спорю, — добавил Фред. — Особенно для тех, кто собирается сдавать экзамен через два года и уже делает домашку на месяц вперёд. — О, хватит, — сказала Джинни, закатывая глаза. — Гермиона хотя бы не превращает конфеты в оружие. В этот момент миссис Уизли, раздавая каждому по аккуратной порции овсянки, вдруг замерла, прищурилась на Джорджа и резко направила на него палочку: — Акцио! Из карманов Джорджа и Фреда с сухим шелестом вылетело десятка два конфет — круглых, с резкими жёлтыми прожилками, и закрутилось в воздухе. Одна попыталась спрятаться за солонкой, но миссис Уизли схватила её прямо на лету. — Я думала, вы поклялись, что уничтожите их! — её голос, хотя и не повышался, звучал куда опаснее любого крика. — Это же ваши ужасные Икоты без конца, да? Или ещё лучше — Рвотные сюрпризы? — Это была художественная метафора, — с невозмутимостью сообщил Фред. — Мы не буквально клялись. — У вас будет вся жизнь, чтобы сочинять метафоры, если я вас запру в чулане до начала учебного года, — парировала она. — И теперь — немедленно марш за Артуром. С вещами. Без шуток. Без карманов, полных преступлений. Под аккомпанемент бормотаний и недовольных взглядов они, наконец, вышли из дома. Воздух был влажным, с дымком ночных костров, и небо начинало чуть светлеть, окрашиваясь на востоке в приглушённо-голубой. Мистер Уизли шагал впереди, с откинутым капюшоном, явно воодушевлённый предстоящим событием. Он объяснял: — Министерство проделало колоссальную работу по транспортировке волшебников. Столько людей в одном месте — и почти всё нелегально. Порталы, трансгрессия, международные договорённости… вот, к примеру, вы ведь знаете, что официально в Британии разрешены только три действующих портала в день? — Что? — переспросил Гарри, оглядываясь на Гермиону. — Да, — кивнул Артур. — Всё остальное — тайные, временные. Наш — именно такой. Он установлен на Стотсхед Хилл. Старое место. Там даже магглов никогда не бывает: слишком отдалённо и сыро. Они поднимались по склону, трава цеплялась за мантии, изредка кто-то поскальзывался, и Гермиона несколько раз ловила Рона за рукав, прежде чем он окончательно не свалился в мокрую канаву. Джинни то и дело хихикала. На вершине холма их опередили двое: высокий мужчина с красным лицом и мальчик примерно их возраста. Гермиона узнала Амоса Диггори — с ним однажды переписывался Артур — и его сына, Седрика, который тоже учился в Хогвартсе и был капитаном команды по квиддичу от Пуффендуя. — Артур! — крикнул Амос, широким шагом подходя к ним. — Как здорово, что ты здесь. А это кто у нас? Гарри Поттер, если я не ошибаюсь? — Да, — спокойно ответил Гарри, а Гермиона заметила, как у него слегка напряглись плечи. — Что ж, большая честь, — Диггори с любопытством оглядел остальных. — А вот и Седрик. Знаете, он в прошлом году поймал снитч в игре против Гриффиндора, но был достаточно благороден, чтобы признать, что Поттер упал с метлы из-за дементора. Седрик слегка покраснел и сдержанно улыбнулся. — Приятно познакомиться, — сказал он. — Мы почти не общались, но… рад, что встретимся на Кубке. — Пора, — прервал их мистер Уизли, доставая старую, потрёпанную башмаком обувь и ставя её в центр маленького круга. — Портал активируется через минуту. Все — руки на артефакт. Гермиона дотронулась до края ботинка. Он был влажным и пах пылью. Рядом касались Рон, Гарри, Джинни, близнецы и Седрик. Амос положил ладонь поверх. — Не отпускайте, — сказал мистер Уизли. — Три… два… один… Воздух ухнул, словно их втянуло в трубу. У Гермионы всё перевернулось в животе, её закручивало, и в ушах звенело, будто кто-то раскручивал её за позвоночник. Земля вырвалась из-под ног. Сквозняк резал щеки. Пальцы почти оторвались от ботинка, но она удержалась. И вдруг всё остановилось. Их ноги с глухим стуком ударились о твёрдую землю, и они — Гермиона, Рон, Джинни, Гарри — повалились друг на друга, сбив дыхание. — Пять часов семь минут от Стотсхед Хилл, — произнёс чей-то голос сверху. — Добро пожаловать на Кубок мира, леди и джентльмены. Надеюсь, вы принесли флажки. Гермиона моргнула, вылезая из-под ног Гарри и одновременно отпихивая Рона, уткнувшегося подбородком ей в плечо. Вокруг уже вовсю начинало светать — небо приобрело тусклый стальной оттенок, и в воздухе витал лёгкий запах росы и далёких костров. Трава на месте приземления была мятая и влажная, портключ — потрёпанный старый ботинок — теперь валялся чуть поодаль, покачиваясь на боку, будто и сам не понял, как оказался снова на земле. — Все целы? — окликнул их мистер Уизли, отряхивая мантию и вставая. — Гарри, Рон? Джинни? — У меня, кажется, хрустнул локоть, — пробормотал Рон, поднимаясь. — Или это был Гарри? — Это был я, — буркнул Гарри. — Но всё нормально. — Гермиона? — Артур с беспокойством посмотрел на неё. — Всё в порядке, — кивнула она, уже стоя и приводя в порядок волосы, которые растрепались от падения. Седрик Диггори, как назло, приземлился грациозно — стоя, слегка наклонившись, как будто только что спрыгнул с низкой ступеньки. Он помог Джинни встать и протянул руку Гарри, который сдержанно поблагодарил его. Гермиона с неприязнью отметила, что лицо Амоса Диггори сияло такой гордостью, словно это он сам стоял здесь в образцовой позе. — Наш участок — вон там, в лесу, — сказал мистер Уизли, обращаясь ко всем. — Двадцать минут пешком. Палаточный лагерь находится на опушке, чуть в стороне от основных маршрутов. Не растягивайтесь. Они двинулись по утоптанной тропинке, петлявшей между кустами. В воздухе уже витала лёгкая дрожь предвкушения — шум голосов, хлопки аппарирования, редкие всполохи заклинаний, мерцавшие меж деревьями. Гермиона шла рядом с Гарри, поглядывая по сторонам: мимо них проходили волшебники самых разных возрастов, некоторые в мантиях, другие — в странных магловских нарядах, от которых у неё чесались руки всё поправить. Один пожилой волшебник, обмотанный гирляндами, напевал что-то про ирландских лепреконов и размахивал флажком с золотой арфой. — Какой-то цирк, а не лагерь, — пробормотал Рон, отряхивая капли с мантии. — Ставлю на то, что они про маггловское прикрытие уже давно забыли. — Министерство предупреждало, — заметил мистер Уизли, оглядывая лагерь. — Но, как видите, большинство предпочитает игнорировать инструкции. Мы с вами, надеюсь, подадим пример. Вот наш участок. Они остановились на ровной площадке у кромки леса. Здесь было спокойно — вдали ещё не слышались крики продавцов сувениров, и палатки соседей пока не загораживали вид. Гермиона с интересом разглядывала два свернутых тюка, лежавших у самого пня. Это были палатки. — У кого есть опыт в их установке по маггловским правилам? — спросил мистер Уизли, слегка растерянно глядя на верёвки и колья. — У меня, — откликнулась Гермиона. — Мы с родителями летом ходили в походы. Настоящие — без магии. — Прекрасно, — обрадовался Артур. — Тогда ты — командир. Она развернула одну палатку, вытащила стойки и начала показывать, куда забивать колышки, куда натягивать тент. Близнецы, хоть и ворчали, подчинялись без лишних комментариев, Гарри помогал с верёвками, Джинни с Роном — с закреплением входа. Вскоре обе палатки стояли. Снаружи они выглядели вполне обычно: немного покосившиеся, но устойчивые. — Молодцы, — удовлетворённо произнёс мистер Уизли. — Теперь — костёр. Без волшебства. — Это потому, что магглы могут подглядеть? — уточнил Рон, таща ветку, которая никак не хотела пролезать между деревьями. — Именно. А если и не подглядят, то будут потом говорить, что видели «летающий чайник» или «огонь без спичек». И чем это закончится? Очередным заседанием комиссии по сокрытию. Близнецы с Джинни ушли собирать хворост, а Гермиона, Гарри и Рон отправились с ведром к ручью. По пути им попадались уже развернувшие палатки семьи: кто-то колдовал навесы от дождя, кто-то жарил на костре какие-то ярко-зелёные грибы. Один мужчина в ярко-красной мантии сидел в кресле-качалке прямо на пеньке, вяжущий сам себе шарф при помощи живых спиц. Проходя мимо, Гермиона заметила группу юных волшебников, которые говорили по-французски — ученики, по-видимому, из Шармбатона. — Интересно, сколько здесь людей со всего мира? — пробормотала она. — Надеюсь, не слишком много, — вздохнул Рон. — Очередь за пирожками и так будет километровая. Они набрали воды и вернулись к палаткам, где Артур уже растирал сухие щепки между ладонями, стараясь поджечь огонь без помощи палочки. Гермиона присела рядом и начала аккуратно выкладывать веточки в форме пирамиды. — Лучше вот так. И воздух будет проходить, и пламя разгорится быстрее. — О, спасибо, — кивнул мистер Уизли. — Ты знаешь, как я уважаю маггловские изобретения. Они умудряются делать такие вещи… без всякой магии! Просто чудо. Пока огонь набирал силу, мимо них промчался мужчина в жёлтой мантии с надписью «ОТДЕЛ СПОРТА И ИГР», и мистер Уизли, кивнув, сказал: — Это Барнс Флетчер. Работает с Людо Бэгменом. Отличный парень, правда, немного рассеянный. К обеду на тропинке появились новые фигуры — Билл с серьгой в ухе, Чарли с загаром и обгоревшими руками и Перси в мантии с булавкой Министерства, которую он, судя по взгляду, собирался демонстрировать как орден. — Гермиона! Гарри! Привет, — Билл обнял их тепло. — Потрясающе, что вы с нами. — Надеюсь, вы оставили для меня место? — спросил Чарли, присаживаясь у костра и доставая из сумки что-то, похожее на бутерброды. — Я в восторге от организации, — сказал Перси, стряхивая несуществующую пыль с мантии. — Министерство проделало титаническую работу. Вчера проверял один из списков регистрации — всё идеально. Вскоре появился Людо Бэгмен — радостный, румяный, в мантии с эмблемой команды «Шершни». — Артур! — воскликнул он. — Какая честь! Как дети? Как молодёжь? Он обменялся рукопожатиями с каждым, задержавшись на Гарри. — Поттер, да? О, рад видеть, парень! Надеюсь, вы болеете за Ирландию? — Мы… пока не решили, — уклончиво ответил Гарри. — Отлично, отлично, — пробасил Бэгмен. — Хочешь поставить на исход? Мы принимаем ставки! Неофициально, конечно. Веселья ради! Близнецы переглянулись и буквально прыгнули на ноги. — Всё, что есть, — сказал Джордж. — Ставим на то, что Ирландия выиграет, но снитч поймает Крам! — Ах, рисковые вы парни, — засмеялся Бэгмен и быстро записал ставку. — Посмотрим, что скажет Крауч… И, будто услышав своё имя, к ним подошёл высокий мужчина в строгой одежде и с тяжёлым лицом — Бартемиус Крауч. Он что-то прошептал Бэгмену на ухо, тот оживлённо кивнул, и оба направились к другой части лагеря. — Крауч-старший, — пробормотал Перси, замирая. — Один из лучших работников Министерства. Гермиона лишь кивнула, не отрывая взгляда от огня, который разгорался всё увереннее. Через несколько минут она поднялась — из леса донёсся звонкий звук гонга, чёткий, как удар колокола. Все мгновенно замолкли. — Это сигнал, — сказал Артур, — игра скоро начнётся. Пора идти. Они выпрямились, отряхнули мантии, взяли флажки и колонной направились в сторону стадиона, среди сотен других волшебников, движущихся к месту, которое сегодня на пару часов станет центром мира. Шли цепочкой, стараясь не сбиваться с широкой тропы, вдоль которой уже начинали собираться другие волшебники, такие же как они: с флажками, в мантиях, с разрисованными лицами, в окружении шумных детей и разноцветных шаров, парящих над головами. Утренняя прохлада ещё не рассеялась, но солнце, пробивавшееся сквозь лёгкую дымку, постепенно окрашивало верхушки деревьев в янтарно-золотой оттенок. Гермиона шла чуть позади Гарри и Рона, внимательно озираясь: ей не часто приходилось видеть такое скопление волшебников со всего мира. Всё в этом походе напоминало ей фестиваль, только магический. Впереди мистер Уизли бодро указывал дорогу, бросая через плечо обрывки реплик вроде: «Ещё немного», «Стадион вот-вот за поворотом», «Никому не отставать». Когда тропа сделала крутой поворот, Гермиона впервые увидела его — стадион. Он поднимался над деревьями, как гигантская серебряная арена, словно часть какого-то древнего колосса, оставшегося здесь с других времён. Трибуны были видны уже издалека, уходя ввысь на десятки уровней. Гермиона замерла. Она читала о строительстве — о том, как Министерство переместило сюда целый холм, чтобы спрятать конструкции от магглов. Но вживую всё это выглядело куда более поразительно. Волшебники со всех концов страны и мира поднимались к своим местам по множеству лестниц, огибали входы, переходили с уровня на уровень, исчезая в многочисленных проёмах. — Никогда в жизни не видел ничего подобного, — пробормотал Гарри, запрокинув голову. — Это потому что ты никогда не был на матчах высшей лиги, — фыркнул Рон. — Но даже по их меркам… Впечатляет, правда? — Это грандиозно, — произнесла Гермиона, всё ещё не отрывая взгляда от массивной архитектуры. — Сложно поверить, что они построили это всего за год. — Магия, моя дорогая, — сказал мистер Уизли с таким удовольствием, словно сам приложил к этому руку. Они прошли через арочный проход, где стражи порядка проверяли билеты. Гермиона заметила, как один из волшебников справа от них пытался пройти мимо с поддельным пропуском — и как быстро пара авроров, одетых в тёмно-зелёные мантии, увела его, не поднимая шума. Всё было устроено с поразительной слаженностью. Порядок, безопасность, вежливые указатели с зачарованными стрелками. Им предстояло попасть в верхнюю ложу, и к ней вела отдельная лестница — узкая, почти скрытая за винтовым пролётом. Артур Уизли вёл их вперёд, каждый шаг отдавался эхом в камне. На самом верху, в просторной ложе, их встретил освежающий ветер и открытый вид на весь стадион. Места здесь были расположены не плотными рядами, а свободно, с мягкими креслами и невидимой защитной преградой, которая отсекала лишние звуки снаружи. Гермиона была настолько поражена, что на секунду даже забыла, где она. — Добро пожаловать! — позвал Людо Бэгмен, появившись будто из ниоткуда. — Молодёжь, рассаживайтесь, скоро начнётся. Она села между Гарри и Роном, перебирая пальцами флажок Ирландии, который выдали при входе. Зелёные и золотые нити на нём мерцали в такт ветру. Слева от неё кто-то тихонько всхлипывал. Гермиона обернулась — и вначале действительно подумала, что это Добби. Домовик был невысокого роста, с огромными глазами, одет в аккуратную наволочку с гербом семьи Краучей. Он дрожал, прижимая к груди сложенный билет. — Добби? — прошептал Гарри, перегнувшись через Гермиону. Но тут эльф обернулся и стало ясно, что это не он. — О, нет, сэр, — сказала она тоненьким голосом. — Я — Винки, сэр. Добби мне рассказывал о вас, сэр, много-много. Но он теперь… как это… он теперь весь такой… свободный, сэр… — А ты, значит, с мистером Краучем? — уточнил Гарри. — Да, сэр. Он сказал мне сидеть тут и ждать. Я, сэр, хороший эльф. Я слушаюсь. Хоть и страшно… ой как страшно… — она снова затряслась. — Высоко тут, ох как высоко… а я боюсь. У меня голова кружится, сэр. — А зачем же он тебя сюда отправил? — удивился Гарри. — Потому что я послушная, сэр! Он велел — я пришла. Место заняла. Всё как положено. Гермиона нахмурилась. Что-то в этом её не устраивало. — Он отправил тебя одну? На такую высоту? — её голос прозвучал почти резко. — Мисс… я не должна жаловаться. Я — хороший эльф. Я не как Добби, сэр… ой, как он испортился. Всё твердит: «О, теперь я свободный, буду брать плату за труд!» Это ж неслыханно! Ходит, нос кверху, будто маг. А ведь был славным… Гарри помрачнел. Он явно чувствовал себя виноватым. Гермиона бросила на него взгляд, но ничего не сказала. Тем временем ложа начала заполняться. Прибыл министр магии, Корнелиус Фадж, оживлённый, с блестящей цилиндрической тростью. Его сопровождал щуплый человек в золотой парче, которого представили как болгарского министра. За ними — семья Малфоев: Люциус с тростью и ледяным выражением лица, Нарцисса в серебристой мантии, а с ними — Драко, который, едва войдя, одарил Гермиону быстрым презрительным взглядом и сразу сел подальше. И последнее прибытие. Когда двери ложи распахнулись вновь, и в проёме возникла высокая, чёрно-одетая фигура, Гермиона, не осознавая, что делает, вжалась в спинку кресла. Беллатрикс Лестрейндж вошла молча, будто разрезая воздух — шаг за шагом, по мраморному полу. Её платье с высоким воротом и длинными рукавами плотно облегало фигуру, перчатки были тонкие, матовые, волосы — распущенные, но собранные за ушами, как всегда. Она не оглядывалась, не смотрела ни на кого. Лишь скользнула взглядом по всем, остановившись на Гарри, затем — на Гермионе. Глаза цвета оникса задержались на ней на долю секунды. Рон заметил, как Гермиона сжала флажок до хруста. — Белла, — сухо сказал Люциус Малфой, уступая ей место рядом с собой. — Люциус, — ответила она, сев с такой грацией, будто это было кресло в оперной ложе, а не место на спортивном матче. — Это что, она теперь и на матчи ходит? — шепнул Рон, низко пригнувшись к Гермионе. — Сопровождает Малфоев, — прошептала она в ответ, глядя вперёд. — Наверное, как семейная вылазка. Гарри сидел, не двигаясь. Ему тоже было не по себе. Близость профессора Лестрейндж — даже в ложе, где царило спокойствие, — чувствовалась как напряжение в воздухе перед грозой. — Итак! — громко воскликнул Людо Бэгмен, выходя к самому краю ложи, свиток в руках. — Дамы и господа, добрый день! Через несколько минут начнётся финальный матч четыреста двадцать второго Кубка мира по квиддичу! Приготовьтесь к величайшему зрелищу десятилетия! Гермиона подняла глаза на небо. В нём дрожали тонкие нити чар — защитные купола, накладки иллюзий, заклинания усиления звука. Всё было на месте. Всё было в порядке. И всё же она не могла избавиться от ощущения, что кто-то наблюдает. Не с трибун, не со сцены, а отсюда. Изнутри. Она с трудом оторвала взгляд от мерцающих нитей заклинаний, тянувшихся над стадионом, когда внизу раздался первый взрыв фанфар. Поле вспыхнуло, будто его зажгли изнутри, и по газону, обогнутому трибунами, словно по водной глади, прокатилась волна света. И в следующую секунду на стадион высыпали они — вейлы. Тонкие, высокие, движущиеся так плавно, что воздух сам, казалось, отступал, уступая дорогу их шагам. Их платья, почти воздушные, будто сотканы из тумана, сверкали серебром, лица сияли нереальной красотой. Гарри рядом с ней чуть приподнялся, глаза его расширились. Рон, казалось, забыл, как дышать, уронив флажок Ирландии на пол. Но Гермиона — она почувствовала другое. Вейлы не просто были прекрасны. Их присутствие впивалось в сознание мягко, как шелк, но глубоко, будто тонкая игла. Это было не просто восхищение — это было влечение, почти физическое. Порыв ветра донёс до неё лёгкий аромат — свежий, пряный, с какой-то горечью полыни. И вдруг всё остальное стало чуть менее важным. Шум, трибуны, даже Гарри и Рон — словно всё заслонил серебристый свет и эти лица, в которых не было ни одной человеческой черты, но именно этим они и притягивали. Гермиона на секунду сжала подлокотник кресла. Что-то в ней — инстинкт, разум, её упрямая, гриффиндорская стойкость — поднималось на борьбу, но телу не хотелось сопротивляться. Её щёки вспыхнули, как будто кто-то прошептал ей на ухо, как красиво она выглядит, когда думает. Она машинально отодвинулась назад, сбросив с себя это ощущение, как пыль с мантии, и покосилась вбок. Профессор Лестрейндж сидела неподвижно, с чуть приподнятым подбородком. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Только взгляд — ровный, тяжёлый — был устремлён не на вейл, а на Гермиону. И Гермиона поняла, что профессор всё заметила. Она быстро отвела глаза и снова уставилась вниз, как раз вовремя, чтобы увидеть, как вейлы расходятся, уступая место ослепительному вихрю зелёного и золотого света. С громким грохотом, будто грянул фейерверк, из-под земли вылетели лепреконы. Их было столько, что поле засверкало, будто его засыпали изумрудами. Они мгновенно построились в гигантский трилистник, который закружился и поднялся в воздух, оставляя за собой шлейф золотого света. Толпа взорвалась в восторге, а с неба посыпались монеты — маленькие, яркие, сверкающие галлеоны. — Ого! — воскликнул Рон, ныряя вперёд, чтобы поймать несколько. — Гарри! Вот твои деньги за омнинокль! Я же говорил, что верну! — Это фальшивые, — пробормотала Гермиона, но никто её не слушал. Гарри рассмеялся, и они с Роном начали наперегонки собирать как можно больше монет, как дети в Сахарной лавке. Когда талисманы исчезли, поле заполнил голос Бэгмена: — Итак, дамы и господа! Представляем вам сборную Ирландии! Стадион содрогнулся от аплодисментов, когда в небе появились семь фигур на мётлах — они вылетели в стройном порядке, делая круг над трибунами. Ярко-зелёные мантии развевались за ними, как шлейф. — Райан, Трой, Маллет, Морэн, Куигли, Линч и Коннолли! — объявлял Бэгмен. — А теперь — сборная Болгарии! На смену ирландцам вылетели семеро в ало-чёрной форме. Они летели быстро, слаженно, будто были одним существом. Все на трибунах мгновенно оживились. Виктор Крам — имя, которое Гермиона уже не раз слышала в обсуждениях Рона — летел последним. Его узнавали даже отсюда. Игра началась с резкого свиста, и поле словно взорвалось движением. Игроки носились так стремительно, что за ними было невозможно уследить. Бэгмен тараторил фамилии, но Гермиона почти не слушала — она вытянула шею, стараясь уследить хотя бы за мячами. Гарри достал омнинокль и что-то там настраивал, когда вдруг раздался гул — первый гол! Болгария повела в счёте. Гарри выругался, выключив замедление: он всё пропустил. Следующие двадцать минут пролетели, как один миг. Ирландцы забили сразу трижды, загонщики метались как огненные стрелы, битвы за квоффл были столь яростными, что комментатор сбивался с дыхания. Гермиона ловила себя на том, что вжимается в кресло, когда мяч едва не задевал кого-то из игроков. В какой-то момент Крам круто пошёл вниз — и поле ахнуло. Он исполнил финт Вронского — настолько достоверно, что ирландский ловец потерял управление и врезался в землю. Пока его приводили в чувства, Крам медленно кружил по периметру, будто что-то выслеживал. Но счёт уже был 130:10 в пользу Ирландии. Даже Гермиона, далёкая от квиддича, понимала: догнать их Болгарии будет сложно. Когда Маллет вновь прорвалась к голевым шестам, болгарский вратарь рванулся вперёд и ударил её локтем — явное нарушение. Толпа зашумела. Назначили пенальти. На трибунах началось настоящее побоище — вейлы и лепреконы сошлись почти как армии. Те, кто только что радовали публику фейерверками и танцами, теперь сцепились, бросая друг в друга искры, пыльцу, заклинания. Хасан Мустафа, судья, приземлился прямо перед вейлами, томно выпятив грудь и закрутив усы. Один из врачей без лишних слов пнул его в голень. Судья застонал и кое-как пришёл в себя. Гермиона едва следила за действиями на поле — зрелище стало настолько хаотичным, что глаза уставали. Профессор Лестрейндж сидела по-прежнему неподвижно, словно всё происходящее касалось её лишь отчасти. Только тонкая складка у губ появилась, когда лепреконы выстроились в неприличный знак и вейлы превратились — буквально — в демонических существ с клювами и крыльями. Те начали метать в них огненные шары, и вскоре поле превратилось в поле боя. Служащие Министерства высыпали на газон, кто с амулетами, кто с заклинаниями подавления. Но всё это было ничто по сравнению с тем, что произошло потом. Один из ирландцев метнул бладжер прямо в лицо Краму. Его метла пошатнулась, нос залился кровью, но он не остановился. В этот момент Линч ринулся к снитчу — и во второй раз врезался в землю. Тут же его накрыла волна разъярённых вейл. И всё же Крам поймал снитч. Стадион взревел. Счёт — 170:160. Болгария проиграла, но финт был великолепен. Пока судьи выносили кубок, Гермиона перевела дух. Всё происходившее казалось сном — шумным, оглушительным, ослепительным. Близнецы Уизли уже протискивались вперёд, сияя от уха до уха. Людо Бэгмен рассмеялся, пожал им руки. Воздух был насыщен шумом, светом и каким-то странным напряжением, которое Гермиона не могла объяснить. Она всё ещё чувствовала себя так, будто находилась внутри слишком яркого сна, из которого невозможно проснуться сразу — глаза уже открыты, а всё вокруг остаётся слишком нереальным. Толпа расходилась медленно, охотно обсуждая матч на все голоса, раздавались возгласы, смех, кто-то пел, кто-то спорил о счёте и справедливости судейства. Над головой вспыхивали последние фейерверки, осыпая трибуны золотыми искрами. Рядом Гарри и Рон наперебой делились впечатлениями, смеясь, перескакивая с темы на тему. Близнецы уже хвастались, сколько выиграли на ставке, а Джинни безуспешно пыталась заплести волосы обратно в косу, растрёпанную ветром. Гермиона шагала между ними, чуть отставая, будто не до конца вернувшись в реальность. Всё ещё ощущался на коже взгляд — пристальный, как касание. Внутри будто что-то сдвинулось, незначительно, едва ощутимо, но достаточно, чтобы оставаться в голове. Почему профессор Лестрейндж смотрела на неё именно так? Не на игру, не на трибуны, не на суету вокруг — только на неё, под самый конец матча, когда все прочие смотрели на Кубок. Гермиона даже не знала, заметил ли кто-нибудь ещё, но уверенность в том, что взгляд был осознанным, цепким, не отпускала. И это бы ещё можно было как-то объяснить, если бы не вейлы. Всё вейлы. Они шли обратно к лагерю, мимо развевающихся флагов и уже пустеющих аллей, мимо детей, волочащих в руках плакаты, и взрослых, оживлённо переговаривающихся. Гермиона, глядя вперёд, молча шла за мистером Уизли и Молли, которые обсуждали последние моменты матча, но мысли её блуждали далеко. Почему? Почему на неё это подействовало? Вейлы, как она знала, влияют только на тех, кого… привлекают женщины? Она никогда особенно не задумывалась об этом — у неё не было ни времени, ни особого желания. Казалось, у других девочек всё было иначе — все эти разговоры о парнях, записки, вздохи. Она же предпочитала читать. Учиться. Писать контрольные. А теперь — стоило появиться этим существам — и её повлекло, будто заклинанием. Она почувствовала… то же самое, что Рон. Может, даже сильнее. Её не просто тянуло — её манило, как цветок манит пчелу. Она хотела смотреть. Долго. До головокружения. Но это же просто магия, напоминала себе Гермиона. Просто вейлы, просто чары. И всё же, почему именно её? Не должно быть. Это же не… не значит… Она встряхнула головой и ускорила шаг, будто движение могло вытолкнуть из неё это неприятное, сбивающее с толку ощущение. Она не хотела думать об этом. Не сегодня. Не после такого вечера. Всё это казалось слишком… личным. Слишком неуместным рядом с Гарри и Роном. Когда они наконец дошли до палаток, ночь уже окончательно опустилась. Трава была холодной и влажной под подошвами. Внутри палатки было тепло — кто-то развёл огонь в крошечном очаге, и миссис Уизли уже наливала всем какао. Крошки от песочного печенья рассыпались по столу. Все расселись на подушках, ковер чуть кололся под ладонями. — Знаете, — говорил Рон, прихлёбывая из кружки. — Если бы судья сразу снял очки с Крама за удар в лицо, счёт был бы вообще сто восемьдесят! — Это же квиддич, Рон, — хмыкнула Джинни. — Тут лицо — не аргумент. — Мне вот интересно, — задумчиво произнёс Гарри, — у него же кровь шла! Как он снитч вообще видел? Гермиона улыбнулась, но не вмешалась. Она сидела чуть в стороне, поджав ноги и обхватив кружку ладонями. Какао уже остыло, но было приятно держать что-то тёплое. Разговор убаюкивал. Шум за пределами палатки стихал. Кто-то пел, кто-то ещё спорил о ставках, но всё медленно стихало. Как будто воздух сам знал, что праздник подходит к концу. Один за другим все начали зевать. Гарри стянул ботинки и едва не упал на кровать. Рон, бормоча что-то о стратегии болгар, устроился рядом, и вскоре оба уже спали. Гермиона долго лежала, глядя в полог. Сон не шёл. Она не могла избавиться от странного чувства, будто день не закончился. Что-то осталось открытым. Когда всё стихло окончательно, и даже огонь в очаге погас сам собой, она наконец начала проваливаться в сон. И тут — резкий голос. Мужской. Обеспокоенный. — Гарри. Вставай, быстро. Гарри вскочил, и Гермиона тоже резко села. Рон что-то пробормотал, но, услышав, как мистер Уизли уже заталкивает сапоги, тоже проснулся. Гермиона накинула куртку и выбежала следом. Снаружи был шум. Кричали люди, в воздухе пахло гарью. Вдалеке полыхал огонь. С неба летели искры, и над лесом стоял гул — будто что-то огромное двигалось по поляне. И тогда Гермиона увидела их. Волшебники в масках и чёрных мантиях поднимали в воздух крохотную маггловскую палатку. Внутри кричала женщина. Мужчина рядом пытался ухватиться за землю, но был откинут прочь. Кто-то закричал: «Это магглы! Они из секции С!». — Фред! Джордж! Перси! Со мной! — скомандовал мистер Уизли и уже мчался вперёд. — Бегом! А вы — в лес, быстро! Не спорить! Они кинулись в сторону деревьев. Всё было словно в тумане — огонь, крики, чьи-то метлы, чья-то рука, тянущая ребёнка в сторону. Гермиона стиснула руку Гарри, Рон — держался за неё с другой стороны. Они бежали между деревьев, сбиваясь с пути, пока наконец не оказались на крошечной поляне. В темноте что-то шевельнулось, и перед ними из тени вынырнул Малфой. — А я уж думал, вы сбежали навсегда, — протянул он. — Что, страшно стало? — Заткнись, Малфой, — прошипел Рон, но Гермиона схватила его за руку. — Пусть себе тявкает, — сказала она. — Ты разве не слышишь? — Слышу, — буркнул Рон. — Он и в сон к нам, наверное, пробьётся. Они двинулись дальше. Огонь пылал уже не в одном месте. Кто-то заклинал воду. Кто-то бегал в панике, кто-то пытался успокоить детей. Было ощущение, что весь лагерь рушится. Где-то над головой треснул фейерверк. Гарри остановился. — Моя палочка… — пробормотал он, ощупывая карманы. — Она… её нет. — Что?! — Гермиона резко обернулась. — Где ты мог её потерять? — Я не знаю. Может, в палатке? — Сейчас не время возвращаться! — Рон огляделся. — Останемся тут. Здесь хотя бы тише. Они устроились под большим дубом, среди корней. Ветер начал усиливаться, и листья шуршали над головами. Вдруг послышался шорох. Шаги. Кто-то приближался. — Тихо, — прошептала Гермиона. Гарри потянулся было за палочкой — и вспомнил, что её нет. Из-за деревьев раздался голос. Незнакомый. Но чёткий: — Морсмордре! И небо озарилось. Гермиона не сразу поняла, что именно произошло. Но когда увидела — замерла. Зелёный череп, огромный, светящийся, поднялся над деревьями, и змея, медленно извиваясь, высунулась из его пасти. — Бежим! — заорал Рон, но было поздно. Со всех сторон вылетели заклинания. Гермиона зажмурилась. Что-то толкнуло её в плечо, и она упала на землю, сбив дыхание. Гарри и Рон были рядом. — Не двигаться! — кто-то кричал. — Кто вы?! Назовитесь! — Это дети! — донёсся голос мистера Уизли. — Перестаньте! Это Гарри Поттер! Заклятия прекратились. В темноте показались лица — знакомые и нет. Барти Крауч, со вспухшим лицом, Амос Диггори, пара авроров. Крауч трясся от ярости. — Что вы здесь делаете?! Кто произнёс заклинание?! Где вы его выучили?! — Мы не… — начал Гарри, но не успел. — Это не они, — вмешался Диггори. — Смотрите. Он поднял что-то с земли. — Палочка. Гарри Поттера. А вон там… Винки? На опушке, под корнем дерева, сидела эльфийка. Маленькая, дрожащая, с огромными глазами. И с палочкой в руках. Начались допросы. Гермиона, молча стоя между Гарри и Роном, чувствовала, как в ней растёт что-то похожее на ужас. Всё происходившее казалось невозможным. И в то же время — слишком знакомым. Как будто это уже было — давно, где-то глубоко, где нельзя прикасаться к памяти. И где-то там, в этой памяти — всегда стояла профессор Лестрейндж. Как тень от огня, отбрасываемая вглубь прошлого. Как узор на стене, который кажется случайным — пока не узнаешь, кто держал кисть. Гермиона шла между Гарри и Роном, когда мистер Уизли, хмурый, уставший, с грязью на мантии, жестом пригласил их следовать за собой. Они возвращались к палаткам — и теперь уже ни один голос вокруг не был весёлым. Над дорогой стояла копоть. Чужие лица выглядели растерянными, оборванными, словно кто-то вырвал из них часть праздника, а оставил только обугленные края. Кто-то плакал, кто-то тихо ругался, кто-то пытался найти друзей. Снова и снова. Гермиона ощущала, как пальцы на руке дрожат, и стиснула кулак в кармане, чтобы это прекратилось. Когда они вошли в палатку, все остальные уже были внутри. Молли подскочила с места, подбежала к мужу, обвила руками. Фред и Джордж спорили о чём-то с Биллом, а Перси, бледный, с растрёпанной чёлкой, сидел у стены и молчал. На Джинни лица не было. — Всё обошлось, — быстро сказал мистер Уизли, усаживаясь на край стола. — Они в порядке. Кое с кем пришлось поспорить, но… Он не договорил. Все поняли. — Что это было? — едва слышно спросила Молли. — Артур, это же… — Пожиратели. Те, кто остался. Или новые, кто не помнит, что такое война. Просто играют. Как будто можно играть с такими вещами. Он не повышал голос, но в палатке стало так тихо, будто замер даже огонь в очаге. — Этот знак… — Гарри сел рядом с Роном. — Зелёный череп. Его кто-то вызвал? — Да, — тихо ответил Артур. — Чёрная Метка. Знак Того-Кого-Нельзя-Называть. Его всегда оставляли после убийства. Над домом, над телом. Чтобы знали — пришли они. Гермиона посмотрела на него, потом на Рона, потом — на Гарри. У всех лица были бледные, как пепел. Это больше не было просто рассказами из учебников или слухами. Они сами это видели. Над лесом. В небе. Как предупреждение. Как напоминание. — Но ведь… профессор Лестрейндж… она же… была… Она не договорила. Никто не перебил, но все поняли, о ком речь. Артур посмотрел на неё, затем опустил взгляд. — Она на нашей стороне, — ровно сказал он. — Дамблдор ей доверяет. Мы все должны… доверять. Гермиона кивнула, не зная, зачем. Где-то внутри что-то ворочалось, тёмное и липкое. Её мозг работал быстрее, чем она могла уследить за ходом мыслей. Она вспомнила тот взгляд — в ложе, холодный, изучающий. Словно кто-то держит в руке нож и медленно решает, как им воспользоваться. И то, как Беллатрикс не моргнула ни разу за те мгновения, пока смотрела на неё. Гарри, усталый, начал говорить что-то о Винки, но Гермиона уже не слушала. Ей казалось, что она вспоминает больше, чем знала. Будто под поверхностью сознания хранились обрывки — звуки, выражения лиц, как профессор Лестрейндж смотрела на неё на занятиях, как заостряла внимание на её ответах, как задавала именно те вопросы, на которых Гермиона могла ошибиться. Как будто проверяла — не знание, а выдержку. — Я лягу, — тихо сказала она и, не дожидаясь ответа, взяла с кровати плед и нырнула вглубь палатки. Присела, расправляя подушку, и наконец позволила себе лечь. Только лежа, в темноте, поняла, что сердце всё ещё колотится в груди, как после бега. Она закрыла глаза — и тут же увидела, как над деревьями вспыхивает зелёный череп. Изо рта — змея. Не как язык, а как приказ. Потом — лицо Винки, испуганное, полное ужаса. И снова — профессор Лестрейндж. В своём чёрном платье. Величественная, неподвижная. Она не улыбалась. Но будто знала. Сон не приходил. Плед сбился, плечи мёрзли. В голове назойливо, как комар в тишине, крутилась одна мысль: а если она не переметнулась? Если это всё было спектаклем? Если Дамблдор ошибается? Где она была во время нападения? Почему её не было рядом, когда всё началось? Она не хотела об этом думать. Не хотела. Но мысли приходили. Потому что там, в лесу, в тот момент, когда на небе вспыхнул знак, она на мгновение почувствовала… холод. Такой, как бывает, когда кто-то идёт следом. И теперь она не могла сказать, было ли это просто страхом. Или кто-то действительно стоял слишком близко. Позже Гермиона проснулась не от шума, не от чужого голоса, а от странного ощущения, будто что-то размытое и липкое проскользнуло по краю сна — как бывает, когда читаешь о чём-то тревожном и потом ускользает сам факт прочтения, но остаётся привкус. Тело ломило от непривычного сна в тесной палатке, и несколько секунд она лежала, разглядывая ткань потолка, прежде чем вспомнила, где находится. Снаружи слышались приглушённые голоса, кто-то, должно быть, уже собирался. Сквозь щель в ткани входа пробивался неяркий утренний свет — тёплый, обыденный, как будто ночь не принесла ничего страшного. Гермиона медленно приподнялась, откинула плед и почувствовала, как холодная утренняя влага пропитала край её мантии. Ей не хотелось вставать. Было такое ощущение, будто внутри неё лежал большой тяжёлый камень, не большой, а просто… неподъёмный. Они покидали лагерь на рассвете. Всё происходило быстро и молча. Мистер Уизли был сосредоточен, говорил короткими, точными фразами, а близнецы, обычно болтливые, шли в полной тишине. Гермиона шла позади, поглядывая на мрачные лица прохожих и обломки палаток, которые уцелели после ночных беспорядков. Всё это казалось какой-то декорацией, будто за ночь сменили пьесу, но забыли убрать старые декорации. Когда они, наконец, появились в Норе, дом встретил их уютом, как старый плед: запахом сдобы, щелчками чайника и поскрипыванием лестницы. Молли сразу стала раздавать указания — как будто не было за плечами бессонной ночи, — и вскоре все уже сидели на кухне с кружками горячего какао. Гарри выглядел измождённым, но не сказал ни слова, пока Артур не развернул «Ежедневный пророк». — Уже? — спросила Молли, наклоняясь над его плечом. — Угу, — мрачно буркнул он. — Смотри: «Министерство потеряло контроль над безопасностью». Спасибо, Рита. Как вовремя, как точно. Он поднял голову и тяжело выдохнул, обводя взглядом кухню. — Мне придётся ехать. Перси, ты со мной. Намечено экстренное совещание, и, думаю, вся неделя нас выжмет насухо. Гермиона, прижав к себе кружку, кивнула про себя. Иначе и быть не могло. Ей казалось, что все взрослые сейчас будут делать то же самое — скрывать панику под рабочими обязанностями. Позже, в комнате Рона, Гарри рассказывал о сне. Он говорил тихо, отчётливо, с остановками. Гермиона слушала, не перебивая, и в какой-то момент поняла, что держит себя слишком прямо — так, как будто это поможет не проявить тревогу. Шрам. Он говорил о боли в шраме. — Думаешь, это… был не просто сон? — спросила она. Гарри пожал плечами. У него был тот вид, когда он сам себе не верит, но не может и отвергнуть мысль. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом и ничего не сказала. Потом, когда Гарри и Рон решили выйти полетать, чтобы отвлечься, она осталась в доме — под предлогом, что хочет закончить читать одну главу. На самом деле — просто не хотела идти на улицу. Всё ещё чувствовала, как ноги подкашивались под ней, когда вспоминала череп, змею и профессора Лестрейндж на трибуне. Так прошла неделя. Перси и мистер Уизли исчезали рано и возвращались поздно. Молли ходила по дому с усталым выражением лица, Джинни почти не смеялась, а близнецы даже не пытались подложить что-нибудь в чернильницу Рона. Вечера проходили в общей гостиной: Рон вытаскивал свои карточки с ведьмами и волшебниками, Гарри играл в шахматы, Гермиона перебирала учебники. Но казалось, никто по-настоящему не был в комнате — каждый словно стоял чуть в стороне от себя. Накануне отъезда, когда мистер Уизли, наконец, вернулся раньше полуночи, все собрались за круглым столом в гостиной. Он снял плащ, вздохнул и сказал: — Скитер опять устроила себе пир. На этот раз вцепилась в историю о пропаже Берты Джоркинс. Слава Мерлину, не добралась до эльфа Крауча. Перси фыркнул, надувшись: — Вы бы видели, как мистер Крауч справился с ситуацией. Он прекрасно себя проявил, хладнокровно и с достоинством. Это вам не шоу для газетных крикунов. — Он уволил её! — горячо воскликнула Гермиона. — И всё из-за страха, что кто-то узнает! Она ведь не виновата в том, что её подставили! — Домовики не должны… — Да неужели! — перебила она, вставая. — А может, им вообще не положено быть личностями? Не иметь прав? Это же… — Довольно, — вмешалась Молли, с усталой, но твёрдой ноткой. — Гермиона, помоги лучше собрать вещи. Завтра в путь. Думаю, споры можно продолжить и в Хогвартсе. Гермиона нехотя замолчала. Она знала, что спор бы не выиграла — не в такой компании, не с таким настроением. Поднимаясь наверх, всё ещё кипя от злости, она услышала, как в комнате Рона кто-то вскрикнул. Гарри хохотал, а Рон, кажется, отбивался от него подушкой. — Да это не мантия! — возмущённо кричал он. — Это какое-то проклятие из бабушкиного сундука! Я в жизни такое не надену! — Тогда иди голый, — раздался голос Молли с коридора. — Гарри, непременно сделай его снимок в таком виде — может, когда-нибудь посмотрю и посмеюсь. Гермиона не удержалась — рассмеялась вместе со всеми. На несколько секунд это правда помогло. Комната наполнилась шумом, щекочущей лёгкостью. Но как только она оказалась одна, снова нахлынула усталость. Слишком многое произошло. И всё — слишком быстро. И всё ещё — с ощущением, что за её плечом кто-то стоит. Когда она легла и задула свет, то долго смотрела в потолок, чувствуя, как сознание снова уплывает к той самой трибуне. К глазам. К взгляду. К холоду. «Почему она смотрела именно на меня?» — подумала Гермиона. И не нашла ответа.

***

Гермиона проснулась от едва уловимого фырканья — Живоглот, устроившийся у неё на животе, недовольно замахал хвостом и, потянувшись, запрыгнул на подоконник. Сквозь занавески пробивался блеклый утренний свет: не золотой и тёплый, как после летнего дня, а мутный, промозглый — небо явно собиралось на дождь. В комнате было душно и пахло пересушенными цветами, дремавшими в вазе у зеркала, мятой простынёй и пергаментом. Сначала ей показалось, что она проснулась сама. Но в следующее мгновение с кухни донёсся громкий стук, чей-то голос — мужской, возбуждённый — и звук, с которым ложка упала на каменную плитку. — …в мусорные баки, Артур! Заколдовал их, представляешь? Скатились прямо к маггловским полицейским! — Кто это? — пробормотал Рон, переворачиваясь на другой бок. Гарри сел на кровати, протирая глаза. — Похоже, это был мистер Диггори, — сказала Гермиона, приподнимаясь на локтях. Она уловила его имя в обрывках фраз, доносившихся снизу. — Он говорит про Грозного Глаза. — Грозного кого? — спросил Гарри. — Аврора. Безумный Глаз Грюм. Он раньше работал в Отделе по борьбе с тёмной магией. Его даже в учебниках упоминали. Не совсем обычный человек, конечно… — добавила она чуть тише. — Но очень уважаемый. Они оделись наспех и спустились вниз, где Молли Уизли разливала овсянку по тарелкам, одновременно наливая чай и подправляя шарф на шее Джинни. В камине, сверкающем зелёным пламенем, мерцал образ Амоса Диггори. Его голос звучал резко, срываясь на раздражение. — Он думал, что за ним пришли! Опять! Представляешь, Артур, у него же паранойя хуже, чем когда-либо. Заколдовал мусорные баки, а они, зараза, заорали и погнались за магглами. Кричали, свистели… те, бедные, сразу в полицию. А потом туда нагрянули сотрудники Отдела маггловых связей — и всё бы ничего, если бы он не начал метать заклинания в них тоже! — Великолепно, — пробормотал Артур, устало потирая глаза. — Мне сегодня точно не дадут выходной. — Вот именно. Его лучше поскорее усмирить, пока он кого-нибудь не отправил в Тибет одним взглядом. Мистер Уизли бросил короткий взгляд на часы, потом — на стол, за которым сидели дети. — Придётся ехать. Перси, ты остаёшься — проследи за почтой, вдруг придёт сова от Министерства. Билл, Чарли, вы могли бы… — Конечно, — откликнулся Билл, отрываясь от газеты. — Мы с мамой и Чарли проводим их до вокзала. — Я вызову такси, — сказала Молли, стуча по часам краем палочки. — Сегодня не каминная сеть. После случая с Эммелиной Вэнс я больше не доверяю этим перелётам. — Да никто её не потерял, — пробормотал Джордж. — Просто она всегда была рассеянной… — Джордж Уизли! — строго сказала Молли. — Вперёд, помоги собрать чемоданы. Пока Рон ворчливо упаковывал свои книги и в третий раз пытался заставить замок на сундуке защёлкнуться, Гермиона привязывала Живоглота к переноске, бурча, что он снова прокусил один из ремешков. Кот фыркнул в ответ и устроился внутри, как будто всё происходящее касалось его в последнюю очередь. На крыльце уже стояли два маггловских такси — старые, чёрные, с отполированными дверцами и глубокими сиденьями. Гарри, Рон и Гермиона сели в одну машину вместе с Джинни, тогда как Билл и Чарли заняли вторую. Дорога до Лондона заняла больше времени, чем обычно. Пробки, мелкий дождь, сквозь который едва было видно светофоры, и радио, издающее странные звуки, потому что что-то в такси, вероятно, реагировало на магическую ауру рядом. Когда они, наконец, прибыли на вокзал Кингс-Кросс, время поджимало, и все, кроме миссис Уизли, двигались с деловитой поспешностью. На платформе 9¾ Билл наклонился к Гарри, улыбнулся уголком рта и сказал: — Надеюсь, вы готовы. Этот год будет не таким, как прошлый. — Что вы имеете в виду? — насторожилась Гермиона, взглянув сначала на Билла, затем на Чарли. Но тот только усмехнулся: — Подождите немного. Всё скоро сами узнаете. Иногда неведение — лучший компаньон в поезде до школы. — Это же не загадка, да? — спросил Рон. — Вы что, сговорились? — Боюсь, что мама нас выгонит, если скажем больше, — весело добавил Билл. — Ну что, пора? Не опоздайте. Прощание вышло шумным: Молли поцеловала каждого, Джинни чуть не уронила чемодан, Рон забыл где-то свою палочку и вернулся за ней, а Живоглот жалобно мяукал, пока Гермиона поднималась в вагон. Мест в купе было немного, но они успели занять целое отделение. Гермиона сразу же достала пергамент и стала выравнивать списки литературы, которые переписывала ещё летом. Гарри устроился у окна, Рон начал разворачивать сэндвичи. В какой-то момент из соседнего купе донёсся насмешливый голос: — …если бы не моя тётя, я бы сейчас учился в Дурмстранге. — Это Малфой, — прошипел Рон. — Слушай-ка… — Мой отец считал, что там куда сильнее дисциплина. И защита там настоящая, а не это ваше хогвартское… — голос на мгновение стих, потом снова послышался: — Но тётя Белла была в ярости. Сказала, что, если я уеду из школы, в которой она профессор, это будет плевком в её лицо. Представляешь? Гермиона нахмурилась. Она никогда раньше не слышала, чтобы Драко говорил о профессоре Лестрейндж так… почти с осторожностью. Обычно он хвастался любыми своими родственниками с неприкрытым высокомерием, но тут в голосе слышалась чуть заметная сдержанность. Или ей это только показалось? — Конечно, она ведь профессор Защиты, вот и сказала такое, — напомнила она, больше себе, чем остальным. — И одна из самых жутких, — добавил Рон. — Я до сих пор не уверен, что она не ест учеников на завтрак. — Не будь глупым, — бросила Гермиона, хотя внутренне была с ним почти согласна. Когда они уже обсуждали школу, в купе заглянул сам Малфой, с неизменными Крэббом и Гойлом по бокам. — Удивительно, — сказал он с видом человека, который только что узнал большой секрет. — Вы действительно ничего не знаете? — О чём ты говоришь? — спросил Гарри, сжимая палочку под мантией. — Ничего, — с притворным равнодушием ответил Драко. — Просто удивлён, как долго вас держат в неведении. Увидимся на распределении. Он удалился с той же самодовольной ухмылкой, с какой всегда удалялся после хорошей пакости. — Что он имел в виду? — спросил Рон. — Снова какие-то интриги? — Что бы это ни было, скоро узнаем, — сказала Гермиона. — И я очень сомневаюсь, что профессор Лестрейндж не в курсе. Дождь пошёл сильнее, и когда поезд, наконец, подъехал к Хогсмиду, воздух был полон влаги и густого сырого холода. Первокурсников встречал Хагрид, громоздкий, закутанный в плащ до пят, с фонарём в руке. Гермиона подумала, как же им будет холодно — в этих лодках, под ливнем. Они сели в одну из безлошадных карет, Гарри выжал край мантии, с которой капала вода, а Живоглот, мокрый, как тряпка, фыркал в переноске. Гермиона закуталась плотнее, взглянула в запотевшее окно и увидела, как вдалеке, на склоне, среди дождя и ветра, начал проступать знакомый силуэт замка — Хогвартс. Дом. Или, по крайней мере, место, которое ей приходилось называть домом последние три года. В этом году оно выглядело как-то иначе. Словно что-то в нём изменилось. Или, может быть, изменилась она сама. Когда они въехали под арку замка, дождь достиг своего апогея. Капли, крупные, ледяные, как будто пытались пробиться сквозь мантию. Гермиона выбралась из кареты одной из последних — Живоглот, тяжёлый и капризный, уцепился когтями за ткань переноски, не желая выходить под ливень. Гарри уже прыгал через лужи, Рон зашнуровывал развязавшийся ботинок на ходу, а впереди, у дверей вестибюля, маячила знакомая фигура мадам Трюк, размахивавшая зонтиком и кричавшая, чтобы первокурсники поторапливались. Когда они ступили на каменные плиты у входа, над их головами взвился Пивз. Смеясь и визжа, он швырял в студентов водяные бомбы — те лопались с влажным хлопком, заливая мантии и волосы, и всё это под аккомпанемент жуткого, сдавленного хохота. Один пузырь лопнул прямо у носа Гермионы, окатив её фонтаном воды и испачкав рукав. Она сощурилась и прикусила губу. — Проклятый Пивз! — заорал Рон. — Да он совсем рехнулся! — Он всегда такой в первый день, — сказала Гермиона, стряхивая воду с капюшона. — Сейчас увидит первокурсников и будет пугать их с порога. Они пробежали по вестибюлю, миновали доспехи, из которых доносилось сердитое позвякивание, и, наконец, оказались в Большом зале. Сводчатый потолок отражал унылое небо над школой, будто и сам замок не рад началу года. Гермиона машинально поправила галстук, чувствуя, как капли стекают по шее. Живоглот издал жалобный звук из переноски, и она шепнула ему «терпи» — даже он, казалось, понял, что в такие минуты никто не будет гладить его за ушком. За столом Гриффиндора их уже ждали несколько однокурсников, в том числе Лаванда и Симус, горячо спорившие о том, чья сова прилетела первой с письмом из дома. Гермиона заняла место между Гарри и Роном. Ткань скамейки оказалась влажной, и она слегка поёжилась. Церемония распределения началась почти сразу — профессора выстроились у преподавательского стола, Минерва Макгонагалл вывела в зал длинную вереницу первокурсников. Пока распределяющая шляпа пела свою песню — в этот раз особенно напыщенную и с едва уловимыми нотами тревоги, — Гермиона, не отрывая взгляда, заметила, как профессор Лестрейндж, сидевшая в конце стола, чуть наклонила голову, выпрямив спину. Её лицо оставалось непроницаемым, но руки были сцеплены на коленях в замкнутом жесте, как будто она что-то рассчитывала. Когда шляпа в третий раз крикнула «Когтевран!», за гриффиндорским столом начался гул разговоров. Появился Почти Безголовый Ник, парящий чуть выше скамейки, как всегда — с доброжелательной улыбкой и неустойчивой шеей. Он тепло приветствовал новых учеников, а потом склонился к Гарри и Рону. — Видели, что натворил Пивз? Сначала устроил бедлам на кухне — уронил восемь подносов с пирогами. Эльфы пищали, как чайники. Один даже заплакал, представляете? Ну а потом — к вам. Он ведь специально дожидался, пока вы приедете. — Кухня? — переспросила Гермиона, напрягшись. — Домовые эльфы? — Ну конечно, кто же ещё готовит? — Ник поднял брови. — Тут их больше сотни. Они ведь не только на кухне, между прочим. Они следят за уборкой, за бельём, даже за дровами в каминах. Бесподобно организованы. Не жалуются, не ленятся… — Потому что им и слова не дают сказать! — перебила Гермиона, отодвигая тарелку. — Это эксплуатация, а не «бесподобная организация». Они работают без оплаты, без выбора, без элементарных прав. — Но они ведь счастливы, — растерянно сказал Ник. — Им нравится служить. — Им сказали, что это им нравится, — сухо заметила она и не притронулась к жаркому. Гарри бросил на неё быстрый взгляд, но ничего не сказал. Он уже знал: если Гермиона за что-то берётся, лучше не пытаться спорить, пока она не выскажет всё до конца. Рон просто пожал плечами и вернулся к цыплёнку, который пах розмарином и чесноком. Когда распределение завершилось, и за преподавательским столом зазвучал звон кубков и ножей, Гермиона машинально посмотрела в сторону профессора Лестрейндж. Та сидела неподвижно, будто отлитая из чёрного мрамора, не прикасаясь ни к еде, ни к бокалу. В её лице не было ничего читаемого — только взгляд, холодный и выверенный, направленный куда-то сквозь зал, как будто она слушала музыку, которую не слышали другие. Резкий грохот оборвал её мысли — входная дверь распахнулась, и в зал вошёл человек, из-за которого несколько первокурсников вскрикнули. Высокий, сутулый, с вихрастой сединой и одним волшебным глазом, вращавшимся независимо от другого, он шёл с тяжёлой походкой, опираясь на посох, и сверлил взглядом всё вокруг, как будто проверял здание на наличие угроз. Гермиона услышала, как позади кто-то ахнул. Грюм. Настоящий, не в учебнике. Все головы повернулись к преподавательскому столу, где Дамблдор уже поднялся и радушно протягивал руку гостю. Грюм пожал её с неохотной прямотой, но не стал присаживаться сразу. Его глаз метнулся в сторону — и на несколько мгновений задержался на профессоре Лестрейндж. Та встала, чуть кивнула и села снова, как будто от неё требовали не формального приветствия, а хода в шахматной партии. Но выражение её лица осталось таким же, как и всегда — резким, сухим, без намёка на волнение. Только те, кто умел видеть по-настоящему, мог бы уловить, как напряглась линия плеч, как чуть глубже стали вдохи. — Прошу прощения за неожиданность, — начал Дамблдор. — Но, думаю, он заслуживает достойного приема. Это — Аластор Грюм, один из самых уважаемых авроров Британии. Он будет участвовать в обеспечении безопасности нашего замка в этом году. Грюм не поклонился. Просто слегка склонил голову и продолжил осматривать зал, будто ждал, что кто-то нападёт прямо во время десерта. — А теперь, — продолжал Дамблдор, — перейдём к главному. В этом году нас ждёт редкое, по-настоящему захватывающее событие. Что-то, чего не случалось в стенах Хогвартса уже более века… Студенты замерли, над столами пронёсся еле сдерживаемый гул. Гермиона почувствовала, как Рон сдвинулся ближе. — Турнир Трёх Волшебников. Слова легли на зал, как всплеск. Кто-то уронил ложку. Кто-то зааплодировал. — Однако, — продолжал Дамблдор, и в его голосе появилась та твёрдая нотка, которую Гермиона всегда уважала, — в целях безопасности участвовать в турнире смогут лишь ученики, достигшие семнадцати лет. — Что?! — выдохнул Фред. — Это же несправедливо! — Абсолютно! — добавил Джордж. — Мы всего на пару месяцев младше. Можно же как-то… — Мы что-нибудь придумаем, — прошептал Джордж. Гермиона вздохнула и покачала головой. Она уже знала, к чему это приведёт. После ужина студенты потянулись к выходу, обсуждая правила, школу Дурмстранг, о которой упоминал Малфой, и то, каким образом будет проходить отбор. Гарри молчал, но в его лице Гермиона узнала знакомое — задумчивое, рассеянное выражение, как будто он мысленно уже представлял себя на арене, среди заклинаний, трибун, опасностей. Когда они добрались до башни Гриффиндора, выслушали пароль от Полной Дамы и поднялись в спальню, Рон сразу рухнул на кровать и пробормотал: — Вот бы взять и выиграть. Представляешь, Гарри? — Я не собираюсь участвовать, — буркнул Гарри, но звучало это неубедительно. Гермиона молча развязала шнурки и отпустила Живоглота, который сразу же прыгнул к подушке. Она потушила свет, легла, завернулась в одеяло и ещё долго слушала, как ветер бьётся в окно. И думала. О турнире. О Грюме. О взгляде, который она поймала на себе, прежде чем зазвучала речь. Взгляде, холодном, точном, как лезвие.

***

Первое утро учебного года началось с того, что Рон застонал сквозь подушку, и Гермиона, как обычно, взяла инициативу на себя. Она уже успела одеться, собрать расписание, разбудить Гарри, уговорить Рона встать хотя бы «ради еды» и вычесать Живоглота, который возмущённо урчал в её руках. Окно спальни оставалось мутным от дождя, но в небе появился лёгкий просвет — дневной свет пробивался сквозь облака, серебристый и рассеянный. В Большом зале, над столами, потолок отражал утреннее небо, в котором вспыхивали редкие блики солнца. Гермиона уселась на своё обычное место, сразу же развернула расписание и с удовлетворением кивнула: сегодня им предстояли Травология и Уход за магическими существами, а позже — Прорицания, от которых она отказалась ещё в прошлом году. — Как думаешь, огненные соплохвосты — это вообще что? — пробормотал Гарри, разглядывая расписание. — Если название говорит само за себя, — отозвалась Гермиона, наливая тыквенный сок, — они либо очень горячие, либо очень агрессивные. А с Хагридом, скорее всего, и то и другое. — А ещё у нас в этот четверг первая Защита от тёмных искусств, — мрачно заметил Рон. — И знаешь, я бы предпочёл съесть подгоревшую тыкву, чем снова попасть под взгляд профессора Лестрейндж. — Это всего лишь урок, — сказала Гермиона, но даже она не смогла произнести это с полной уверенностью. Лестрейндж была другой. Ни один профессор, даже Снейп, не обладал таким уровнем контроля над классом. И над каждым учеником в отдельности. После завтрака они спустились к теплицам, где мадам Стебль уже ожидала четвёртый курс у теплицы номер три. Сегодня они работали с бубонтюбером — зловонным, вздутым растением, вырабатывающим гной, который в разведённом виде использовался для лечения прыщей. Гермиона с воодушевлением выслушала инструкции, ловко надела защитные перчатки и сразу же взялась за дело, тогда как Рон всё время помаргивал и отшатывался, как будто растение вот-вот плеснёт ему в лицо. — Знаешь, если это попадёт тебе в глаз, — сказала Гермиона, выдавливая густой гной в склянку, — даже разбавленный, он вызовет жуткое раздражение. Так что не маши руками, будто отпугиваешь мух. — Я просто… это воняет, Гермиона, ты сама-то чувствуешь? — Конечно, чувствую. Но это наука. После урока, несмотря на промозглую погоду, они отправились к опушке Запретного леса, где Хагрид с сияющей улыбкой ожидал их с клеткой, прикрытой чёрной тканью. Гарри и Гермиона переглянулись — оба помнили гиппогрифа и флоббер-червей и каждый раз ожидали чего-то совершенно неожиданного. — Сегодня у нас с вами — огненные соплохвосты! — с энтузиазмом объявил Хагрид и сдёрнул покрывало. Из клетки вырвалось облако дыма, а за ним — хищный, покрытый чешуёй зверёк, напоминающий скорпиона с хвостом саламандры и пылающими глазами. Гермиона отступила на шаг. Даже она, с её привычкой всё анализировать и обосновывать, не нашла слов. Соплохвост взвизгнул, извергнул небольшой сноп искр и попытался перегрызть прутья. — Их пока трудно кормить, — пробормотал Хагрид, вытаскивая что-то похожее на мешочек с крысами, — но зато какие красавцы, а? Видите, какие у них хвосты? Пылают, если нервничают! Рон, побледнев, шагнул назад. — А если просто живёшь рядом с ними, тоже начинаешь пылать? — Не будь занудой, — пробормотала Гермиона, хотя и сама старалась не приближаться слишком близко. На всякий случай. После обеда, который прошёл на удивление спокойно, если не считать того, что Гарри с Роном набрали слишком много картошки и пожалели об этом уже к середине трапезы, к ним подошёл Драко Малфой с разворотом «Ежедневного пророка» в руках. — Смотрите-ка, — вкрадчиво начал он. — «Арнольд Уизли ввязался в потасовку с маггловскими полицейскими». Кто бы мог подумать? Грозный Глаз, оказывается, теперь нуждается в защите от… уличных бобиков? — Его зовут Артур, — сказал Рон, сжав кулаки. — А по мне, Арнольд звучит даже лучше, — хмыкнул Малфой. — Идеально для цирка. Гарри резко повернулся к нему. — Интересно, а как зовут твою мать на самом деле? Может быть, Пансеттия? Или Трюфельда? Очень по-семейному. Гермиона почувствовала, как атмосфера в зале натянулась, как струна. Она поднялась и схватила Гарри за локоть. — Не стоит. Пошли. Профессора смотрят. — Знаешь, Поттер, — процедил Драко, уже доставая палочку, — ты, похоже, забываешь, кто ты на самом деле… Он не успел договорить. Раздался резкий щелчок, и вдруг — хорёк. Тонкий, серо-белый, вздыбленный от ярости. Малфой, обернувшийся в хорька, взвизгнул и тут же подлетел, кувыркнувшись в воздухе, как перчатка, брошенная вверх. Гермиона обернулась и увидела Грюма. Он стоял, прислонившись к колонне, с вытянутой палочкой. В его настоящем глазу плясал огонёк. — Чему учат в Хогвартсе, а? Не нападать исподтишка, мальчик. Хорёк снова взлетел вверх и шлёпнулся оземь. Гарри и Рон едва сдерживали смех. Гермиона — тоже. Но тут в зал вошла она. Профессор Лестрейндж. Её чёрное платье будто вырезало силуэт из воздуха. Она шла по направлению к ним — неспешно, точно, и с каждой секундой становилось ясно, что её присутствие охватило весь зал. — Достаточно, — произнесла она тихо, и Грюм опустил палочку. Хорёк мягко приземлился. Лестрейндж подошла ближе. Её глаза задержались на Грозном Глазе лишь на долю секунды, а затем — на хорьке. Секунда молчания. И затем: — Я полагаю, превращать моего племянника в животное на глазах у всей школы — спорный метод воспитания. Даже по вашим меркам, Аластор. Грюм фыркнул. — Иначе не доходит. Лестрейндж перевела взгляд на хорька, взмахнула палочкой — и Малфой, шатаясь, вновь оказался в своей форме, с горящими ушами и ошарашенным лицом. — Пять штрафных баллов Слизерину, Драко. За попытку нападения. И двадцать — Гриффиндору, — теперь её голос стал чуть строже, — за несдержанность. Поттер, я имею в виду тебя. Гарри открыл рот, но Гермиона сжала ему локоть. — Пойдём, — прошептала она. — Хватит геройства на сегодня. Когда они вышли из зала, она обернулась. Лестрейндж стояла всё так же, у преподавательского стола, как чёрная шахматная фигура, возвышающаяся среди расставленных пешек. Но в лице её не было ни злости, ни раздражения — только нечто похожее на лёгкую скуку. После короткого перерыва Гермиона отправилась в библиотеку — ей нужно было подготовить материалы для эссе по травологии, а заодно она хотела найти упоминания о соплохвостах. Гарри и Рон остались в комнате отдыха, а позже к ним, как сказала Джинни, подсели близнецы и Ли Джордан. Там обсуждали слухи о первом уроке Защиты от Тёмных искусств, и, по рассказам, в этом году профессор Лестрейндж якобы делала что-то невообразимое с летучими мышами и гоблином-преступником в роли манекена. — Хорошо хоть у нас она только в четверг, — сказал Рон за ужином, заглянув в расписание. — Это значит, что я успею морально подготовиться. А потом — сразу в больничное крыло, если повезёт. Гермиона сдержанно усмехнулась, сделала глоток воды и вновь посмотрела через зал, туда, где профессор Лестрейндж уже сидела, чуть склоняя голову к уху Дамблдора, как будто делилась каким-то важным наблюдением. Она говорила тихо, не двигаясь. И всё равно казалось, будто слышишь её. Утро быстро наступившего четверга с самого начала чувствовалось не таким, как все прочие. Гермиона проснулась задолго до рассвета, когда за окнами ещё стоял предрассветный туман, а в спальне царила глухая тишина. Живоглот сопел у изножья кровати, свернувшись клубком, но даже его дыхание казалось ей громким. Она лежала, глядя в потолок с паутинкой трещинки в углу, и думала — не о предстоящем уроке Защиты, как можно было бы ожидать, а о том, почему за последние три года она так и не привыкла к тому, как сильно её напрягает это чувство: когда ты идёшь к кому-то, кто знает тебя лучше, чем тебе бы хотелось. Профессор Лестрейндж не кричала, не повышала голос и не раздавала унизительных комментариев по отношению к ней, как это делал Снейп. Она не отпускала язвительных замечаний. И всё же — каждый раз, когда Гермиона поднимала на неё глаза, ей казалось, что она проходит сквозь какую-то невидимую рамку, как в лаборатории: кто-то проверяет её состав, её крепость, мысль, намерение. То чувство, от которого не скрыться. На завтрак Гермиона пришла вместе с Гарри и Роном. Ела мало. Она почти не слушала, как ребята обсуждали домашку по прорицаниям, а лишь вертела в пальцах ложку, бросая взгляды на преподавательский стол. Профессор Лестрейндж что-то негромко говорила профессору Флитвику, который время от времени кивал и отвечал, но всё же выглядел скорее осторожным, чем увлечённым. Лестрейндж едва улыбнулась. Не более чем изгибом губ. Как будто из вежливости. Когда начался урок, Гермиона заметила, что почти никто из студентов не опаздывал. Обычно в кабинет Защиты от Тёмных искусств врывались в последний момент — кто-то с куском тоста в зубах, кто-то, спотыкаясь о порог. Сегодня — тишина, собранность, аккуратно разложенные перья и чернильницы, как перед экзаменом. Профессор вошла, не оглядывая класс. Просто закрыла дверь за собой, словно комната теперь отделена от остального мира. Движения — отточенные, ровные. Платье скользило по полу, как тень. Она прошла к столу, подняла глаза на учеников. — Достаточно, — сказала она негромко, и шепот по классу тут же стих. — Хватит читать. Хватит повторять чужое. Этот год будет практикой. Только практикой. Если вы не научитесь защищаться руками, палочкой и головой — вы ничему не научитесь вовсе. Некоторые в классе переглянулись. Гермиона положила руку на перо, но пока не писала. В таких случаях с Лестрейндж было безопаснее слушать, чем отвлекаться. — Сегодня, — продолжила профессор, делая лёгкий взмах палочкой, — мы поговорим о заклятиях, за которые вы можете попасть в Азкабан. Или оказаться по ту сторону гробовой доски. В зависимости от того, кто будет первым. На столе появился стеклянный куб с несколькими пауками. Один из них сразу забился в угол. — Непростительные заклятия. Кто назовёт хоть одно? Поднялась рука Блейза Забини. Он всегда был немного отстранённым, но на таких уроках проявлял интерес. — Империус, профессор. — Правильно. Империус, — кивнула Лестрейндж. — На вид — безобиден. На деле — полностью отнимает волю. Она направила палочку на одного из пауков. Паука подбросило в воздух, и он замер, словно подвешенный на нитке. Затем начал исполнять нечто похожее на танец. Класс рассмеялся — почти рефлекторно. Даже Гермиона едва не улыбнулась. — Именно так и начинается зло, — тихо сказала Лестрейндж. — С насмешки. С потехи. Когда вы управляете кем-то — и вам весело. Она отпустила заклятие. Паук тяжело шмякнулся в угол. — Кто ещё? На этот раз руку поднял Невилл. Гермиона сразу почувствовала, как воздух в классе изменился. Что-то будто напряглось, как натянутая струна. — Круциатус, — выговорил он. Голос был глухой. Лестрейндж смотрела на него дольше, чем нужно. В лице её не было ни жестокости, ни сочувствия — только безупречное спокойствие. — Верно, — сказала она. — Заклятие, причиняющее боль. Настоящую, не магическую. Ту, которую не забывают. Её палочка снова поднялась. Паук выгнулся, содрогнулся. Звук — словно сухую ветку ломают пополам. Гермиона почувствовала, как у неё сжалось горло. Кто-то за её спиной выругался шёпотом. Она не знала кто — да и не важно было. — Боль, — произнесла Лестрейндж, — не делает никого лучше. Она просто показывает, кто вы есть. Когда заклятие исчезло, паук больше не двигался. — Последнее? — Авада Кедавра, — тихо сказал Дин Томас. И замолчал. Профессор медленно кивнула. — Смерть. Без боли. Без следа. Без шанса. Единственное, что невозможно отразить. Единственный, кто пережил его, — Гарри Поттер. Все взгляды обернулись к Гарри. Он сидел с прямой спиной, сжав перо так, что побелели костяшки. — Нельзя простить того, кто использует эти заклятия, — сказала Лестрейндж. — Но вы должны знать, как они работают. Чтобы выжить. Чтобы — если потребуется — противостоять. После урока, когда звенел колокол, никто не вскочил, как обычно. Все выходили медленно, будто заледенели. Гермиона собирала вещи с особенной аккуратностью. В углу она заметила Невилла. Он стоял, сжав ремешок сумки, глаза потуплены. — Невилл… — тихо сказала она, подходя ближе. Он не ответил. И тут к нему подошла Лестрейндж. — Мистер Долгопупс, — произнесла она так ровно, как будто читала расписание. — За мной. Сейчас. Гермиона дёрнулась было, но осеклась. Профессор даже не посмотрела на неё — как будто знала, что она наблюдает. Невилл бросил короткий взгляд на друзей и молча пошёл следом. Они с Гарри и Роном дошли до обеда почти не разговаривая. Только за столом Рон попытался разрядить обстановку: — Видели лицо Малфоя, когда она произнесла: «Круцио»? Будто сам под него попал. — Это было ужасно, — сказала Гермиона. — Она же… она правда могла. — И она это делала, — буркнул Гарри. — Раньше. До… всего этого. После обеда Гермиона ушла в библиотеку. Ей нужно было собраться. Мысли, чувства — всё было перепутано. На уроке было что-то такое, что она никак не могла сформулировать. Что-то, что царапало изнутри. Она знала, что Лестрейндж не просто показывала — она говорила между строк. Всегда. Вернувшись в гостиную к вечеру, она держала в руках коробку. В ней были брошюры, пергаменты и аккуратно свёрнутые листовки. — Что это? — спросил Рон. — Это, — сказала Гермиона, — Г.А.В.Н.Э. — Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов. И вы оба в ней. — Гавно? — переспросил Гарри, изогнув бровь. — Не гавно, а Г.А.В.Н.Э.! Это важно. Это организация. — Надеюсь, нас не посадят за членство, — пробормотал Рон. В этот момент в окно постучала Букля. Гарри взял письмо и, едва развернув, побледнел. Прочёл — молча. Потом сжал листок, ударил кулаком по столу. — Что случилось? — испугалась Гермиона. — Сириус. Он сказал, что вылетает. Прямо сейчас. На север. Ближе ко мне. — Это ведь хорошо? — Нет! Это значит, что он рискует. Из-за меня. Он поднялся, буркнул что-то сердитое Букле и ушёл в спальню. Живоглот тихо мяукнул и запрыгнул к Гермионе на колени. Она гладила его, слушая, как в камине трещат угли, и думала, что впереди длинный год. Очень длинный. Следующие дни пролетели в напряжённом ожидании. Гарри, хоть и старался скрывать беспокойство, всё чаще задерживался у совятни, подолгу сидел у окна с пером в руке, не сводя глаз с неба, словно надеялся, что Сириус прилетит сам. Он написал ему длинное письмо, почти целый пергамент исписал, умоляя не рисковать и держаться подальше от Министерства. Гермиона помогла с формулировками — сдержанными, но настойчивыми. «Он прислушается, если ты будешь звучать разумно, а не как испуганный мальчишка», — сказала она и тщательно выправила оборот «просьба, а не приказ». Но письма в ответ не было — почти две недели. В это время школа будто ускорила ход. На уроках Защиты от Тёмных искусств профессор Лестрейндж без предупреждения начала отрабатывать с учениками сопротивление Империусу. Она вызывала их по одному вперёд и безо всякого предупреждения накладывала заклятие. У большинства не получалось даже пошевелиться — только блеклый взгляд и абсолютная покорность. Когда подошла очередь Гермионы, она ощутила, как всё тело на секунду словно ушло в вату. Она слышала внутри — тихо, чуждо: «Сделай шаг». И сделала. Один. Только один. Но этого хватило, чтобы профессор резко оборвала заклятие. Ни слова не сказав, она только коротко кивнула, и Гермиона, чувствуя, как подкашиваются колени, вернулась на место. Долго потом она размышляла, было ли это просто упражнение… или проверка. И на что именно. На Чарах Флитвик выдал список из трёх объёмных книг по Манящим чарам, которые следовало изучить к концу месяца, и добавил, что те, кто собирается потом сдавать СОВ, должны подходить к этим темам с «углублённой ответственностью». Гермиона, конечно, взялась за дело с воодушевлением, но даже её охватила лёгкая паника, когда выяснилось, что один из томов невозможно взять из библиотеки — его кто-то уже давно забронировал. Рон с кислой миной заявил, что отныне Чары — его личный кошмар, после Защиты, конечно. МакГонагалл, между тем, и вовсе начала настаивать, чтобы ученики начали готовиться к экзаменам как можно раньше. Она вызывала старост, проводила короткие лекции в перерывах и почти ежедневно напоминала, что неуспеваемость по Теории Трансфигурации может повлиять на доступ к СОВ. Гарри жаловался, что не может сосредоточиться, Рон тихо скулил, а Гермиона — конспектировала. Даже ночами с Люмосом под одеялом. Так прошло полмесяца, и, когда, казалось, уже невозможно было вместить ни одной дополнительной задачи, в холле Хогвартса появилось объявление, привлёкшее толпу: прибытие делегаций из других школ ожидалось уже в пятницу. Гермиона прочла его раз десять, не веря глазам. Событие, о котором говорили всё лето, наконец, стало реальным. Возбуждение пронеслось по замку, как рой пчёл. В общежитиях обсуждали, какие мантии подойдут для торжественной встречи, девочки делились пудрой, мальчики сдержанно интересовались, «а правда, что у шармбатонцев все наполовину вейлы?». Даже близнецы Уизли на время прекратили свои шалости — слишком уж интересно было наблюдать за происходящим. Когда наконец наступила пятница, погода выдалась ясной, с лёгким морозцем, и над озером лежал тонкий серебристый пар. Гермиона проснулась рано и никак не могла избавиться от странного щемящего чувства: будто всё, что происходило вокруг, вдруг стало важнее, чем кажется. За завтраком сова наконец принесла ответ от Сириуса. Гарри прочёл письмо, и его лицо чуть расслабилось. Он сказал, что Сириус решил пока остаться в безопасном месте и не прилетать. Гермиона почувствовала облегчение почти такое же сильное, как Гарри, хоть и не показала вида. Вечером весь замок выстроился перед входом, одетый почти по парадному. Гермиона чувствовала, как у неё под мантией слегка дрожат руки. Это было волнение не только от ожидания — а от масштаба происходящего. Не каждый день в Хогвартс прилетают делегации школ. Сначала появилась карета. Её не заметили сразу, потому что она появилась из-за облаков — огромная, точно дом на колесах, запряжённая дюжиной летающих лошадей с крыльями, будто из древней мифологии. Гермиона услышала восхищённые возгласы, кто-то даже вскрикнул. Лошади приземлились тяжело, с мощным звуком, сбивая искры с мостовой. Из кареты вышла высокая женщина в сверкающем светлом плаще с меховой оторочкой. У неё была прямоугольная сумка и лицо, вызывавшее уважение с первого взгляда. — Олимпия Максим, — прошептала Гермиона, — директор Шармбатона. Я читала о ней. Следом из кареты вышли ученики — в лёгких мантиях, явно не для этой погоды. Длинные волосы, изящные движения, лёгкий акцент в приветствии — шармбатонцы были скорее похожи на артистов, чем на студентов. Некоторые гриффиндорцы притихли, когда одна из учениц грациозно прошла мимо, бросив взгляд, от которого даже Рон оторопел. После того как шармбатонцы были уведены в замок, все обернулись к озеру. Поверхность воды была гладкой, как зеркало, но вскоре из неё поднялось нечто тёмное, массивное. Гермиона прищурилась. Это был корабль — древний, с обросшими водорослями бортами, из которых стекала вода. Из него по трапу один за другим начали спускаться студенты в меховых шубах. Лица у них были суровые, движения — отточенные. На их фоне директор Каркаров казался почти театральным — в серебристом меху, с резко очерченными скулами и холодной манерой говорить. Но больше всего поразило присутствующих то, что среди студентов Дурмстранга оказался Виктор Крам — живой, настоящий, чемпион Кубка мира. Рон, разумеется, чуть не потерял дар речи. Гарри смотрел на него, как на диковинку, Гермиона — с оценивающим прищуром. Крам выглядел усталым, но сосредоточенным. Его глаза, тёмные и внимательные, скользнули по толпе, но остановились на Гермионе лишь на долю секунды — возможно, случайно. Возможно — нет. Пока делегации провожали в замок, Гермиона поймала себя на том, что снова смотрит туда, где среди преподавателей стояла Лестрейндж. Та наблюдала за прибытием спокойно, без тени улыбки. Как за шахматной доской. Её взгляд на мгновение скользнул по ученикам, задержался на Гарри, потом на Викторе Краме — и, наконец, на Гермионе. И хоть Лестрейндж стояла далеко, Гермионе показалось, что воздух между ними чуть изменился — как в день, когда она смотрела на паука под Круциатусом. Она резко отвела взгляд, упрямо заставляя себя сосредоточиться на шуме вокруг. Долго вглядываться в профессора Лестрейндж — всё равно что смотреть в колдовское зеркало: не знаешь, что отразится. А в этот вечер она, кажется, и вправду ощущала что-то странное — как электрический треск в воздухе. Или это просто была усталость. Или — запах духов, ветивера и горечи, который, казалось, остался где-то в коридорах, даже когда профессор скрылась за аркой. Праздник в Большом зале оказался по-настоящему волшебным. Потолок сиял звёздами, отражая ясное небо, столы ломились от яств, многие из которых Гермиона никогда прежде не видела. Даже привычная овсянка была подана с золотистыми фруктами, будто прямо из Восточных земель, а сливочное пюре пахло чем-то вроде кориандра и поджаренного тмина. По залу неслось возбуждённое гудение голосов — пуффендуйцы делились первыми впечатлениями от учеников Шармбатона, слизеринцы со скучающими лицами демонстрировали безразличие, когтевранцы пытались угадать, какие именно школы прошли предварительный отбор. Но всё внимание, конечно, было приковано к столу шармбатонцев. Гермиона ловила себя на том, что не может не смотреть. Особенно — на одну из девушек, сидевших посередине. Она была утончённой до неловкости — как будто нарисованной. Светлые волосы, уложенные так, будто в них не было и следа ветра, лёгкая улыбка, и — глаза. В этих глазах было что-то, чего Гермиона не могла описать. Может, поэтому и не могла оторваться. Сначала она попыталась найти объяснение: «Просто, потому что она красивая. Необычно красивая. Все на неё смотрят». Но это не было правдой. Слишком отчётливое было ощущение — будто та видела больше, чем позволено. И будто ей этого было мало. — Эй, Гермиона, ты не собираешься есть? — Рон ткнул её локтем, раздавив ложкой что-то, напоминающее глазированный кабачок. — Ты вся уставилась… туда. — Просто интересно, — отозвалась она, делая вид, что проверяет название одного из блюд, — кто они. Интересно, какие у них дисциплины. — Да уж явно не противостояние Империусу, — буркнул Гарри, потирая шею. — Хотел бы я, чтобы Лестрейндж хоть раз просто объяснила, зачем она делает то, что делает. — Объяснение у неё, возможно, есть. Просто она считает, что мы его не заслужили, — заметила Гермиона, не сводя взгляда с той самой девушки. Потом, будто поймав себя на чём-то странном, резко отодвинула тарелку. — Я наелась. После трапезы, когда тарелки убрались с лёгким звоном, Дамблдор встал. В зале мгновенно воцарилась тишина, будто сам воздух прислушивался. — Добро пожаловать всем! — начал он, слегка разводя руками. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы поприветствовать старых друзей и открыть новую главу в истории Турнира Трёх Волшебников. Далее последовали речи, в которых Дамблдор рассказывал об истории турнира, о правилах безопасности и новых мерах, введённых Министерством. Гермиона слушала внимательно, подперев щёку, а рядом Рон откровенно зевал, прикрываясь салфеткой. Гарри тоже выглядел задумчивым, и Гермиона догадывалась — он всё ещё переваривал появление Виктора Крама. Когда Дамблдор извлёк из резного ларца Кубок огня, зал будто напрягся. Голубое пламя, бьющее из его глубины, колыхалось, точно живое, отбрасывая холодные отсветы на ближайшие лица. Гермиона подалась вперёд, прищурившись. Заклятие возраста было наложено чётко — видно было, как мерцающая граница окружала подиум, и она понимала, что пройти её смогут только старшекурсники, которым исполнилось семнадцать. — В течение завтрашнего дня все, кто желает участвовать, могут подойти к Кубку и оставить свои имена. После наступления срока Кубок выберет одного участника от каждой школы, — завершил Дамблдор и с характерным блеском в глазах добавил: — Не больше. На следующее утро возле зала стояла очередь. Студенты спорили, кто может победить, записки с тактиками тайно передавались из рук в руки, и даже самые апатичные слизеринцы проявляли интерес. Гермиона, конечно, участвовать не собиралась. Зато Фред и Джордж были настроены решительно. Они что-то бурчали себе под нос, выпив зелье, и уверенно шагнули через черту… только чтобы в следующую секунду быть отброшенными назад с мощным всполохом синего света и — неожиданно — с белоснежными бородами. — Прекрасно, — сухо сказала Гермиона, когда они, отряхиваясь, поплелись обратно. — Теперь вы точно не будете участвовать. — А зря, — хмыкнул Джордж. — Мы бы были отличными Чемпионами. Представь: «Фред и Джордж Уизли — одна душа в двух телах». Почти поэтично. Весь день прошёл в напряжённом ожидании. Гермиона пыталась читать, но страницы не держались в голове. Гарри и Рон втроём с ней навестили Хагрида. Тот был взволнован, говорил что-то про дра… «очень живое задание», и наотрез отказался вступать в Г.А.В.Н.Э., даже когда Гермиона принесла готовый пергамент и ручку для подписи. — Никаких бумаг, — отрезал он. — Не хочу я ваших комитетов. Я — как всегда: сам по себе. Когда вечером они вернулись в замок, Большой зал был украшен к Хэллоуину: свисающие с потолка тыквы, светящиеся летучие мыши, шоколадные пауки, ползущие по скатертям. В зале витал запах гвоздики, тыквы и карамели. Гермиона почти забыла о тревогах, смеясь над тем, как Рон пытался съесть пирожное, ускользающее у него из рук. Но когда ужин подошёл к концу, свет в зале чуть приглушили. Дамблдор снова встал, и взгляд всех устремился к Кубку. Пламя в нём вдруг поднялось выше, приобрело алый оттенок и — вспыхнуло. В воздухе закружился клочок пергамента, который Дамблдор ловко поймал. — Виктор Крам, — объявил он. В зале раздался взрыв аплодисментов. Гермиона скосила взгляд на Крама. Тот встал, сдержанно кивнул и направился к учительскому столу. Следующим было имя Флёр Делакур. Гермиона заметила, как девушки из Когтеврана и даже некоторые гриффиндорки перешептываются с неодобрением, а она сама чувствовала внутри странное — не раздражение, не восхищение — нечто среднее, что не имело названия. — Седрик Диггори, — сказал Дамблдор после ещё одного всполоха. Седрик, не скрывая волнения, поднялся и тоже направился вперёд. Воздух в зале уже был напитан эмоциями, и когда Кубок вдруг вспыхнул в четвёртый раз, у Гермионы внутри что-то похолодело. — Этого не может быть, — прошептал Рон. Дамблдор поднял пергамент. Все стихли. — Гарри Поттер, — сказал он. На мгновение в зале не зазвучал ни один звук — будто все присутствующие разом забыли, как дышать. Гермиона, как и остальные, уставилась на Дамблдора, думая, что, возможно, ослышалась. Гарри Поттер? Он ведь не… Он не мог… Гарри тоже не двигался. Он сидел, глядя на директора так, словно ожидал, что тот скажет — ошибка, простите, ошибка в пергаменте, сейчас всё поправим. Но Дамблдор ничего не поправил. — Гарри Поттер, — повторил он, чуть громче, но с тем же ровным тоном. Некто из-за гриффиндорского стола — Гермиона не увидела, кто именно — тихо охнул. Кто-то фыркнул со стороны Слизерина. Рон рядом застыл с открытым ртом, а Гермиона почувствовала, как сердце стукнуло слишком резко и будто на полсекунды замерло. Гарри медленно поднялся — очень неуверенно, как будто ноги его могли подвести. Он оглянулся — сначала на Рона, потом на неё, словно ища ответа или хотя бы опоры. Она машинально кивнула, хотя сама не понимала, зачем. Гарри не бросил ни слова и направился к арке, за которой исчезли остальные чемпионы. Когда за ним сомкнулись створки двери, в зале вспыхнули шёпоты. Кто-то воскликнул: «Но он же не подавал!» Кто-то другой — «Ему нет семнадцати!». Кто-то расхохотался. Но Гермиона уже не слышала. Она поднялась, прежде чем успела что-то обдумать, и быстро обошла стол, лавируя между стульями и подносами, пока не вынырнула к краю учительского стола. Там, в тени массивных подсвечников, стояла профессор Лестрейндж, облокотившись на спинку стула и наблюдая за сумятицей в зале с выражением, в котором угадывались раздражение и усталость. — Профессор! — резко выдохнула Гермиона, прежде чем осознала, что говорит слишком громко. Лестрейндж скосила на неё взгляд. Он был тяжёлый, холодный, и Гермионе в ту же секунду захотелось отступить. Но она не отступила. — Это невозможно. Он же… он даже не подходил к Кубку. Вы же видели. Он не мог пробить защиту. Он… он не мог! Профессор Лестрейндж смотрела на неё молча. Затем, выпрямившись, откинула со лба прядь и чуть склонила голову набок. — Вы полагаете, мисс Грейнджер, что я установила чары на возрастную черту? — спросила она медленно, чуть прищурив глаза. — Или что лично подбросила имя мистера Поттера в Кубок? — Нет! Я… — Гермиона запнулась, прикусив губу. — Простите. Я не это имела в виду. Просто… если кто-то действительно пробил защиту, это ведь… это ведь значит… — Что кто-то обладает достаточной мощью и знанием, чтобы обойти древнейшую магию, — закончила та за неё. — И это, безусловно, тревожно. Она смотрела не на Гермиону, а на дверь, за которой исчез Гарри. Пальцы её были сцеплены за спиной, плечи прямые, голос — сух и ровен, но Гермиона вдруг почувствовала: что бы это ни было — ей это тоже не нравится. — Мисс Грейнджер, — проговорила Лестрейндж спустя пару секунд, — как бы ни была странна эта ситуация, выбор Кубка отменить невозможно. Мистер Поттер, как и остальные Чемпионы, связан магическим контрактом. Отказ недопустим. Она уже хотела развернуться и последовать за Дамблдором, когда Гермиона, сама не зная зачем, сделала шаг и схватила её за запястье. Кожа под пальцами оказалась прохладной и удивительно гладкой. Профессор Лестрейндж резко остановилась, её взгляд метнулся вниз, на место касания, затем — в глаза Гермионе. И в этом взгляде не было ярости. Было что-то, похожее на недоумение — или подозрение. Одна бровь приподнялась на полсантиметра. — Простите, — едва слышно сказала Гермиона, мгновенно отпуская её руку, — просто… мне нужно знать. Он мой друг. Лестрейндж медленно выдохнула и, не отводя взгляда, чуть откинула голову. — Я ничего не могу вам сейчас сказать, — проговорила она. — Потому что, как и вы, нахожусь в состоянии… лёгкого шока. На миг она замолчала, будто взвешивая слова. Её губы были чуть поджаты, глаза по-прежнему напряжённые. — Но я обещаю: выясню, что именно произошло, — продолжила она наконец. — И, если ситуация не будет столь серьёзной, как кажется на первый взгляд… я сообщу вам. Гермиона не знала, что сказать. Это прозвучало не как утешение — скорее как нечто официальное. И всё же в этом было… участие. И от этого ей стало тревожнее, чем до того. Она просто кивнула. Профессор Лестрейндж задержалась на долю секунды, будто оценивая её реакцию, затем без слов отвернулась и пошла в сторону, где за колонной уже исчезли МакГонагалл и Дамблдор. Гермиона осталась стоять у учительского стола, чувствуя, как толпа за спиной начинает расходиться, переговариваясь, перешёптываясь, кто-то гудит, кто-то громко смеётся, кто-то спорит, но всё это звучит будто сквозь вату. Она поспешила выйти в коридор, отчасти надеясь, что воздух снаружи окажется свежее, чем в полном перегретых эмоций зале, но коридоры были ещё более наполнены гулом голосов. В холле уже обсуждали, спорили, кричали, кто-то просто смеялся. Она услышала, как один из старшекурсников с хриплым голосом выкрикнул: «Ну всё, Поттеру конец!», а другой — кажется, из Пуффендуя — добавил: «Он, может, и славный, но он же младше. Это же Турнир, а не детсад!» Гермиона почти не слышала, что они говорят. Она уже заметила рыжую макушку впереди, и, ускорив шаг, догнала Рона, который шагал через холл с такой скоростью, будто пытался выжечь плитку под ногами. Он весь пылал — не только лицо, но и уши, и шея. Гермиона не могла припомнить, когда видела его в таком состоянии. — Рон, — позвала она, — подожди. Он не остановился. Она настигла его у одной из статуй и схватила за локоть. Тот резко обернулся. — Ты тоже знала? — спросил он. Голос звучал так, будто он с трудом его контролировал. — Ты знала, да? Что он это сделал? — Что? Нет! Конечно, нет. И он тоже не знал! — выдохнула Гермиона. — Он не бросал своё имя в Кубок. — Ага, — фыркнул Рон. — Само туда заползло. Наверное, имя Гарри Поттера теперь и чернила умеет варить и пергамент писать. — Рон, — она говорила тише, глядя прямо в его глаза, — он не сделал этого. Я знаю Гарри. Ты знаешь Гарри. Он бы никогда не стал участвовать за спиной друзей. Он и правда был в шоке. — Ты что, правда веришь, что он не знал? — Рон поднял брови. — Он же теперь будет весь год в центре внимания. Опять. И не сказал ни слова. Даже намёка не было. Даже взгляда! Как будто ему всё равно, что мы тут, рядом. — Да при чём тут внимание? Ты же видел, он сам чуть не упал, когда Дамблдор назвал его. Я рядом сидела. У него губы побелели. Рон молчал, сжав губы в тонкую линию, но в глазах ещё горело. Он отвернулся, будто не хотел, чтобы она увидела, как его по-настоящему задело. — Просто если бы это был я, я бы тебе сказал, — пробормотал он, — даже если бы не был уверен, примут ли. Я бы хотя бы намекнул. А он… — Он не делал этого, — упрямо повторила Гермиона. — И если ты не хочешь его слушать — это твоё дело. Но он всё равно наш друг. Рон только махнул рукой, разворачиваясь и уходя прочь. Гермиона осталась одна у лестницы, смотрела ему вслед, пока шаги не стихли за поворотом. Её грудь поднималась чаще, чем надо, будто она только что пробежала марафон. Внутри всё колотилось — не от злости, не от паники, а от какого-то липкого разочарования. Вечером она сидела в кресле у окна, стараясь сосредоточиться на «Истории международных турниров по чарам». Но мысли то и дело возвращались к Гарри. К тому, как он исчез за дверью. К тому, как не раз прятал глаза за всё это время. В голове крутилось, перебивало, не давало покоя. Когда дверь в портретной дыре скрипнула, она сразу подняла голову. Гарри вошёл. Шёл медленно, будто в нём выключили внутренний мотор. Волосы торчали ещё сильнее обычного, мантия была немного перекошена на плечах, и лицо — пустое, серое, с усталыми глазами. Гермиона вскочила и подошла к нему. — Как ты? Что они говорили? — Там… — он замялся. — Людо Бэгмен влетел как ненормальный. Весь сиял, будто это праздник. Никто его радости не разделил, поверь. Каркаров, Мадам Максим… они в ярости. Думают, что Дамблдор всё подстроил. Что я… ну, сам понимаешь. Гермиона крепче сжала губы. Она не удивилась. — Снейп, конечно, сказал, что это я, — добавил Гарри, хмыкнув, — но МакГонагалл встала за меня горой. Дамблдор спросил, бросал ли я имя, и я сказал — нет. Он поверил. — А остальные? — Каркаров начал требовать отмены. Но Крауч сказал, что если имя выбрано — отступить нельзя. Кубок — магический контракт. Я обязан участвовать. — Это безумие, — тихо сказала Гермиона. — Грюм тоже был там. И… — он запнулся, — профессор Лестрейндж. Она тоже встала на мою сторону. Сказала, что, возможно, кто-то хочет использовать Турнир, чтобы… чтобы меня убить. Гермиона подняла голову. Слова Гарри прозвучали буднично, почти как пересказ из книги, но за ними чувствовалась дрожь. — Ты думаешь, это правда? — Не знаю. Но… они оба были странно серьёзны. Даже Лестрейндж — она выглядела… не в своей тарелке. Гермиона молча кивнула. Она тоже помнила выражение её лица — слишком сосредоточенное, не её обычная маска спокойного превосходства. И то, как она сказала: «Я выясню всё». Это не звучало как вежливая отговорка. Это было обещание. — А что потом? — Потом Крауч сказал готовиться к первому туру. Мы не знаем, что там будет. И всё. Мы разошлись. Остальные ушли со своими — Флер с мадам Максим, Седрик с мадам Стебль, Крам с Каркаровым. — А ты? — Я один. Потом — сюда. Ну, почти один. Он посмотрел вверх, и Гермиона поняла, что он всё ещё не говорил с Роном. — Он всё ещё думает, что ты солгал? Гарри только пожал плечами, не поднимая глаз. — Я сказал ему правду. Он не поверил. Сказал, что я просто хотел славы и решил не делиться. Она снова почувствовала, как сжалось что-то внутри. Хотелось ударить Рона. Или хотя бы хорошенько встряхнуть. — Он просто злится, потому что ты не сказал ему, — произнесла она. — Потому что ты — чемпион. Потому что он думает, что ты его обошёл. Гарри молча кивнул. Они немного постояли так, в неловкой тишине, среди шумной гостиной, где первокурсники уже гудели, как пчелиный улей, обсуждая, какие испытания могут быть, и кто на что способен. Гермиона смотрела, как Гарри опустил голову, будто хотел исчезнуть, спрятаться. — Гарри, — сказала она наконец, тихо, — я с тобой. Как бы ни было дальше. Хорошо? Он не ответил, но она заметила, как он медленно выдохнул — словно отпустил то, что держал внутри весь вечер. На следующее же утро Гермиона проснулась раньше обычного — солнце только начинало пробиваться сквозь щели между тяжёлыми портьерами, и комната девочек ещё дышала сонной тишиной. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и пыталась разложить всё по полочкам: поведение Рона, молчаливое отчаяние Гарри и Кубок. Когда она спустилась в гостиную, большинство уже было внизу — кто-то жевал тосты, кто-то натягивал шарфы перед выходом на первое утреннее занятие. Гарри сидел у окна с чашкой тыквенного сока, устало глядя на то, как в саду зябко переминались с ноги на ногу гиппогрифы. Он даже не обернулся, когда она подошла, просто чуть сдвинулся, освобождая место на подоконнике. — Как спалось? — спросила она, садясь рядом. — Нормально. Если не считать, что кое-кто во сне бормотал, как я всем надоел, — мрачно усмехнулся Гарри. — Наверное, Невилл. Или Дин. Гермиона ничего не ответила. Слова повисли в воздухе, как слишком густой пар — липко и неуютно. Она всё ещё надеялась, что Рон одумается, что к нему вернётся чувство — если не справедливости, то хотя бы дружбы. — Напиши Сириусу, — тихо сказала она. — Он должен знать. Если кто и сможет посмотреть на это со стороны — то он. Гарри кивнул, не отрывая взгляда от окна. Следующие дни стали откровенно тяжёлыми. Гермиона видела, как на Гарри косились в коридорах, как ученики из других школ сдержанно кивали ему, а некоторые — в основном из Дурмстранга — откровенно ухмылялись. Хуже всего было то, как вели себя свои же. Малфой, конечно, не упустил случая: он ходил по школе с новыми значками, раздавая их всем подряд, и некоторые слизеринцы — да и не только — носили их с явным удовольствием. Надпись «Поддержим Седрика» менялась на «Гарри Поттер, ты смердяк, задавала и дурак», если на значок нажимали пальцем. Когда Гермиона в первый раз увидела, как тот же значок прицепила себе какая-то девочка из третьего курса Когтеврана, она едва сдержалась, чтобы не сорвать его и не швырнуть в стену. Но сдержалась. Она знала, что Гарри будет только хуже, если она станет вступаться за него кулаками. Утро, когда всё пошло совсем не туда, началось как обычно. У них был урок зельеварения, после которого — Защита от Тёмных искусств, и Гермиона, как всегда, подготовилась заранее. Но в коридоре у лестницы, ведущей к подземельям, она увидела, как Малфой и его друзья окружили Гарри. — Ну как, Поттер, уже выбрал себе гробик по размеру? Или будешь выступать в первом туре на костылях, после того как тебя грохнут? — Седрик, между прочим, красавец, — заметил Крэб. — А ты… — …выглядишь как дохлая сова, — закончил Малфой, нажимая на значок, и тот мигом сменил надпись. — Заткнись, Малфой, — бросил Гарри. — Иначе… — Ой-ой, чемпион угрожает! — хихикнул Гойл, выставляя вперёд живот. Гарри выхватил палочку. Гермиона увидела, как его пальцы дрожали. — Не надо, Гарри! — успела сказать она, но было поздно. Драко уже вскинул свою палочку, произнося заклинание. Луч света метнулся в сторону Гарри, тот отбил его, в ответ метнул своё — и всё произошло за секунду. Заклинания столкнулись, разлетелись рикошетом, ударили по сторонам. Один снаряд попал Гойлу в лицо — и тот закрылся руками, завопив: кожа покрылась уродливыми нарывами. Второй удар пришёлся прямо в Гермиону. Она почувствовала странный холод, а потом — давление в рту. Губы распухли. Зубы начали расти. Не просто расти — вытягиваться вперёд, как будто кто-то с силой выталкивал их из челюсти. Боль была невыносимой. Она прижала руки к лицу, отшатнулась к стене и услышала надвигающиеся шаги. Когда она чуть приоткрыла глаза, в коридоре уже стояла профессор Лестрейндж. Тёмное платье, высокая спина, спокойный голос. — Что здесь происходит? Мисс Грейнджер. С вами всё в порядке? — спросила она, не повышая голоса, но так, что все отшатнулись, будто она крикнула. Гермиона покраснела ещё больше. — П-профессор… Все замерли. Малфой убрал палочку. Гарри тоже. Гойл хныкал, держась за лицо. Гермиона пыталась прикрыть рот рукой, но зубы продолжали расти — она ощущала, как резцы упираются в губы, а язык не умещается во рту. — Гойл, — произнесла Лестрейндж, даже не повышая голоса, — в Больничное крыло. Сейчас же. И без сцен. Тот молча закивал и, чуть не спотыкаясь, пошёл прочь. Профессор повернулась к Гарри и Малфою. Остановилась между ними. — Минус пятьдесят баллов с Гриффиндора. Шестьдесят — со Слизерина, — сказала она спокойно, но в голосе прозвучало ледяное раздражение. — Если вы хотите доказывать мужество, сделайте это на дуэльной платформе. Не в коридоре, не перед девочкой, и уж точно не перед преподавателем. Ведёте себя как неразумные младенцы, а не ученики четвёртого курса. Мистер Малфой, вы, как я понимаю, забыли, что находитесь под наблюдением? — она посмотрела на него так, будто могла сжечь взглядом. — Остальным — разойтись. Сейчас же. Грейнджер, со мной, — коротко бросила профессор и развернулась. Гермиона пошла за ней, стараясь прикрывать рот ладонью, но зубы уже не помещались в обычное положение. Они были огромными, как у бобра, и, судя по ощущениям, продолжали расти. Ей было стыдно — не за то, что ввязалась, не за то, что оказалась жертвой, — а за то, что сейчас идёт по коридору рядом с этой женщиной, с которой лучше не сталкиваться вообще. А теперь — одна, молча, в полной власти. Они вошли в кабинет Защиты. Свет был приглушён, сквозь окна пробивались осенние лучи, пыль танцевала в воздухе. Класс был пуст, ни звука, ни движения. Лестрейндж без лишних слов подошла к резному шкафу у стены, достала оттуда флакон с бледно-зелёным зельем и протянула его Гермионе. — Пейте. Медленно. Глотками. Гермиона взяла флакон, осторожно приложила к губам, пытаясь не зацепить зубами стекло, и сделала первый глоток. Зелье было горьким, но не противным — густое, как растаявший мёд с полынью. Почти сразу она почувствовала, как зубы будто сжались обратно, вернулись в своё место, и боль исчезла. Она выдохнула и едва слышно сказала: — Спасибо. Лестрейндж кивнула, прошла к столу и опёрлась ладонями о его край. — Что произошло? Гермиона молчала с полминуты, чувствуя, как накапливается напряжение. Потом сказала: — Они… просто идиоты. Постоянно друг перед другом что-то доказывают, как будто палочка — это продолжение их самолюбия. Сначала Малфой, потом Гарри. И я… оказалась посередине. Лестрейндж выпрямилась, подошла ближе. Она не улыбалась, но голос был странно спокойным. — Это не новость, мисс Грейнджер. Мужчины всю жизнь будут соревноваться. За власть, за внимание, за ваш голос. За вас — тоже. Гермиона нахмурилась. — Я не вещь, за которую соревнуются. — Конечно, нет, — мягко сказала Лестрейндж. — Но они этого не знают. А вы — знаете. Значит, вы умнее. И обязаны делать выводы. Она отошла обратно к окну, поправляя манжету на запястье. — Не позволяйте им втягивать вас в их соревнования. Пусть дерутся друг с другом. Вы — наблюдайте. Извлекайте уроки. И, если уж впутались, будьте последней, кто сожжёт мост. Гермиона молчала. Откуда-то из глубины поднялось нечто неприятное: чувство, что эта женщина видит её насквозь. Что между их словами есть нечто другое, тянущееся тонкой серебряной нитью — старая, неумолимая игра, в которой Гермиона пока только ученица. И всё же она почувствовала, как уходит злость. Осталась только усталость и неожиданная ясность. — Можете… не рассказывать МакГонагалл? — спросила она, глядя в сторону. — Не собиралась, — равнодушно ответила Лестрейндж. — Вы получили урок. Лучше, чем любой выговор. Гермиона кивнула, опустив глаза, и направилась к двери. Когда она уже взялась за ручку, профессор произнесла: — И, Грейнджер. Она обернулась. — Вы действительно не похожи на остальных. Даже когда злитесь. Гермиона не знала, что ответить. Поэтому просто кивнула и вышла из кабинета, как из слишком ярко освещённой комнаты после долгого пребывания в полумраке: с лёгкой головной болью, с дрожью в пальцах и странным ощущением, будто за спиной осталась не только преподаватель, но и кто-то, кто знает о ней слишком много. Она дошла до лестницы и остановилась на несколько секунд, прикрыв глаза. В горле стоял терпкий вкус зелья, в ушах — голос Лестрейндж, холодный, но не злой. Впервые за весь учебный год Гермиона чувствовала себя не просто замеченной — понятой. Пусть и не по-своему. После всех уроков, вернувшись в башню Гриффиндора, она села у камина, но работать не могла. Перо дрожало в пальцах, чернила оставляли на полях не слова, а бессмысленные штрихи. Голова была слишком занята — Гарри, Рон, Турнир, и теперь ещё профессор Лестрейндж. Было в ней что-то неотвратимое, как в урагане, который невозможно остановить — только заранее решить, как будешь держаться на ногах, когда он обрушится. А на следующее утро на столе в гостиной лежал свежий выпуск «Ежедневного пророка», и всё вновь пошло наперекосяк. На первой полосе красовалась фотография Гарри — его лицо, чуть испуганное, чуть напряжённое, шевелилось, моргало, отворачивалось, будто пыталось спрятаться от объективов. Заголовок не оставлял сомнений: «ЮНЫЙ ИЗБРАННИК? НЕВЕРОЯТНЫЙ ПОВОРОТ В ТУРНИРЕ ТРЁХ ВОЛШЕБНИКОВ!». Ни слова о Седрике. Ни слова о том, что Гарри не подавал своего имени. Только догадки, намёки и грязноватые подколки. Гермиона почувствовала, как у неё в животе неприятно сжалось. Когда она подошла к завтраку, Гарри уже сидел, ссутулившись, у гриффиндорского стола. Никто с ним не разговаривал. Никто даже не смотрел. Даже Рон, сидевший напротив, сосредоточенно ел кашу, будто Гарри не существовало. — Они просто жаждут сенсаций, — сказала она, садясь рядом. — Это мерзко, Гарри. Ужасно. Но это не о тебе — это о них. Он ничего не ответил. Только кивнул едва заметно и продолжил ковырять ложкой в тарелке. Прошло ещё несколько дней, и ситуация не улучшилась. Напротив — только усугублялась. Некоторые старшекурсники из других школ начинали ставить на Гарри в азартных спорах — упадёт ли он в обморок на первом испытании или просто сбежит. У дверей библиотеки раздавались хихиканья. В коридорах — подначки. Гермиона держалась рядом, как могла, но даже она чувствовала — он устает. Суббота перед первым туром была хмурой и ветреной. Порывы ветра вырывали у студентов шарфы и поднимали листья в спирали, как будто сама природа решила сыграть в какой-то мрачный танец. Гермиона уговаривала Гарри сходить в Хогсмид — хоть отвлечься, выпить сливочного пива, поговорить. Он согласился, но настоял на мантии-невидимке. Они сидели в «Трёх мётлах», прижавшись к стене. Пахло пивом, сахаром, корицей и сыростью мокрой одежды. Гермиона осторожно пила из кружки, глядя на капли, скатывающиеся по стеклу. — Ты злишься на Рона? — спросила она, не глядя на Гарри. — Не знаю, — раздался голос из пустоты рядом. — Скорее… устал. Он мог бы просто подойти и спросить. Но ему проще обидеться. Так всегда было. — Он завидует, — сказала она. — Но это не оправдание. Я поговорю с ним, если хочешь. — Не надо, — быстро сказал Гарри. — Он всё равно не услышит. Они замолчали. В паб зашёл Хагрид, за ним — Аластор Грюм. Гермиона сразу поняла, что Гарри заметили — Грюм вскинул голову, как пес, учуявший движение. Они подошли, Грюм кивнул прямо Гарри — точно в то место, где сидел под мантией, — и что-то коротко пробормотал. Хагрид предложил встретиться. Опять — полночь, хижина, всё как обычно. Гермиона вопросительно посмотрела на Гарри, тот чуть кивнул. Он не объяснил, зачем идёт, но в его голосе чувствовалось напряжение. Потом они вернулись в замок, и уже позже, в пустой гостиной, Гарри сбежал наверх, а Гермиона осталась одна с книгами. Он вернулся поздно. Молчаливый, с чуть осунувшимся лицом, без обычной усталости — скорее, с чем-то тревожным. И когда на следующий день они вновь остались наедине, он всё же рассказал. — Драконы, — сказал он, опустив голос. — Первый тур. Настоящие. Четыре. Для каждого из нас. Я видел. Максим была там. Хагрид хотел… показать. У Гермионы от удивления перехватило дыхание. — Настоящие?! Но… это же… — Она замолчала, пытаясь осмыслить. — Подожди. Седрику сказали? — Нет, — сказал Гарри. — Пока что. И тут её охватило то самое чувство, которое она терпеть не могла — ответственность. Не та, что велит делать домашнюю работу заранее, а та, которая щёлкает внутри, когда ты понимаешь: если ты не поможешь, всё пойдёт к чёрту. Она провела вечер, роясь в книгах. Перелистала «Опасные магические твари», «Приручение дракона — миф или практика?», перечитала главы о защите от огня, про типы чешуи, про особенности поведения разных видов огнедышащих тварей. Она делала заметки, выписывала заклинания, схемы, чары-отвлекающие, огнезащитные чары, даже старинные фольклорные методы — пыль из корня игнисника, защиту от тления, всё, что может помочь. Но мысль возвращалась к одному и тому же — как выбраться из клетки с драконом, если тебя туда закинули без предупреждения? Поздно ночью, уже перед самым сном, она подняла голову от книги и вспомнила, как Лестрейндж сказала: «Извлекайте уроки. И, если уж впутались, будьте последней, кто сожжёт мост». Интересно, знала ли профессор? Видела ли? Или просто догадывалась? Гермиона откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Мир не казался ей справедливым. Но пока Гарри был в нём — она не позволяла себе быть слабой. В какой-то момент Гермиона поняла, что не может найти своего кота. Живоглота не было нигде. Она обыскала спальню, залезла под кровать, пересмотрела все полки и углы — кот словно растворился. Обычно он сам приходил к вечеру, появлялся бесшумно, как тень, и ложился к её ногам, иногда с укором, будто Гермиона весь день не оправдывала его ожиданий. Но в ту ночь он не пришёл. На следующее утро — тоже. Она начала беспокоиться на второй день. Сначала это казалось мелочью: мало ли, может, застрял в каком-нибудь кресле в общей гостиной, или кто-то из первокурсников решил, что рыжий кот — это «признак удачи» на зельях и удержал у себя. Но на третий день, когда Гермиона не увидела его ни в библиотеке, ни на занятиях, ни в классе Травологии, она решилась наложить следящие чары. Сигнал повёл её по коридорам, вниз, через внутренние галереи, обогнул мрачные пролёты четвёртого этажа, и вывел туда, куда она меньше всего ожидала — к покоям преподавателей. Именно там располагались личные покои профессора Лестрейндж. Гермиона застыла у поворота. На секунду ей показалось, что магия ошиблась. Но пульсирующее сияние у конца коридора продолжало биться, как сердце, точно в той точке, где была массивная деревянная дверь с резьбой — тёмная, матовая, с вертикальными полосами, похожими на следы когтей. Гермиона чувствовала себя так, словно стояла перед пещерой с драконом. Почему именно так — она не могла объяснить. Просто что-то в груди сжалось, как от жара, который не оставляет ожога, но выжигает осторожность. Она вспомнила, что в прошлом году уже бывала здесь дважды. И каждый раз чувствовала себя неуютно. Не потому, что боялась — Гермиона не боялась преподавателей. Даже профессор Снейп вызывал у неё не страх, а раздражение. Но Лестрейндж была другой. От неё веяло чем-то совсем иным — как будто она не просто преподавала, а наблюдала, взвешивала, собирала. И Живоглот, вопреки своему сварливому нраву, в её присутствии вдруг становился вкрадчивым, как будто узнавал в ней кого-то. Это было странно. И неприятно. И — Гермиона чуть не покраснела от собственной мысли — смущающе. Она ведь никогда не смущалась профессора МакГонагалл. Даже когда та читала ей нотации за опоздания с эссе. Она постучала. Один раз. Потом — ещё. Слишком поздно отступать. Дверь открылась почти сразу. Из-за неё показалась Лестрейндж. Волосы, как всегда, чуть беспорядочные, будто их и не пытались укладывать. На ней было чёрное платье — строгое, с высоким воротом, и длинные перчатки из тонкой кожи. От неё пахло тем же, чем всегда: специями, кожей и чем-то тревожно-сладким, как будто в воздухе растворили кусочек пепла и меда. — Мисс Грейнджер? — Голос был ровным, почти ленивым. В нём не было удивления. Лишь оттенок чего-то похожего на любопытство. Гермиона сжала пальцы и сказала чуть громче, чем хотела: — Простите за беспокойство. Я наложила следящее заклинание, пытаясь найти Живоглота. Оно привело меня к вам. Он у вас? Лестрейндж медленно усмехнулась, как будто что-то вспомнила. — Ах, вы потеряли клочок кометной шерсти? — Она отступила в сторону и, кивнув, жестом пригласила внутрь. — Проходите. Он явно чувствует себя здесь вполне уверенно. Гермиона вошла. Комната была такой, какой она её запомнила. Высокие стены, задрапированные чёрным бархатом. Камин — уже зажжённый магией — отбрасывал тени на ковёр, где были узоры, похожие на витки рун. В углу — книжные шкафы. Ни одного названия на корешках. Лишь кожа — тёмная, потертая, как будто книги жили дольше, чем столетия. В воздухе стоял густой аромат: кардамон, ветивер, что-то смоляное и тревожное. Пахло не комнатой — силой. У камина, растянувшись, как хозяин, а не гость, лежал Живоглот. Он не только не собирался уходить — он даже не поднял головы. Только лениво шевельнул хвостом. — Извините, если он вам… мешает, — пробормотала Гермиона. — Обычно он так не делает. Профессор взяла со столика бокал с янтарной жидкостью и посмотрела на Гермиону через его край. — Вовсе нет. Иногда рыжий коврик саботирует эссе учеников своими когтями. Но я искренне его понимаю. На глупость, которую пишут ваши однокурсники, у меня аллергия. Гермиона, несмотря на смущение, едва сдержала улыбку. — Я стараюсь писать связно, — сказала она, подходя к коту. — Он просто… никогда так себя не вёл. Видимо, здесь ему нравится. — Вкус у него неплохой, — небрежно заметила Лестрейндж. — Правда, он первый гость, который чувствует себя здесь комфортнее, чем у себя в башне. Гермиона не знала, что на это сказать. Она взяла Живоглота на руки, но тот не возражал — напротив, лениво тёрся о её мантию, будто демонстрировал равнодушие к факту, что его нашли. На какое-то мгновение повисла тишина. За окном завывал ветер. Где-то в коридоре хлопнула дверь. — Профессор, — сказала Гермиона, обернувшись. — Можно… один вопрос? Лестрейндж откинулась в кресле, с интересом приподняв бровь. Свет от камина играл на её лице, высвечивая точный изгиб скулы и блеск тёмных глаз. — Только один? — Я… — Гермиона запнулась. — Если бы… чисто теоретически, — она уловила лёгкое движение в уголке губ Лестрейндж, — человек оказался бы перед… магическим существом. Очень опасным. И если бы у него с собой была только палочка, ничего больше. Есть ли способ… использовать что-то, чего с собой нет, но что можно вызвать? Лестрейндж молчала несколько секунд. Потом сделала глоток из бокала и чуть наклонилась вперёд. — Любопытно. Не думала, что гриффиндорцы умеют задавать вопросы в завуалированной форме. Гермиона вспыхнула. — Это не… Я не… — Успокойтесь, мисс Грейнджер. — Голос был мягким, но в нём слышалась насмешка. — Я вовсе не обвиняю. Напротив — похвально, что вы пытаетесь… размышлять. Чисто теоретически, конечно. Если ничего с собой нет, это вовсе не значит, что нельзя использовать заклинания, чтобы призвать то, что пригодится. Гермиона задержала дыхание. Лестрейндж подняла глаза и как будто невзначай добавила: — Скажем, если вы блестяще летаете на метле, а существо, перед которым вы оказались, предпочитает держаться в воздухе… Теоретически, наличие метлы даст вам некоторое преимущество. Особенно если вы способны быстро соображать в воздухе. — Даже если метлы с собой нет? — О, поверьте, магия умеет доставлять предметы издалека. Надо лишь знать, что вы ищете. И быть достаточно уверенным в себе, чтобы призвать это перед лицом опасности. Гермиона кивнула. Мысль уже крутилась в голове — «Акцио Метла», — простое, но мощное заклинание. Оно могло сработать. Если, конечно, Гарри освоит его заранее. — Спасибо, — тихо сказала она. — За… совет. Чисто теоретический. Лестрейндж вновь усмехнулась, на этот раз почти незаметно. — Всегда пожалуйста. Но будьте осторожны, мисс Грейнджер. Теория — вещь коварная. Иногда она удивительно быстро превращается в практику. Особенно у тех, кто склонен вмешиваться в чужие дела. Даже если это происходит из лучших побуждений. Гермиона опустила глаза и прижала к себе кота. Живоглот довольно фыркнул. В комнате снова воцарилась тишина, и только пламя в камине продолжало отбрасывать живые тени на портрет. Женщина на нём по-прежнему не открывала глаз. Но Гермиона почти чувствовала, как она наблюдает. Она смущённо кашлянула, продолжая гладить Живоглота, который, кажется, окончательно решил, что покои профессора Защиты от Тёмных искусств — его законное убежище. Пальцы скользили по его шерсти, но мысли крутились не вокруг кота. В голосе Лестрейндж, в её манере говорить — даже когда она позволяла себе мягкую насмешку — было что-то… чуждое обычным учителям. Или, может быть, просто слишком правдивое. — Простите за ещё один вопрос, профессор, — произнесла Гермиона и сама удивилась, как тихо прозвучали её слова. — Когда вы на первом уроке в этом году рассказывали о Непростительных… и потом… забрали с собой Невилла… Что вы ему сказали? Он же… простите, он вас боится. В ответ раздался хриплый, по-настоящему живой смех. Не язвительный, не высокомерный — почти… человеческий. Гермиона вздрогнула — не потому что было страшно, а потому что внутри вдруг вспыхнуло странное, неожиданное тепло. Оно казалось неуместным. Совсем не к тому человеку, и уж точно не в этом разговоре. Она упрекнула себя за это, но тепло не исчезло. Напротив — только усилилось. — Мисс Грейнджер, — Лестрейндж пригубила огневиски, взглянула в бокал, будто что-то там рассматривала, а потом отвела взгляд в сторону, — меня боятся почти все. И не без… причин. Особенно мистер Долгопупс. Вы ведь знаете, что я, мой муж Рудольфус и его брат Рабастан пытали его родителей Круциатусом. Когда я была… на стороне Того-Кого-Нельзя-Называть. Она не произнесла имени. Не потому что боялась — Гермиона была уверена в этом. Лестрейндж просто так говорила — подбирала слова так, чтобы в них оставалась пауза, простор для размышления, намёк. Она продолжала: — Что ж. Я просто хотела поговорить с бедным мальчиком. И извиниться. За то, что я причинила ему такую боль. Все мы совершаем ошибки, мисс Грейнджер. Благо мне было позволено их искупить. Гермиона сглотнула. Это был первый раз, когда профессор Лестрейндж прямо заговорила о своём прошлом. Не намёками, не двусмысленностями, а почти откровенно. И всё равно от этого не становилось легче. Её голос был спокойным, без следа раскаяния, без фальшивой жалости. Скорее… с осознанием. Будто это всё — уже давно было оценено, принято и положено на полку. Гермиона поймала себя на том, что смотрит на её руки. Правая — всё ещё держала бокал, а левая лежала на подлокотнике кресла, прикрытая длинным, тяжелым рукавом. И всё же она заметила, как на секунду взгляд Лестрейндж скользнул вниз, к запястью, будто за тканью скрывалась память о чём-то куда более серьёзном, чем просто ошибки. — К счастью, директор Дамблдор поверил мне, — сказала Лестрейндж тихо. — И я действительно смогла встать на путь исправления, а не просто сесть в Азкабан за то, что творила, пока служила Ему. Гермиона напряглась. Её руки инстинктивно сжали Живоглота чуть крепче, будто он мог защитить от мыслей, которые закрались в голову. Она чувствовала, что профессор Лестрейндж это заметила. Потому что та внезапно встряхнула головой, словно отгоняя какую-то тень, и голос её снова стал сухим, чуть колким: — Что ж. Наверное, вам не стоит в это лезть, мисс Грейнджер. К тому же, — она посмотрела на часы, стоящие на каминной полке, — время уже позднее. И, как вы знаете, я вполне могу назначить вам отработку за то, что вы так поздно разгуливаете по коридорам. Хоть и в поисках кота. Гермиона вздрогнула. В глазах Лестрейндж мелькнула усмешка. — Поэтому давайте не будем играть с такими вещами. И вы сладостно — да-да, именно сладостно — со своим рыжим ковриком направитесь к себе в гостиную Гриффиндора. А я сделаю вид, что в моём кабинете в столь поздний час не было никакой ученицы четвёртого курса. Гермиона кивнула. Ей вдруг стало трудно говорить. Она прижала Живоглота крепче, отвернулась от портрета, на котором женщина с закрытыми глазами всё так же молча присутствовала, и направилась к двери. — Спасибо, профессор, — произнесла она почти шёпотом, не оборачиваясь. — За что именно? — раздался вслед голос Лестрейндж. В нём была мягкая ирония. Гермиона не ответила. Не потому, что не знала, что сказать. А потому что в груди странно защемило, будто это было что-то личное. Слишком личное, чтобы произнести вслух. Она открыла дверь, шагнула в тёмный коридор, и только потом, на несколько секунд задержавшись, позволила себе обернуться. Профессор Лестрейндж стояла всё там же, у камина, с бокалом в руке. И смотрела не на неё — на пламя. Или — куда-то гораздо дальше. Она поднялась в спальню позже обычного, с трудом отогнав от себя странное ощущение, будто в кабинете Лестрейндж она провела не полчаса, а гораздо больше — как если бы кто-то заглянул ей в голову, взвесил мысли, отложил нужные, а остальные запер обратно под замок. Живоглот мирно улегся на её подушке, распластавшись, будто и не было всех этих тревог. Лаванда спросила, где она пропадала, но Гермиона отмахнулась: мол, искала кота, задержалась в библиотеке. Девочки кивнули, не особенно вникая, и вернулись к разговору о мальчиках из Дурмстранга. Но Гермиона почти не слышала. Она думала о взгляде — том, что у камина, и о том, как странно звучали слова «искупление» из уст женщины, чьё имя до недавнего времени ассоциировалось с чистым ужасом. На следующее утро, за столом Гриффиндора, Гарри поведал ей, что накануне общался с Сириусом. Гермиона внимательно выслушала его, отложив ложку с овсянкой и вполголоса спросила: — И что он сказал? — Подозревает Каркарова, — мрачно сообщил Гарри. — Говорит, он был Пожирателем Смерти. И что он мог быть причастен к нападениям. А ещё… — он замялся, бросив взгляд на учительский стол, — он не доверяет профессору Лестрейндж. Считает, что её… якобы «раскаяние» — фикция. Что она всё ещё служит Ему. Гермиона помедлила. Она не знала, как ответить. Ведь она сама вчера слышала из уст Лестрейндж такие вещи, которые невозможно было спутать с театральным покаянием. Но и защищать её при Гарри она не могла. Он не понял бы. Да и сама она в глубине души не знала чему верить. — Мы сейчас не можем разбираться с этим, — наконец сказала она, тихо, но твёрдо. — Главное — первое задание. Ты должен быть готов, Гарри. На кону — твоя жизнь. Гарри кивнул. Он выглядел усталым, как будто едва спал, и очень нервным. — Ты же читала о драконах? — спросил он, чуть погодя. — Конечно. Я подумала, что Манящее заклятие — оптимальный способ. Если ты сумеешь быстро призвать метлу, у тебя будет преимущество. Главное — не терять концентрации и держаться в воздухе. Их не так просто сбить, но, если он отвлечётся — это твой шанс. Они репетировали весь день. На пустыре за теплицами, где их не могли подслушать, Гермиона выводила Гарри к каждому взмаху палочки, заставляя повторять «Акцио» снова и снова, пока у него не сотрясались плечи, а мантия не прилипала к спине. После обеда к ним присоединился Рон — сначала хмурый, всё ещё не решившийся на открытое примирение, но к вечеру, когда Гарри, задыхаясь, сел на корточки, вытирая лоб рукавом, Рон сдался и пробормотал: — Ты был молодцом сегодня. Серьёзно. Гермиона выдохнула с облегчением и, не вдаваясь в детали, протянула обоим по яблоку, выловленному в Большом зале перед выходом. Когда настал день первого испытания, Гермиона почти не притронулась к завтраку. В животе скрутило так, будто это она должна была выйти к дракону, а не Гарри. Он сам казался спокойнее, чем вчера — но это, скорее всего, было притворством. Профессор МакГонагалл вывела его из зала с лицом, на котором читалась сдержанная тревога. Гермиона машинально отслеживала шаги — сначала Гарри, потом МакГонагалл — и задержалась взглядом на учительском столе. Лестрейндж не ела. Она сидела с идеально прямой спиной, слегка склонив голову, будто прислушиваясь. Чёрное платье без единой складки, перчатки, блестящие от мягкого света. Взгляд её был устремлён на какое-то место в воздухе, и Гермионе показалось — она слышит шум трибун задолго до того, как всё начнется. Весть о драконах разлетелась быстро. Гермиона заметила, как Седрик выходил из зала с озабоченным лицом, и едва Гарри вернулся после разговора с Бэгменом, она подтолкнула его к Диггори: — Ты должен ему сказать. Гарри нахмурился, но потом, словно что-то решив, подошёл к Седрику, наклонился и быстро проговорил пару слов. Гермиона наблюдала за этим с растущей тревогой. Она знала — это было правильно. Это было по-гриффиндорски. Это было по-человечески. Всю оставшуюся часть дня они снова тренировались, пока Гарри не смог призвать метлу с закрытыми глазами, почти на автомате. Гермиона держала часы и командовала: «Снова. И ещё раз. Быстрее. Сосредоточься». Гарри хрипел, у него дрожали руки, но он не сдавался. И когда, около двух часов ночи, у него наконец получилось идеально — и быстро, и точно — он впервые за сутки улыбнулся. На следующий день Гермиона не пошла на урок Зельеварения. Вместо этого она стояла у входа на трибуну, вцепившись в перила, пока сердце не стучало в висках. Гарри вышел последним. Венгерская хвосторогая выдохнула струю пламени, и Гермиона почувствовала, как ноги налились свинцом. Но когда Поттер взмыл в воздух и начал обводить дракона, отвлекая, дразня, уходя от ударов, она, не заметив, начала шептать: — Давай. Ну же. Сейчас… И в тот миг, когда Гарри, пикируя, вырвал Золотое яйцо и отлетел в сторону, трибуны взорвались криками. Гермиона почувствовала, как по щекам катятся слёзы, а ладони сжимают перила до побелевших костяшек. Где-то рядом рыдал Колин Криви, а вдалеке, на самой верхней трибуне, стояла Лестрейндж. Она не аплодировала, не кричала. Просто смотрела на Поттера с выражением лица, в котором Гермиона не смогла прочесть ровным счётом ничего. Будто она заранее знала, что он справится. Позже, когда Гарри вышел из больничного крыла, Рон и Гермиона уже ждали его. Рон, как всегда, неуклюже извинялся, и Поттер, усталый, но облегчённый, принял эти извинения без лишних слов. Они вместе направились узнать результаты. — Сорок баллов, — произнёс Бэгмен с улыбкой, — и он делит первое место с Виктором Крамом! Толпа закричала, а Гермиона почувствовала, как мышцы спины, напряжённые весь день, наконец расслабились. Она обернулась — и, к своему удивлению, снова встретилась взглядом с Лестрейндж. Та стояла чуть в стороне от трибун, облокотившись на балюстраду, и, казалось, наблюдала не столько за Гарри, сколько… за Гермионой. В этом взгляде не было ни угрозы, ни одобрения — только сдержанное любопытство. Будто оценка. А потом появилась Рита Скитер. Гермиона сжала губы, видя, как та с Прытко Пишущим Пером буквально врезалась в Гарри. — Поздравляю, Гарри! — защебетала она. — Всего один комментарий! Что ты чувствовал, оказавшись лицом к лицу с драконом? — Отвечу одним словом, — жёстко сказал Гарри. — До свидания. Они ушли, смеясь, и Гермиона поймала себя на том, что снова, снова смотрит через толпу на чёрное платье у стены. Но Лестрейндж там уже не было. Вечером же факультетская гостиная Гриффиндора буквально гудела от восторга. Гермиона шла следом за Гарри и Роном, стараясь не задевать плечом стены — они были увешаны самодельными плакатами, нарисованными, видимо, прямо между уроками: на одном хвосторога выглядела как ожившая иллюстрация из «Природы магических тварей», а на другом Гарри мчался на метле, размахивая Золотым яйцом как кубком. Всё сверкало, кто-то уже успел заколдовать гирлянды, и вся комната пахла чем-то праздничным — смесью горячего шоколада, леденцов и поджаренных тостов. Близнецы Уизли, как всегда, были в центре событий: Фред вертел в руке палочку, пуская в потолок фейерверки, а Джордж тащил откуда-то поднос с пирожными. — Давайте, Гарри, покажи! — закричал кто-то. Поттер, смущённый, но улыбающийся, поднялся на стул посреди комнаты и извлёк яйцо. Оно поблёскивало в свете камина, и на несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Гарри повернул замок — и раздался оглушительный, душераздирающий вой. Гермиона зажала уши, рядом кто-то вскрикнул, Парвати отпрянула, сбив с полки вазу. Гарри поспешно захлопнул яйцо. — Ну и… — Рон, потирая ухо, перекошено посмотрел на него, — если это ключ ко второму заданию, то я пас. — Это не просто вой, — задумчиво сказала Гермиона. — В нём что-то… ритмичное. Как будто это не просто звук, а речь. Возможно, она предназначена для другого уха. Или среды. — Гермиона, пожалуйста, не сейчас, — простонал Гарри, опускаясь на диван. — Просто предположение, — спокойно сказала она и отвернулась, прежде чем кто-то снова закатил глаза. Фред в этот момент подошёл ближе с подносом и протянул ей тёплый пирожок. — Только не надо устраивать профсоюз, — усмехнулся он. — Я рассказал тебе, где кухня, потому что уважаю твою настойчивость, но если ты снова вздумаешь читать эльфам лекции — знай, я с ними дружу. И я не хочу, чтобы они бастовали. — Они не бастуют, — твёрдо ответила Гермиона. — Они боятся. Это не одно и то же. — О, начинается, — Фред отступил с поднятыми руками. — Только не устраивай нам забастовку посреди праздника. Пирожок она всё-таки взяла — он был ароматным, с начинкой из мяса и тыквы, и в этот момент ей вдруг очень захотелось простого человеческого тепла. Она устроилась в кресле у камина, наблюдая, как Рон и Гарри спорят о том, может ли в следующем задании быть русалка с копьём, и старалась не думать о женщине, чьё отсутствие в толпе всё ещё почему-то ощущалось. К часу ночи большинство учеников разбрелись по спальням, и в комнате стало тише. Пламя в камине потрескивало мягко. Гермиона стояла у окна, когда Гарри подошёл. — Хочу отправить письмо Сириусу, — сказал он. — Думаю, он должен знать, как всё прошло. — Конечно, — кивнула она. — Я пойду с тобой. Вместе сходим в совятню. И они пошли — Гарри, Рон и она. Ночь была холодной, свежий снег припорошил ступени. Их дыхание клубилось в воздухе. В совятне царила звенящая тишина, только редкие совы переговаривались где-то в тени. Пока Гарри привязывал письмо к лапе Букли, Гермиона прислонилась к каменной колонне, вглядываясь в засыпанный снегом склон, спускающийся к озеру. Внизу было темно, но кое-где блестела наледь. — Он будет тобой гордиться, — сказала она, когда Гарри вернулся. — Сириус. Он только кивнул. Назад они шли молча. В гостиной горели последние угли. Гермиона пожелала друзьям спокойной ночи и поднялась в спальню. Осторожно переложила Живоглота с подушки на одеяло, разложила учебники по привычным стопкам и только потом села за стол, доставая перо.

***

Снег шёл всю неделю. Уроки шли своим чередом, но вся школа, казалось, всё ещё жила Турниром. Гермиона успевала и учиться, и держать в голове ближайшие сроки сдачи эссе, и обсуждать с Гарри странности с яйцом. Рон был особенно доволен примирением — теперь он почти не отходил от Гарри и с энтузиазмом строил догадки, что будет дальше. На уроке по уходу за магическими существами Хагрид решил, что пришло время соплохвостам зимовать. Гермиона не была в восторге: эти существа воняли, кусались, а их хвосты, покрытые чешуёй, оставляли ожоги на одежде. К тому же сами соплохвосты вовсе не желали покидать вольер — два из них раскусили ящики, и теперь вся группа разъехалась по склону, пытаясь поймать разбежавшихся животных. Гермиона держалась ближе к Ханне Эббот и пробовала отвлечь одного соплохвоста морковкой, пока Гарри с Роном и Дином вдвоём пытались затащить другого в ящик. Именно в этот момент к изгороди подошла Рита Скитер. Гермиона увидела её первой — эта женщина словно вырастала из ниоткуда, как скользкий сорняк между камней. Она шла в меховом плаще, как будто вышла не из Хогвартса, а с показа в Косом переулке. — О, какая прелесть, — проворковала она, чуть склонив голову. — Такие очаровательные создания. Не слишком ли опасные, мистер Хагрид? Хагрид густо покраснел. — Они не такие уж… ну… если правильно с ними… — Конечно-конечно, — перебила Скитер. — Вы не против, если я немного побуду с вами? Это просто… для небольшого материала. Люди хотят знать, что происходит за кулисами Турнира. А кто, как не вы, можете показать им настоящую магию? Гермиона свела брови. В её голове мигом закрутились опасения — Скитер никогда не интересовалась магическими тварями просто так. И уж точно не проявляла сочувствия к Хагриду. Это было что-то другое. Позже, уже у входа в гостиную, она перехватила Гарри и Рона. — Мы идём на кухню, — сказала она с той самой ноткой, которую мальчики знали и боялись: когда она что-то решила — переубедить её было невозможно. — Опять твои эльфы? — простонал Рон. — Не мои. Свободные, — поправила она. — Ты увидишь. И правда, кухня была не просто чистой — безупречной. Всё блестело, пахло гвоздикой и корицей, а Добби, узнав Гарри, закричал от восторга и бросился ему на грудь. — Мистер Гарри Поттер! — завопил он. — Добби так рад! Добби работает! Добби счастлив! — Я познакомила Добби с Винки, — объяснила Гермиона, пока эльфы суетились, усаживая их на скамейки и подавая чай. — Она недавно тоже здесь. Пока не адаптировалась. Очень переживает. И правда — Винки сидела в углу, кутаясь в подушку и всхлипывая. Эльфы обходили её стороной. Гарри подошёл первым, сел рядом, спросил, как она. Винки вытерла глаза концом наволочки и прошептала: — Винки грустит… Винки… не должна… но грустит… Когда они собирались уходить, эльфы наполнили карманы мальчиков пирожками, бисквитами и булочками с корицей. Гермиона поблагодарила их за труд, и, к удивлению Гарри, никто не шипел и не прятался. Добби поклонился ей до пола. На обратном пути Рон только и сказал: — Если бы ты не была такой… упрямой… я бы, может, даже понял, зачем ты это делаешь. Она не ответила. Но по лицу её скользнула тень удовлетворения. Пусть и маленькая. Зато честная. В какой-то момент все начало набирать стремительные обороты. Гермиона не могла бы точно сказать, когда это началось. Сначала всё выглядело как случайность — Виктор Крам просто оказывался рядом чаще, чем остальные. На тренировках Турнира он несколько раз здоровался первым, потом задерживал взгляд. Он никогда не навязывался, не говорил лишнего, но его молчание почему-то не казалось неловким. Он прислушивался. Даже когда она говорила о домовых эльфах. Даже когда Рон смеялся. А ещё он приносил ей цветы. Настоящие — не заколдованные, не глупо сверкающие, а живые. Один раз это была ветка жасмина, второй — несколько фиалок. Он не вручал их торжественно, не вставлял в фразы «в Болгарии у нас принято», а просто как бы между делом клал на её учебник или подсовывал в сумку. Гермиона обнаруживала их позже и чувствовала что-то странное — лёгкое, сбивающее дыхание, чуть стыдное, как будто он касался не руки, а чего-то гораздо более глубокого. Флер Делакур была совершенно иной. Она была светом. Настолько ярким, что от него иногда хотелось зажмуриться. Сначала Гермиона терпеть её не могла — это раздражающее, скользящее «’Арри», эти взгляд, как будто все вокруг — пятна на скатерти. Но потом оказалось, что Флер умела быть другой. Или делалась другой, когда хотела. И, как оказалось, она захотела. Гермиона не сразу поняла, почему та то касается её локтя дольше обычного, то вдруг произносит её имя с тем самым французским «е», которое делало его чуть длиннее, мягче. «’Эрмион». Флер не говорила прямо, но её присутствие было как тёплый парфюм — проникающее, головокружительное. И Гермиона, которая всегда считала себя рациональной и точно знающей, чего хочет, в какой-то момент поняла, что не знает ничего. Ни о себе, ни о том, как это — хотеть, чтобы кто-то снова и снова смотрел именно на тебя. Чтобы губы, которые выговаривают чужие имена, произносили твоё — чуть ниже голосом, чуть тише. С Крамом было легче. И сложнее. Он не был мальчиком. Он умел смотреть прямо. И делал это с вниманием, от которого становилось жарко даже в прохладных коридорах. Он звал её гулять — не просто прогуляться, а пойти с ним, как… как кто? Как пара? И хотя он говорил с акцентом, иногда с трудом подбирая слова, в этих словах была честность, которой не было ни в уколах Рона, ни в восторженных восклицаниях других учеников. Он не строил из себя героя. Он просто был. Он слушал. Он задавал вопросы о книгах, которые она читала, и пытался найти их в библиотеке, чтобы прочитать тоже. Однажды он пришёл к ужину с «раненым» пальцем, потому что пытался срезать розу в Зелёных теплицах, и мадам Стебль похлопывала его по плечу, но Гермионе от этого стало так неловко, так неожиданно приятно, что она потом час пыталась сосредоточиться на эссе по Зельеварению, а вместо этого разглядывала обёртку от шоколадной лягушки, где он ей нарисовал смешного филина. Она не говорила об этом ни с кем. Гарри и Рон были слишком заняты — Турнир, загадки, вечно натянутые отношения с Снейпом, домашние задания. Иногда казалось, что они даже не замечают, как она исчезает из общей гостиной, как возвращается поздно вечером с прогулок по территории, как краснеет, если Флер проходит рядом и бросает ей короткое: «Ты очень… чарманте, ’Эрмион. Сегонде те, — у тебя сияние в глазах». Она знала, что это влияние полувейлы, и всё же… Она ведь не мальчик. И всё же что-то внутри отозвалось как на Кубке по квиддичу. Очень тихо, но отчётливо. И ей вдруг стало не по себе от мысли, что она не знает, что с этим делать. Не то чтобы она была против — просто об этом не так много писали в книгах. А она привыкла всё понимать заранее. Флер иногда касалась её плеча, и это ощущалось до самого вечера. Виктор смотрел на неё, как будто она — не просто одна из многих, а единственная. И всё бы ничего, если бы не один взгляд. Один — очень конкретный, пронзающий, как игла в мягкую ткань. Профессор Лестрейндж. Та не делала ничего — не говорила ни слова, не задерживала её после уроков, не вызывала к себе. Но Гермиона чувствовала. Чувствовала этот взгляд — откуда-то из тени у арки, из-за колонны в Большом зале, с балкона над библиотекой. Чёрные глаза, холодные, точные. Они не выражали злости. И всё же каждый раз, встречаясь с ними, Гермиона чувствовала, будто становится еще ниже ростом, легче на вес, как будто её сдувает. А потом взгляд исчезал, как будто его и не было. Как будто он существовал только в её голове. Но она знала. Она знала, что Беллатрикс видела всё. И Флер, и Виктора, и — возможно — даже её смущение, которое Гермиона изо всех сил старалась скрыть под слоем занятости, рассуждений и усталости. Однажды, на перемене после урока, где профессор Лестрейндж объясняла принципы ментальных барьеров и заклинаний антиокклюменции, Гермиона осталась в классе дольше других — собирала пергаменты, которые рассыпались из сумки. Она не заметила, как подошла преподаватель. Просто вдруг ощутила её запах — что-то пряное, сложное, как раскалённый металл с травами. — Я не задавала домашнее задание на шесть пергаментов, мисс Грейнджер, — негромко сказала Лестрейндж. Гермиона резко выпрямилась. В руке у неё дрожал свиток. Голос Беллатрикс был как всегда тихим — почти вкрадчивым, но под ним ощущалось напряжение, как под льдом. — Простите, я просто… — Она сглотнула. — Хотела лучше разобрать схему заклинания второго порядка. Оно… сложное. — Сложное, — повторила та. — Или не даёт покоя? Гермиона не знала, что сказать. Внутри всё сжалось. — Я не понимаю, к чему вы… — Вы многое не понимаете, — спокойно сказала Лестрейндж. — Но слишком умны, чтобы не заметить, что не понимаете. Это опасное качество. Она развернулась, оставив Гермиону одну в пустом классе. Ни угрозы, ни упрёка. Только ощущение, будто тебя вскрыли взглядом. И когда Гермиона той ночью лежала в постели, с закрытыми глазами, между запахом цветов, французским акцентом и тяжёлой тишиной Виктора, всё, что она видела — были глаза цвета оникса. К слову, святочный бал приближался, и Хогвартс жил в нервном, переливающемся ожидании. Девочки перешёптывались над пергаментами, на которых вместо домашних заданий выводили имена и варианты причёсок, а мальчики начинали вести себя ещё более нелепо, чем обычно. В воздухе стоял запах снега, пряников и напряжения. Гермиона старалась держаться в стороне от всей этой суматохи. Она всё ещё не понимала, как к ней относиться. То ли как к событию, достойному тревог, то ли как к обычному школьному вечеру с мантиями вместо платьев. В глубине души она, конечно, ждала — не бала, а чего-то иного. Или кого-то. Они с Виктором гуляли вдоль озера — подальше от остальных, где снег ещё лежал нетронутый и трещал под сапогами. Он шёл чуть позади, как будто охраняя, а потом вдруг сказал: — Гер-р-рмиона… я хачу вам чьто-та сказат… — Он остановился, чуть нахмурившись, подбирая слова. — Вы… пойти со мной на бал, да? Как моя пара. Вы очень… прекрасна. И умна. И мне бы било честь. Гермиона вздрогнула. Не потому, что испугалась, а от неожиданности. Щёки запылали, как будто он коснулся их ладонью. Слова были корявыми, акцент — густым, но в его голосе не было ни тени насмешки. Только искренность. Она почувствовала, как где-то в груди всё сжалось — не от страха, а от чего-то более хрупкого и приятного. — Да, — прошептала она. — Я бы хотела. Он кивнул — сдержанно, с достоинством, но в его глазах что-то вспыхнуло. Словно рассвет отразился в чёрном льду. Он не стал делать никаких лишних движений, не взял её за руку, не пытался приблизиться. Только снова пошёл рядом, чуть ближе, чем раньше. А Гермиона шла, едва ощущая землю под ногами. В тот же вечер, в холле возле лестницы, Флер догнала её — как обычно, будто случайно, но Гермиона уже знала: у Флер не бывает случайностей. Она касалась реальности, как танцовщица касалась пола — легко, но точно. Она подошла и, почти не касаясь, провела пальцем по тыльной стороне её ладони, как бы убирая невидимую пылинку. — Ты выглядишь… счастливо, ’Эрмион, — сказала она с тем самым томным французским акцентом, от которого у Гермионы всегда дрожала затылочная косточка. — Он сп’осил тебя, да? Мсье К’ам. Он всегда смот’ит на тебя… как будто пьёт вино, что заб’одило от мысли о тебе. Гермиона попыталась усмехнуться, но получилось только смущённое покашливание. Она подняла взгляд и встретилась с глазами, в которых отражались свечи и тайны. — Почему ты… так на меня смотришь? — вырвалось у неё. — Ты же… тебя окружают все мальчики в школе, и… Флер не отводила взгляда. Она слегка склонила голову, и её волосы, светлые, почти серебряные, скользнули по плечу. — Мальчики… они как мёд. Липкие и сладкие. Но ты… ты — как ост’ый чай с лавандой. Ты не похожа. Ты инте’есна. И я, может быть… — Она понизила голос, почти до шёпота. — Я бы п’игласила тебя сама… если бы не эти глупые п’авила. Бал должен быть… па’а мальчик и девочка, да? Ста’ые штучки. Гермиона не знала, что ответить. Где-то позади гремели голоса, кто-то смеялся, а здесь, в полутени лестницы, всё как будто сжалось до одного взгляда. Она чувствовала, как горит лицо. Но не могла отвернуться. — Ты не шутишь? — Non, ’Эрмион… — Флер улыбнулась. — Я никогда не шучу, когда это касается вкуса. А ты… ты очень вкусная. Когда ты злишься, у тебя блестят глаза. Когда спо’ишь — шея становится ‘озовая. А когда улыбаешься — твои губы… делают меня немного… без’ассудной. Флер наклонилась ближе, но не поцеловала — только прошла мимо, оставив за собой запах чего-то цветочного и слишком взрослого. Гермиона стояла, ощущая, как у неё дрожат пальцы, и не понимала, чего больше — желания убежать или остаться здесь навсегда. Вечером, лёжа на кровати, она смотрела в потолок и пыталась хоть как-то разобраться в себе. Ей было пятнадцать. Она была умной. Она знала о гормонах, о влечении, о девочках, которые нравятся девочкам, и о том, что это всё не причина паниковать. Но почему тогда было так страшно? И почему… почему она всё ещё помнила не взгляд Виктора и не пальцы Флер, а тихое: «Вы многое не понимаете…» …и холодный голос, в котором не было ни желания, ни ласки, но от которого у неё — впервые за всё это время — по коже прошёл настоящий озноб. В конечном итоге на последнем перед каникулами занятии по Уходу за магическими существами дул холодный ветер, и дыхание превращалось в пар, а снег, набившийся в мантию Гермионы, медленно таял и впитывался в подол. Хагрид пытался устроить рождественское настроение, украсив ограду еловыми ветками, но с огнеболами никакое украшение не могло справиться — эти бесстыдные твари продолжали драться между собой, поджигать клочья соломы и выбивать палки из рук учеников, что только сильнее раздражало Рона. Гарри, казалось, вообще не слышал, что говорит Хагрид — он только кивал и время от времени бросал косые взгляды на сторону, где стояла Чжоу Чанг в компании с подругами из Когтеврана. Гермиона слушала через раз: то, как Хагрид неловко рассказывал про интервью Риты Скитер, совершенно не удивило её. Разумеется, та пыталась выведать у него хоть что-нибудь о Гарри — как только она не пыталась его подцепить за весь год. Но что по-настоящему не давало Гермионе покоя, так это тишина между ней и мальчиками. Они всё ещё не спросили, идёт ли она на бал, и если идёт — то с кем. Будто вопроса и не существовало. По дороге обратно Рон проворчал что-то про дурацкий обычай, заставляющий их приглашать девушек, а Гарри, глядя в землю, признался, что думает пойти с Чжоу. Гермиона почувствовала, как что-то в ней напряглось — не от ревности, а от того, как просто и буднично прозвучало это. Он говорил, будто Чжоу — пункт в списке, который надо отметить, прежде чем сдавать эссе по Трансфигурации. Ей было обидно. Не потому, что он выбирал не её — а потому что даже не замечал, что она могла бы быть кем-то, кого вообще выбирают. Когда на следующий день Гарри всё же подошёл к Чжоу в коридоре и, запинаясь, пробормотал приглашение, Гермиона наблюдала из-за книжной полки. Она не подслушивала специально, просто стояла рядом, перебирая раздел про заклинания, усиливающие защитные барьеры. Ответ Чжоу был вежливым, но коротким — она уже обещала пойти с Седриком Диггори. Гарри отступил, и его лицо стало вдруг взрослым — печальным, почти пустым. Он не стал обсуждать это. Просто вернулся в гриффиндорскую башню и сел в кресло у камина. Вечером, когда Гермиона поднялась в Общую гостиную, Рон сидел в углу — пепельно-бледный, с приоткрытым ртом, будто после удара. Джинни что-то говорила ему, ободряюще похлопывая по плечу, но он явно не слышал. Когда Гермиона подошла ближе, Джинни посмотрела на неё и едва заметно качнула головой. — Он попытался пригласить Флёр Делакур, — прошептала она. — Прямо на лестнице. Сам не понял, как. Наверное, чары вейлы сработали. Или просто типичная тупость моего братца. Гермиона дернулась. Она не ожидала этого. Почему-то… почему-то она думала, что Флёр бы отказала любому, кроме — может быть — кого-то по-настоящему значимого. И всё же… Это было странное чувство. Совсем не злорадство. И даже не удовлетворение. Просто в груди разлилось странное, едва тёплое, как если бы ты сидел в тени и вдруг на мгновение солнце коснулось твоего лица. Гермиона вспомнила, как Флёр смотрела на неё. Как прикасалась. И как тихо говорила: «Я бы п’игласила тебя сама…» А потом, пока она пыталась сосредоточиться на теории щитовых чар, в гостиную вошла Парвати. Гарри, сидевший у камина, вдруг поднялся, и — решительно, как перед квиддичным матчем — подошёл к ней. — Эй, Парвати, — сказал он. — Ты уже идёшь с кем-то на бал? — Нет, — ответила она чуть удивлённо, но с интересом. — Тогда… хочешь пойти со мной? Парвати хихикнула, но кивнула. — Конечно. А Рону нужна пара? — Эм… да, — Гарри замялся. — Правда. А у Лаванды уже кто-то есть? — Симус её пригласил. Но я могу спросить у Падмы — ей как раз никто не предлагал. Хочешь, я всё устрою? — Было бы здорово. Спасибо. Рон поднял голову, только услышав своё имя. Он молчал, только кивнул, и Гермиона вдруг почувствовала, как в груди у неё поднимается тяжесть. Никто так и не спросил её. Ни Гарри, ни Рон. Будто она была частью мебели, всегда рядом, но никак не связанной с этими… нормальными вещами. Она ничего не сказала. Даже когда Парвати, проходя мимо, кинула через плечо: «Ты, наверное, тоже идёшь?» Гермиона лишь кивнула, не вдаваясь в подробности. Она не собиралась никому ничего объяснять. Не потому, что это был секрет — а потому что объяснять можно тем, кто хотя бы удосужился спросить. А Крам спросил. Прямо. Честно. Не отводя взгляда. И что бы ни говорили о нём — что он грубоват, что он болгарин, что он молчит слишком много, — Гермиона не забывала, как он стоял на фоне снега и как медленно произнёс её имя. Собственное имя. Не просто как звуковую оболочку, а как что-то, заслуживающее внимания. Через несколько дней Гермиона вышла из библиотеки позже обычного — не потому, что что-то задержало, а потому что она сознательно медлила. Ей не хотелось возвращаться в башню, где Рон наверняка вновь попытается вбить клин между ней и праздником, и где Гарри в своей привычной растерянности молча будет следить за этим, ничего не предпринимая. На этот раз она не собиралась тратить вечер на уговаривания или оправдания. Все было сказано — и ничего не было услышано. Коридоры Хогвартса уже наполнялись звоном голосов — где-то, по этажам, девушки смеялись, стучали дверьми, хлопали сундуками и разбирали наряды. В гостиной Гриффиндора её бы встретили девочки с сияющими глазами и коробочками с украшениями в руках, но Гермиона свернула не туда. Она поднялась выше, на один из учебных этажей, где, как знала, сейчас будет тихо. Из окон открывался вид на Чёрное озеро, на сверкающие вдалеке огоньки Хогсмида, и этот холодный, стеклянный свет оказался куда ближе ей по духу, чем пышность украшений и визг восторга. Она облокотилась о подоконник, кутаясь в мантию. На мгновение показалось, что тишина успокоит, но что-то внутри зудело — не раздражением, а тревожным, покалывающим ощущением чьего-то внимания. Не тревожного, не пугающего. Просто слишком точного. — Красиво, — раздалось сзади, и Гермиона вздрогнула. Она обернулась. Профессор Лестрейндж стояла в нескольких шагах, как всегда — идеально собранная, в черном, с тем самым запахом — терпким, горьким, каким-то слишком живым для каменных коридоров замка. — Простите, профессор, я… — Гермиона осеклась. Лестрейндж не делала никаких упреков. Она даже не смотрела осуждающе. Скорее — с лёгким интересом, будто наблюдала за чем-то, что сама запустила, и теперь проверяла, в каком направлении это будет расти. — Не собирались возвращаться в башню? — уточнила она спокойно. Гермиона чуть заметно кивнула. — Там слишком шумно. А здесь спокойно. — До бала остался час. Достаточно времени, чтобы одуматься и не идти, — сказала Лестрейндж, подходя ближе. Она остановилась рядом с окном, не глядя на Гермиону, смотрела вниз, куда по снегу уже пробегали запоздалые ученики. — Почему вы думаете, что я могу не хотеть идти? — Потому что вы не умеете притворяться. И потому что ваши друзья… не всегда бывают теми, кто стоит рядом, когда вас приглашают танцевать. Это прозвучало не как укор, а как констатация. Холодная, точная, будто профессор Лестрейндж уже давно вынесла оценку и теперь просто ждала, согласится ли с ней Гермиона сама. Та ничего не ответила. — Платье уже готово? — чуть тише спросила профессор. Гермиона медленно кивнула. Она не собиралась обсуждать бал с Лестрейндж, не хотела, чтобы она знала — что она волновалась, перебирала причёски, сомневалась в оттенке ткани. Но почему-то именно с ней, именно в этот момент — слова оказались ближе к поверхности. — Оно… сиренево-розовое. Ближе к аметисту. Я не знаю, подойдёт ли. Это не совсем… моё. — Цвет — не то, что делает человека заметным. — Лестрейндж обернулась к ней. — Ваш ум — гораздо ярче любого платья. Гермиона невольно сглотнула. Эти слова не звучали как комплимент. Они были… как будто анализом. Чётким, как формула. — Вам, думаю, пойдёт аметист. Он сложный. Его нельзя носить, если ты не понимаешь, зачем ты его выбрал. — А если просто… хотелось? — тихо спросила Гермиона. — Тогда, возможно, вы уже ближе к тому, кем должны стать, — произнесла профессор, — чем вы сами думаете. Молчание затянулось, но Гермионе не хотелось уходить. Несмотря на странность этой встречи, несмотря на ледяную уравновешенность Лестрейндж, в её присутствии было ощущение… центра. Как будто всё вокруг, включая собственную растерянность, становилось менее важным. — Поторопитесь, мисс Грейнджер, — наконец сказала Беллатрикс, легко разворачиваясь на каблуках. — Вас сегодня ждут. Она уже скрылась за углом, когда Гермиона заметила: сердце билось чуть чаще, чем должно. Спустя некоторое время она вернулась в башню Гриффиндора, когда часы на астрономической башне уже отсчитали начало последнего часа до бала. В гостиной царил настоящий бедлам: девочки сновали туда-сюда, примеряли туфли, заклинаниями поднимали прически, громко переговаривались, спорили, хихикали, а в воздухе витал запах духов, лака для волос и лёгкой нервозности. Спальные комнаты, как и положено, были строго разделены — ни один мальчик, даже по ошибке, не мог бы оказаться в девичьей. Гермиона поднялась в свою, стараясь не попадаться на глаза особенно любопытным однокурсницам: она не хотела объяснять, почему вернулась так поздно, да и вообще не хотела говорить. Всё нужное уже было собрано заранее: платье лежало в футляре, заколки аккуратно были выложены вдоль подоконника, а флакончик с привезёнными из дома духами — едва уловимыми, с жасмином и чем-то влажно-свежим — ждал своего часа. Когда Гермиона вошла в Большой зал, ей показалось, что её глаза обманули. Он был неузнаваем: потолок сверкал ледяными гирляндами, стеклянные сосульки свисали с заколдованных елей, и в воздухе парил мягкий, снежный свет. На мгновение она растерялась, не видя Крама — но тот нашёл её первым. Он подошёл со спины, коснулся локтя, и, когда она обернулась, посмотрел на неё с тем самым вниманием, которое запомнилось с первого их разговора. Не торопливо, не шумно — будто всё, что он хотел сказать, уже было в этом взгляде. И, что бы ни думали о нём другие, в этот момент Гермиона чувствовала себя не просто красивой — она ощущала, что её заметили. Когда дубовые двери отворились для гостей из Дурмстранга, Гарри и Рон уже стояли в холле. Рон вертел головой, явно в попытке выцепить кого-то взглядом, а Гарри — растерянный, но притихший — наблюдал за происходящим с некоторой отстранённостью. Гермиона с Крамом прошли мимо них, и в лицо Рону ударило то самое выражение, которое Гермиона уже начинала узнавать: смесь непонимания, упрямства и глупой, закипающей ревности. Но она не остановилась. Не сказала ни слова. Только слегка повернула голову, чтобы уголком глаза уловить выражение лица Гарри. Тот, похоже, и сам не знал, что чувствует. В Большом зале, под музыку, похожую на переливы морозного ветра, началась церемония. Чемпионы и их партнёры выходили на танцпол — один за другим. Крам держал её руку крепко, но деликатно, и, вопреки страхам, Гермиона не запнулась, не наступила ему на ногу и не сбилась с ритма. Он танцевал уверенно, плавно, как будто на льду. Он был холоден в движениях, но не груб — и это странным образом придавало ей спокойствия. Лишь мельком она заметила, как профессор Лестрейндж подняла взгляд из-за судейского стола и задержала его — слишком долго, слишком пристально. Она не улыбалась. Но что-то в выражении её лица, в лёгком прищуре глаз, в движении тонких пальцев, обхвативших фляжку, подсказало Гермионе, что та заметила. Поняла. И, возможно, была… удивлена? Или раздражена? Нет, скорее — заинтригована. Так смотрит человек, который вдруг обнаружил в давно изученной книге новую, нечитанную страницу. Флер — ослепительно красивая, сверкающая, с волосами цвета серебра — то и дело бросала на неё взгляды. Не хищные, не осуждающие, а скорее… оценивающие. Она прошептала что-то своему партнёру, потом снова посмотрела на Гермиону. Было в этом взгляде что-то неприкрытое, слишком прямое для светского вечера. Не враждебное. Почти флиртующее. Гермиона почувствовала, как внутри дрогнула странная, непрошеная улыбка. Как будто она — вдруг — увидела себя в другом свете. Как будто весь этот вечер был зеркалом, а в зеркале, наконец, отразилась она сама. Ужин начался с разговоров о замках. Директор школы Шармбатон — высокая, грациозная мадам Максим — оживлённо спорила с профессором Флитвиком о проклятиях в фундаменте Дурмстранга. Профессор МакГонагалл объясняла, как работают заклинания перемещаемых лестниц, а профессор Лестрейндж молча сидела, немного откинувшись назад, глядя куда-то вглубь зала и только изредка делая глотки из своей фляжки. Аластор Грюм что-то бормотал ей вполголоса — о чём, Гермиона не могла расслышать, но судя по выражению лица профессора, слушала она его вполуха. Или вовсе не слушала. После ужина вновь заиграла музыка. Бал официально был открыт. Гермиона с Крамом вновь вышли на танцпол. Второй танец был более вольным, менее церемониальным. Рука Крама скользнула чуть к её талии, и на миг Гермиона подумала, что он скажет что-то глупое. Но он только посмотрел на неё, как тогда, на снегу, и произнёс почти шёпотом: — Ты очень красивая. Никаких ухищрений, никаких оборотов. Просто — слова. И Гермиона вдруг почувствовала, как от чего-то сжалось горло. После танца она отошла, выскользнула из его рук под предлогом глотка воды. Увидела Гарри и Рона за одним из дальних столиков. Гарри уже сидел, а Рон — стоял, словно ждал её. И Гермиона, дура, почему-то подошла. — Ну, отлично, — буркнул он, не дожидаясь ни приветствия, ни повода. — Зачем ты это делаешь? — Что именно? — голос её звучал спокойно, но пальцы сжались в кулак. — Это, — он кивнул в сторону Крама. — Зачем ты… выставляешь себя? Будто тебе нравится, что он на тебя пялится, будто… — «Пялится»?! — переспросила она, уже не сдерживаясь. — Виктор вёл себя с уважением. В отличие от тебя. И если бы ты хотя бы раз за все годы удосужился заметить, что я — не просто ходячая энциклопедия, — может быть, я бы и ждала, что пригласишь ты. — Я не… — Не что? Не заметил? Не подумал? Не считал нужным? — она чувствовала, как предательски дрожит голос. — Знаешь, Рон, иногда ты такой… такой слепой! — Ты специально, да? Чтобы всем напоказ — вот, мол, Гермиона с ним… — А может, я хотела побыть с тем, кто видит во мне человека, а не просто «друга Гарри и Рона»! — выпалила она. — Я… я не это имел в виду… — Гарри, — вдруг повернулась она к нему, — может, ты мне хоть скажешь что-нибудь? Ты же не глухой? Гарри поднял глаза, и на мгновение в них мелькнула виноватая растерянность, но он ничего не ответил. А Рон уже не выдержал. — Вот только не начинай! — рявкнул он, резко выпрямившись. — Может, хватит уже устраивать сцены? Никто тебе ничего плохого не сделал. Просто… просто надоело, что ты всегда… всё знаешь, всё решаешь, а теперь вот — с ним… — С ним? — Гермиона сделала шаг ближе. — Ты даже имени не хочешь произнести? Потому что тогда придётся признать, что он меня пригласил, а ты — нет? — Да, он тебя пригласил, потому что ты ему нужна, чтобы выиграть Турнир! Ты и сама это понимаешь, только делаешь вид, что не замечаешь! — Это ложь, — раздался голос Виктора у неё за спиной. Холодный, точный. Гермиона обернулась. Он стоял на шаг позади, и в его лице не было ничего, кроме сдержанного гнева. Без грубости, без резкости — только тонкая, напряжённая линия губ и взгляд, будто натянутая струна. — Ты не знать меня, Уизли, — продолжил он, акцент стал чуть резче. — Но я вижу: ты сам не знать, что рядом с тобой быть девушка, которая стоить больше, чем ты можешь понять. — Да пошёл ты… — начал Рон, но не успел договорить. Кулак Крама взметнулся — не резко, а как у спортсмена, привыкшего к точности движений. Глухой звук удара, и Рон пошатнулся, хватаясь за челюсть. Гермиона вскрикнула, не веря, что это произошло так быстро. Вокруг уже обернулись несколько студентов. Кто-то нервно рассмеялся, кто-то выронил ложку, и тут же засуетились старосты, один из которых — шестикурсник из Когтеврана — кинулся в сторону преподавательского стола. — Перестаньте! — выкрикнула она, вцепившись в руку Виктора. — Перестаньте, сейчас же! Тот чуть отступил, всё ещё сверля Рона взглядом, но больше ничего не сказал. Рон же стоял, тяжело дыша, с рукой у лица и злостью, кипящей настолько, что Гермионе стало страшно, не за него — за себя. Потому что сейчас они оба смотрели на неё. Как на виноватую. Как на ту, что спровоцировала. — Прекрасно, — произнесла она, и голос её был уже на грани. — Просто прекрасно. Спасибо вам всем. Хоть кто-нибудь когда-нибудь меня услышит? Хоть раз! Ни один не проронил ни слова. Ни Рон, ни Гарри, ни даже Виктор. Молчание было глухим, как ледяная вода. — Я пришла на бал. Хотела быть частью праздника. Хотела почувствовать, что я имею право быть здесь не только как «лучший мозг школы», не как ваша тень. Но, кажется, всё, что я получаю — это упрёки и удары. И тишина. Она развернулась, не дожидаясь ответа, и пошла прочь, почти бегом. Не видела лиц, не слышала шагов — только свои собственные каблуки, цокающие по мраморному полу, и шум в голове. Сердце колотилось, как испуганная птица, пытаясь вырваться. Выйдя из зала, она прошла мимо группы девушек из Шармбатона, мимо развешанных гирлянд, мимо витражей с волшебными свечами — и, не думая, свернула к боковой лестнице, ведущей во двор. Прохладный воздух ударил в лицо. Здесь было пусто — только замерзшие клумбы, тень стены, блеск звёзд на снегу и одиночество. Она сделала шаг вперёд, потом ещё, и только когда дошла до самого края, к лавке под деревом, села. Платье легло складками, руки сжались на коленях, и в горле запершило. Она ещё держалась — но знала, что долго не сможет. Слёзы пришли не сразу, но когда хлынули — она не стала их останавливать. Сидела, прижав пальцы к глазам, уткнувшись в холодный воздух, как будто тот мог забрать с собой всё: боль, стыд, обиду, ощущение предательства. Её голос звучал внутри себя — оборванный, жалкий, детский, и никакой магии не было, чтобы это исправить. Она не чувствовала себя взрослой. Не чувствовала себя сильной. Просто хотелось, чтобы кто-то… один-единственный человек… подошёл и сказал, что всё в порядке. Что она — не ошибка. Вдалеке, за стенами, играла музыка. Снег скрипел под чьими-то шагами, но она не обернулась. Если это был кто-то из них — она не хотела их видеть. Не сейчас. Если это был никто — пусть. Пусть хотя бы одиночество будет честным. Она не заметила, как ночь подступила к самому краю. Сидела, всё ещё сжав пальцы на коленях, и взгляд её был устремлён в снег — тот, что покрывал двор тонкой, хрустящей коркой. Дрожь давно прошла, тело почти одеревенело от неподвижности, но Гермиона не чувствовала холода. Не ощущала времени, не следила за шагами, что, быть может, шли где-то по коридорам замка. Всё внутри сжалось в глухой ком — тяжёлый, болезненный, как синяк, который невозможно показать. Когда чьи-то шаги за её спиной заглушили музыку, она не сразу поняла, что это реальность. Не сразу поверила, что кто-то пришёл. Шаги были неспешными, уверенными, как будто идущий вовсе не сомневался, куда именно направляется. Только когда на её плечи легло что-то тёплое, тяжёлое, с подкладкой, пахнущей мехом, Гермиона дёрнулась — слишком резко, по-звериному. Повернула голову, всхлипнув — и замерла. Профессор Лестрейндж. Как будто из ниоткуда. Чёрные волосы в беспорядочных, но удивительно живых кудрях касались воротника, в глазах — ледяной блеск, а в руках — ничего. Даже палочки. Только сама. Профессор легко, почти непринуждённо поправила на ней накидку, будто делала это не в первый раз, и медленно обошла скамью, опускаясь рядом. — Пришли поиздеваться, профессор? — голос Гермионы дрожал, но в нём было больше злости, чем страха. Она фыркнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Тушь, должно быть, уже давно потекла, но ей было всё равно. Лестрейндж хмыкнула, откинулась чуть назад, положив руку на край спинки. Даже в темноте было видно: платье, как всегда, чёрное, корсетное, безупречное. Ни плаща, ни перчаток. Ничего, кроме неё самой — холода и аромата, который Гермиона узнала бы в любой толпе: огненное виски, палёный апельсин, специи, и тот самый кожаный, обволакивающий запах, который не исчезал даже в морозном воздухе. — Не вставайте в агрессивную защиту, мисс Грейнджер, — сказала она спокойно. Голос был чуть ниже обычного, почти бархатный. — Я здесь в качестве вашей поддержки. Здесь же нет вашего рыжего коврика. Гермиона скривилась, зло вытерев щёку рукавом. — Его зовут Живоглот. — Конечно, — кивнула Лестрейндж, будто соглашалась с чем-то вполне разумным. — Именно поэтому он считает своим долгом шипеть на директора и ластиться ко мне. Знаете, в этом есть что-то обаятельное. Верность, даже если она слепа, — по-своему трогательна. — Почему вы пришли? — Потому что у девочек не должен быть такой взгляд после бала. Особенно если платье подобрано действительно хорошо. Гермиона резко повернулась, подозревая насмешку — но не увидела её. Только внимательность. Пьяную? Возможно. Но не издевательскую. Профессор сидела близко, но не слишком. Не касалась её. Не давила. И даже не смотрела прямо в глаза. Только в бок — как будто видела больше, чем позволяли слова. — И потом… — добавила она чуть тише. — Это не слишком лестно для школы, когда чемпион другой страны бьёт в лицо вашего однокурсника. Особенно в сопровождении своей партнёрши по танцу. Гермиона отвернулась. Щёки вспыхнули от унижения — не за Крама, не за Рона. За себя. Потому что всё вышло именно так. — Он сам это спровоцировал, — выдохнула она. — Сказал… вещи, которые не должен был говорить. — Подростки говорят много лишнего. Особенно если не знают, чего хотят, но боятся, что это уже потеряли. Я бы не стала винить Уизли в излишней откровенности. Он… ограничен. В меру своего воспитания. И, вероятно, своей зависти. — Я не просила его ревновать, — пробормотала Гермиона, злясь на то, что звучит как оправдание. — И не должны, — отозвалась Лестрейндж. — Вас не просили быть тенью, но вы были ею. Вас не просили быть умнее всех, но вы и с этим справились. Вам не предложили место — вы сами его заняли. Это раздражает. Особенно тех, кто привык быть в центре, не прилагая к этому усилий. Гермиона стиснула пальцы. Хотела сказать что-то — не согласиться, оттолкнуть, доказать, что всё не так… но ничего не вышло. Всё было именно так. — Виктор — не тот, за кого его принимают, — проговорила она. — Он… тихий. Осторожный. В нём нет этого… — она запнулась, подыскивая слово, — самодовольства, как у остальных. Он слушает. Просто… слушает. — Это редкость, — мягко заметила Лестрейндж. — Слушать — сложнее, чем говорить. А уж для мужчин — особенно. — Она сделала паузу, потом, чуть склонив голову, добавила: — И всё же, думаю, он переоценил ваши хрупкие дипломатические надежды. В следующий раз, возможно, стоит увести партнёра до того, как он кому-нибудь сломает челюсть. Гермиона тихо хмыкнула. Смешно — впервые за весь вечер. — Вы смеётесь? — Сложно не смеяться, когда всё так глупо. Когда ты стараешься — и всё равно всё выходит не так. — Добро пожаловать в жизнь, мисс Грейнджер. Она именно такая. Некоторое время они сидели молча. Дыхание шло паром, но Гермиона всё ещё не чувствовала холода. Меховая накидка лежала на плечах плотно, почти по-матерински, и запах от неё был тёплый, тяжёлый. Не как у знакомых — у тех, кого хочется обнять. Скорее как у тех, кого нельзя обнять, но кого почему-то запоминаешь до последней детали. — Вы выпили, — сказала Гермиона наконец. Лестрейндж чуть наклонила голову. — Это очевидно? — Вы… мягче, чем обычно. И запах. — Ах да, — усмехнулась Беллатрикс. — Мой любимый огневиски. Прекрасно согревает и разрушает остатки здравого смысла. Крайне полезно, если вас сажают за один стол с директором Дурмстранга. Гермиона не ответила. Её взгляд скользнул по снегу, по пустым скамейкам, по выцветшей луне над башнями. Было странно — и страшно — чувствовать облегчение рядом с тем, кто пугал её с первого курса. Не страх, а именно… облегчение. Будто кто-то просто пришёл и остался, не требуя ничего взамен. — Не бойтесь, — вдруг тихо сказала Лестрейндж, и голос её стал почти интимным, чуть ниже, чем следовало бы. — Я не стану вас мучить расспросами. Вы и так сегодня достаточно слышали. Просто… если вы будете сидеть здесь до рассвета, боюсь, в школе появится памятник. И, как назло, с очень плохой цитатой. Гермиона засмеялась. Впервые по-настоящему. Сначала тихо, потом чуть громче. Смех вышел нервным, прерывистым, но настоящим. И, услышав его, она вдруг поняла, что хочет, чтобы эта женщина — странная, строгая, непонятная — не уходила. Пусть останется. Хоть немного. Хоть до тех пор, пока внутри не станет тише. Лестрейндж молчала ещё какое-то время, сидя с тем самым достоинством, что было в ней даже тогда, когда она, казалось бы, ничего не делала. Просто присутствовала. Присутствие это чувствовалось телесно — в каждом дюйме рядом. В запахе, в шорохе ткани, в лёгкой отдаче досок скамьи. И вдруг она протянула руку — без слов, как будто всё происходящее было само собой разумеющимся, — и положила на колени Гермионе фляжку. Узкая, кожаная, с застёжкой, отполированная временем и прикосновениями. Металл крышки отливал в свете луны матовым серебром. Гермиона опешила — не просто удивилась, а по-настоящему растерялась. — Мне пятнадцать, — выдохнула она, чуть хрипловато, будто голос не успевал за мыслями. — Ну… точнее, если считать прошлый год с Маховиком, шестнадцать. Но формально — пятнадцать. Лестрейндж фыркнула, чуть откидываясь назад, и сдвинула уголки губ в той усмешке, которая никогда не бывала дружелюбной, но почему-то не казалась сейчас опасной. — Грейнджер, ради Мерлина, не будьте занудой. Когда вы ещё сможете выпить огненное виски со своим преподавателем Защиты от тёмных искусств? — Она подняла бровь. — Причём весьма неплохое виски. С палёным апельсином и перцем чили. Дорогая партия. Неразбавленная. — Это… проверка? — прищурилась Гермиона, не убирая рук, но и не дотрагиваясь до фляжки. Она чувствовала, как где-то внутри начинается знакомое дрожание — не страха, а чего-то другого. Как в дуэли, когда стоишь перед противником и понимаешь: сейчас сделаешь шаг — и дороги назад не будет. Лестрейндж щёлкнула языком. — Если вы будете так долго рассуждать, я передумаю и решу, что вас уже ничто не исправит. — Она чуть наклонилась вперёд. — А это, знаете ли, будет разочарованием. Я на вас рассчитывала. Хоть в чём-то. Гермиона выдохнула — медленно, как будто собиралась прыгать в ледяную воду. Потом всё-таки протянула руку, пальцы дрожали, но она взяла фляжку. Та была тяжёлой, с прохладным телом и плотно закрученной крышкой. Лестрейндж не смотрела ей в глаза — только чуть скосила взгляд. — Осторожнее. Он крепкий. И островат, — произнесла она почти лениво. — Что, в общем-то, логично — из-за чили. Гермиона кивнула, как будто это была лабораторная работа, и сделала глоток. Потом — ещё один. И ещё. Храбрясь. Как будто в ней не дрожит всё внутри. Как будто не горит кожа на щеках и не слышит она, как бешено бьётся сердце в висках. Только на третьем глотке жидкость ударила настолько резко, что она едва не поперхнулась, сморщилась и закашлялась, резко прикрыв рот ладонью, чтобы не зафыркать от неожиданности. — О, Мерлин, — выдавила она, кашляя. — Какой… какой ужас. Лестрейндж засмеялась — впервые за весь вечер. Смеялась по-настоящему — не громко, но с удовольствием, с каким смеются те, кто привык быть безупречными, но иногда позволяют себе роскошь насмешки. Смех у неё был низкий, чуть хрипловатый, как у человека, у которого подобное — нечастое явление, но потому и опасно заразительное. — Ну вот, — проговорила она, забирая у неё фляжку. — Зато теперь вы точно не заболеете. Или, по крайней мере, забудете, как вас зовут, и уже не будет так мучительно стыдно вспоминать вечер. — Как вы это пьёте? — Гермиона морщилась, вытирая глаза, нос, всё лицо рукавом. — Это же… это же не виски. Это жидкий ад. — Мне нравится, — пожала плечами Лестрейндж. — Очень в моём характере. Вы просто ещё не доросли. Гермиона покачала головой, не споря. Потому что спорить было уже невозможно. Что-то в ней отпустило. Не в смысле — успокоилось, а скорее ослабло, как повязка, затянутая слишком туго. Мир перестал быть чётким. Линии стали мягче, цвета — гуще, звуки — чуть дальше, чуть теплее. Она чувствовала, как виски уже играет в крови — быстро, резко, беспощадно. А ведь она почти ничего не ела сегодня. Только тост за завтраком и яблоко на бегу. Теперь всё в голове плыло чуть иначе. Ничего не кружилось, но как будто грани стали не такими острыми. И сама Лестрейндж — эта невозможная женщина — тоже казалась менее… чужой. Или наоборот, ещё более чужой, но странно привлекательной в этом. В запахе, в голосе, в том, как она двигалась — как будто всё происходящее было под её контролем, даже если она просто сидела. Гермиона вдруг поймала себя на том, что снова вдыхает этот запах — виски, кожа, специи — и чувствует не раздражение, не настороженность, а что-то сродни… влечению? Нет. Нет, конечно нет. Это же просто алкоголь. Просто гормоны. Просто — ночь, праздник, снег. И слишком много боли, слишком мало защиты. Лестрейндж молчала, будто давая ей время. Потом медленно повернула голову и, не меняя интонации, спросила: — Сколько раз вы танцевали сегодня? Гермиона нахмурилась. Её мысли по инерции ещё блуждали где-то возле запахов и обиды, и голос Лестрейндж заставил их собраться. — Если честно… раза два или три. Не помню точно. С Виктором. Один раз точно, потом ещё… — она помедлила. — Наверное, два. — Мало, — отозвалась Лестрейндж. — Для такого мероприятия мало. Вам стоит привести себя в порядок и вернуться. Развлечься. Хотя бы на финальный вальс. — Нет, — резко сказала Гермиона, сразу, без паузы. — Точно нет. Я не пойду туда. Не после всего, что было. Лестрейндж выдохнула. Не тяжело. Не разочарованно. Просто как человек, привыкший, что его предложения не обсуждают. Некоторое время она смотрела вперёд — на пустой двор, на заснеженные дорожки, на свечение отдалённых окон, где, наверное, кто-то ещё танцевал. Потом поднялась. Медленно, неторопливо, как будто вовсе не собиралась уходить, но просто изменила позицию. Гермиона напряглась — сердце вдруг сжалось, она подумала, что всё — что сейчас та уйдёт, оставит, и всё оборвётся на этой скамье. Но Лестрейндж не сделала ни шага. Она встала напротив. Высокая, строгая, чёрная, как тень от башни. И вдруг — с тем же ледяным спокойствием, с каким говорила о виски, — протянула к ней руку: — Позвольте пригласить вас на танец, мисс Грейнджер. Гермиона не сразу поняла, что происходит. Сидела, закутавшись в чужую меховую накидку, с распущенными волосами, растрёпанная, с горящими щеками, с привкусом горького алкоголя на губах, и смотрела вверх — на руку, на лицо, на глаза Лестрейндж, не в силах вымолвить ни слова. Музыка из зала доносилась откуда-то из-за камня и стекла, приглушённо, но различимо. Медленный ритм. Вальс. Старомодный. Красивый. Всё, как в книгах. Только сейчас — как в чьей-то чужой сказке. И Гермиона, не вполне понимая, зачем, не вполне понимая, как, положила ладонь в протянутую руку. Осторожно. С усилием. Как будто соглашалась не просто на танец — на что-то гораздо большее. Она встала неуверенно, будто просыпаясь после долгого забытья. Колени отозвались глухой ноющей болью — слишком долго она сидела неподвижно, сжавшись в себя, сжавшись в меховую накидку, ставшую почти коконом. Пальцы в руке профессора были тёплыми, крепкими, и сжали её ладонь с точностью, которая почему-то заставила сердце пропустить удар. Лестрейндж не ждала. Одним выверенным движением она притянула Гермиону ближе, и та споткнулась в шаге, вцепившись в её руку чуть сильнее, чем следовало. — Осторожнее, — почти шепнула Лестрейндж, и свободной рукой мягко, но твёрдо обвила её за талию, устанавливая ритм, шаг, расстояние. Контроль. Их тела оказались ближе, чем Гермиона могла бы представить возможным. Ткань платья профессора была прохладной, гладкой, корсет держал спину прямо, а подол её юбки едва касался ноги Гермионы. Музыка в зале играла в такт — приглушённо, чуть гулко, как будто отзвуком другого мира, того, куда она больше не хотела возвращаться. Здесь, во дворе, были только шорох шагов по снегу, редкие отголоски вальса и дыхание. Её собственное — сбивчивое, неритмичное, и чужое — ровное, тёплое, у самого уха. Профессор вела её уверенно, плавно, словно они действительно были на балу, а не в безлюдном заснеженном дворике. Одна рука обнимала её чуть ниже рёбер, другая держала ладонь, почти не позволяя двигаться иначе. Гермиона не сопротивлялась. Не потому что не могла — а потому что не хотела. Её голова кружилась, но она понимала: это не только от огневиски. Всё было вперемешку. Холод, смех, чёрный оникс глаз, ощущение, что её удерживают — не просто физически, а изнутри. Она задрожала. Не от мороза. Вовсе не от мороза. Пальцы Лестрейндж, лежащие на её спине, казались чужими и родными одновременно, как будто их место там было изначально. А запах — пряный, острый, глубокий — врывался в мысли, мешал сосредоточиться. Гермиона сделала шаг, другой, поскользнулась на льдинке, и профессор тут же подхватила её, не дав упасть. Их лица на секунду оказались ближе, чем допустимо, и Гермиона внезапно поняла, что смотрит на губы. И самое странное — не может не смотреть. — Всё в порядке? — тихо спросила профессор, и голос её был почти ласковым, но с металлической нотой, едва заметной. — Я… да, — выдохнула Гермиона, и её голос прозвучал чужим. Слишком высоким. Слишком мягким. — Не отвлекайтесь. Танец требует внимания. Особенно если партнёр… — Лестрейндж сделала паузу, чуть усмехнувшись, — слишком увлекается запахом огневиски на ваших губах. Гермиона вздрогнула. Не потому, что поняла, а потому что почувствовала, что поняла. И захотела не понимать. — Это… это недопустимо, — пробормотала она, едва поспевая за шагами. — Вы же профессор. — Да. И именно поэтому никто не должен знать, что вы согласились. — Лестрейндж чуть наклонилась, и дыхание коснулось её уха. — Я же не силой вас веду. — Это… — Гермиона запнулась. Слова были, но они не хотели складываться. — Это неправильно. — Возможно. Но это уже произошло, — отрезала профессор, и её пальцы чуть сильнее сжали талию. — Танец. Только танец. Всё остальное вы придумаете сами, мисс Грейнджер. Сердце билось где-то в горле. Внутри всё спуталось. В голове шумело. От выпитого, от холода, от того, как Лестрейндж смотрела — не оценивающе, не с любопытством, а так, будто знала всё, что Гермиона пыталась спрятать. Как будто видела её не снаружи, а изнутри. Гермиона отпрянула чуть назад, но рука Лестрейндж на спине не позволила ей отдалиться. Профессор двигалась точно, размеренно, вела их через снег, скользя, будто по зеркальной поверхности. Она даже не смотрела под ноги. Только на Гермиону. Или мимо. Или сквозь. — Вы напуганы, — сказала Лестрейндж, не спрашивая. — Нет, — ответила Гермиона слишком быстро. — Тем хуже, — усмехнулась та. — Когда человек не боится — он способен на гораздо более безумные поступки. Например, согласиться на танец с женщиной, которую все считают бездушной. — Я не считаю вас бездушной, — выпалила Гермиона и тут же пожалела об этом. — Вот как? — Лестрейндж прищурилась. — И какой я вам кажусь? — Я… не знаю, — пробормотала она, чувствуя, как по шее ползёт жар. — Вы сложная. — Благородный эвфемизм. Но, признаться, приятный. Особенно от вас. На секунду музыка в зале стихла, будто кончился трек, и Гермиона замерла. Их шаги стихли вместе с ритмом, и они остановились. Профессор всё так же держала её за талию, а между их лицами оставалось не больше пары дюймов. Гермиона чувствовала каждую деталь: мех у горла, вкус алкоголя, руку, всё ещё сжимающую её пальцы. — Вам нужно отдохнуть, — мягко сказала Лестрейндж. — Ваша энергия почти исчерпана, а эмоции работают на износ. Вы сегодня были под прицелом, мисс Грейнджер. Вас заметили. Это не хорошо, но и не плохо. Это факт. Вы должны научиться быть холодной. Особенно, если решите когда-нибудь стать опасной. — Я не хочу быть опасной, — прошептала Гермиона. — Все, кто говорит это, — становятся именно такими. Гермиона ничего не ответила. Она стояла, чувствуя, как мех нагревается от тела, как рука профессора на её спине не отступает. Всё было неправильно. И всё было… слишком правильно. И именно это пугало сильнее всего. Лестрейндж опустила её руку, как будто танец действительно завершился, и кивнула, чуть отстранившись. — Возвращайтесь в замок, мисс Грейнджер. Пока вас окончательно не потеряли. В будущем, возможно, всё изменится. А я не люблю, когда что-то важное меняется без моего участия. Гермиона не спросила, что она имела в виду. Просто стояла, глядя ей вслед, пока профессор, не торопясь, уходила вдоль галереи, и каблуки её цокали по каменному полу, точно метроном, отсчитывающий что-то большее, чем просто время. Она осталась на месте. Меховая накидка всё ещё лежала на плечах. Запах всё ещё витал в воздухе. И где-то в груди всё ещё било нечто похожее на страх. Или на что-то хуже. Намного хуже. Спустя несколько минут она медленно двинулась к замку, будто пробираясь сквозь густой туман. Она прижимала к себе меховую накидку — не от холода, нет, мороз уже давно уступил место странному внутреннему жару, от которого пульс отдавало в висках, а кожа на шее оставалась чувствительной к каждому дуновению ветра. Гермиона шла осторожно, почти неслышно, будто могла спугнуть сама себя, и каждый шаг по снегу отзывался где-то в животе. Запах парфюма всё ещё держался в ткани — тот самый, горький, плотный, с тяжёлым оттенком пряностей и тёплого жара. Она ощущала его с каждой складки, с каждого движения. И её пугало то, насколько этот запах начинал ей нравиться. Насколько он… утешал. Лестница приблизилась неожиданно быстро, и когда Гермиона уже собиралась поставить ногу на первую ступень, рядом послышался голос. Осторожный, с акцентом, с почти детской виноватостью в тоне: — Гермиона. Подожди, пожалуйста. Она обернулась — Виктор стоял чуть в стороне, руки в карманах, плечи напряжённые, взгляд опущен. Он выглядел неуверенным и смущённым, как будто сам не понимал, как дошёл до того, что только что сделал. — Мне очень жаль, — сказал он, глядя на неё снизу вверх. — Я не должен был… Я не хотеть. Но он назвать тебя… — Всё в порядке, Виктор, — перебила она, не дожидаясь, пока он закончит. Её голос был хриплым, будто она простудилась или слишком долго молчала. — Я знаю, ты просто хотел меня защитить. Он перегнул палку. И ты… Она не договорила. За её спиной кто-то резко хлопнул дверью, и в следующее мгновение Рон буквально влетел на крыльцо, волосы взъерошены, щека уже наливалась фиолетовым, взгляд метался, будто он только сейчас заметил, что дрался, и теперь не знал, куда себя деть. Увидев Гермиону, он выдохнул с облегчением и шагнул вперёд: — Гермиона! Слава Мерлину, ты здесь! Я тебя повсюду искал. Слушай, я… я хотел сказать… то есть, я правда не… Он запнулся, глядя на неё и стоящего рядом Виктора. Его лицо тут же перекосилось. — А, ну конечно. Конечно, он рядом. Прямо как герой. Сначала набросился, а теперь утешает. Как благородно, правда? — Рон, прекрати, — устало сказала Гермиона, но он, кажется, уже не слышал. — И ты, значит, довольна? Всё как надо, да? Пришёл этот твой чемпион, отлупил меня, и теперь ты стоишь тут в его объятиях, вся такая… такая… — Осторожнее, — тихо, но отчётливо сказал Виктор. Его плечи напряглись, голос чуть понизился, стал глубже. — Я не позволить тебе говорить с ней так. — Да ты кто вообще такой?! — взорвался Рон. — Встретились один раз — и уже герой, защитник! Ходишь за ней хвостом, как… — Рональд, хватит! — Гермиона подняла голос, но было поздно. Рон резко шагнул вперёд, Виктор встал между ними, и в следующее мгновение они столкнулись, как два квоффла на встречных курсах. Гермиона попыталась встать между ними, но Виктор уже оттолкнул Рона. Тот, хоть и был меньше ростом, но с неожиданной яростью врезал тому в грудь, а потом, по инерции, в челюсть. Виктор пошатнулся, но удержался на ногах и тут же рванул вперёд, не силой, а с точностью спортсмена, которому приходилось удерживать метлу во время шторма. — Хватит! Прекратите, вы оба! — закричала Гермиона, но они не слышали. Только короткие, тяжёлые выдохи, звук удара кулака о плоть, сдавленное ругательство Рона и глухой сдержанный окрик Виктора. Драка была грубой, неуклюжей, но настоящей. Без понарошку. Без разминки. Гермиона вдохнула глубже. Запах с меха окутал её так, будто она вновь оказалась в руках профессора — и ей вдруг так не хотелось, чтобы всё это сейчас происходило. Это было… ниже всего, чего она чувствовала несколько минут назад. Ниже той странной, гипнотической ясности, в которую погрузил её танец. — Делайте что хотите, — выдохнула она, и, не оглядываясь, пошла прочь, слыша за спиной, как из дверей высыпают ученики, как кто-то кричит: «Там Крам с Уизли!» и как профессор Синистра в испуге зовёт Флитвика. В гостиную Гриффиндора она вошла не торопясь. Кресла были пусты, огонь в камине догорал, и казалось, весь шум остался снаружи. Она сбросила накидку и уронила её на спинку кресла, глядя, как мех оседает, оставляя в воздухе след. Запах остался с ней. Пульс всё ещё был учащён, и пальцы, даже под кожей, помнили прикосновения. Гермиона не чувствовала вины. Не чувствовала обиды. Только усталость. Как будто всё, что должно было случиться сегодня, уже произошло. Остальное — просто шум. И, наверное, впервые с начала года ей не хотелось никому ничего объяснять. Ни Рону. Ни Виктору. Ни даже себе. Гермиона переоделась, смыла макияж и уселась в кресле у камина, не притрагиваясь к книге, которую взяла только ради того, чтобы отвлечься. Текст расплывался перед глазами, строчки теряли смысл. Она слышала, как в коридоре за портретом то и дело кто-то пробегал — шёпотом передавали свежие слухи о драке между Крамом и Уизли, кто-то уже добавил, будто Крам едва не «загнал» Рона в сугроб, а кто-то — что Рон использовал заклинание, которого «в программе четвёртого курса вообще нет». Всё это звучало, как приглушённый водоворот — шумной, хаотичной жизни, которая теперь казалась ей далёкой, как если бы она смотрела на неё сквозь витраж. В какой-то момент портретная дыра скрипнула, и в гостиную шагнул Рон. Он шёл осторожно, будто боялся, что кресла взорвутся при его приближении. Щека у него распухла, один глаз почти заплыл, рубашка была перекошена, как будто он надевал её в темноте или в спешке. Он остановился, помявшись, потом пробормотал: — Эм… Слушай, Гермиона… я, ну… я вёл себя как кретин. Как законченный идиот. Я… это, не хотел, чтобы всё так получилось. Она молча посмотрела на него. Не оценивающе и не с упрёком — просто ждала, что он скажет дальше. Он отвёл глаза, почесал затылок и снова заговорил, уже чуть громче: — Я не должен был… Я всё испортил. Извини. Гермиона медленно кивнула. Она не знала, что именно чувствует — неприязнь, раздражение, равнодушие. Скорее всего, всё вместе, в странной пропорции. Но, как бы то ни было, зла она на него не держала. По крайней мере, не в этот момент. — Ладно, — тихо сказала она. — Извинения приняты. Рон облегчённо выдохнул и тут же плюхнулся в кресло напротив, зашипев от боли — кажется, повредил бок. Почти сразу в гостиную зашёл Гарри с Джинни. Увидев, что Рон и Гермиона сидят вместе и никто не кричит, Гарри слегка улыбнулся и подошёл ближе. — Ну, слава Мерлину, — сказал он с явным облегчением в голосе. — А то я уже начал думать, что вы оба до конца года друг с другом не заговорите. — А ты где был? — спросила Гермиона, и Гарри уселся рядом, понизив голос: — Да мы с Роном, когда вышли подышать… ну, пока ты… в общем, пока тебя не было, — Гарри замялся, взглянув на неё, — мы пошли немного прогуляться. Гермиона осторожно посмотрела на Рона — тот покраснел, но ничего не сказал, только кивнул, подтверждая. — Так вот, — продолжил Гарри, — в одном из аллейных поворотов мы заметили Снейпа с Каркаровым. Они о чём-то шептались. Причём так странно — Снейп прямо в упор ему сказал, чтобы «не показывал это больше здесь». А Каркаров выглядел как… ну, как будто его вот-вот стошнит. Когда они нас заметили, оба тут же ушли. Быстро. Даже слишком. — Думаешь, что-то серьёзное? — спросила Гермиона, сдвинув брови. — Не знаю. Но выглядели они как заговорщики из книги, честное слово, — буркнул Рон, понизив голос. — Мы пошли дальше, и, представляешь, увидели Хагрида с мадам Максим. У фонтана. Они разговаривали. — О чём? — Гермиона чуть подалась вперёд. — Мы хотели уйти, честно, — вставил Гарри, — но с другой стороны вдруг появилась Флёр Делакур со своим партнёром, и Рон… — Я не собирался с ней разговаривать! — сразу вскинулся Рон. — После того как… в общем, просто не хотелось пересекаться. Мы с Гарри спрятались за каким-то кустом. — Это всё звучит ужасно по-детски, — вздохнула Гермиона, но, судя по всему, они были искренни. — Неважно. Суть в том, что Хагрид рассказывал мадам Максим, что он… наполовину великан, — сказал Гарри. Гермиона нахмурилась. Она знала, как чувствителен Хагрид. Ещё с первого курса он всегда избегал разговоров о семье. — Максим сказала, что это бред, — продолжил Гарри. — Сказала, что она, дескать, «просто крупная». А Хагрид… ну, он вроде как не поверил. Или сделал вид. — И ты думаешь, она тоже великанша? — спросила Гермиона. — Ну а кто ещё может быть такой высокой? — пожал плечами Рон. — Хотя, если честно, она пугающая. С такой я бы в шахматы не сел играть. Ни под каким предлогом. — И Хагрид не заметил вас? — Кажется, нет. Или сделал вид, что не заметил, — сказал Гарри. — Мы уже собрались идти обратно, как вдруг нас догнал Седрик. Помнишь, ты говорила, что надо открыть Золотое яйцо? Он сказал, что это нужно делать в ванной. Только не просто открыть, а… — В ванной? — переспросила Гермиона. — Да. В воде. Он сказал — опустить его в горячую воду и тогда открыть. Звук будет другой. Или… точнее, он сказал, что «услышишь, как надо». Не знаю, о чём речь, но решил, что это что-то важное. Гермиона кивнула, прокручивая в голове. Она всё ещё чувствовала тяжесть вечера — и танца, и взгляда, и меха, всё это не растворилось, а будто запечаталось внутри. Но Гарри говорил искренне, и его голос — спокойный, чуть хрипловатый от ночного воздуха — возвращал её в реальность. — Надо будет попробовать. Только не забудь взять у кого-нибудь доступ в ванную старост. Или у Седрика ключ выпросить, — сказала она, и Гарри смущённо хмыкнул. — Постараюсь выкрутиться. Ты, главное, с этим… Крамом… ты в порядке? — В порядке, — ответила Гермиона, не поднимая взгляда. — Всё уже позади. И в этот раз, пожалуй, она действительно так думала. Оставшиеся дни каникул пролетели будто вперемешку: страницы учебников сливались с шумом из зала общих собраний, письма с домашними заданиями от преподавателей перекрывались чьим-то смехом, криками, редкими вспышками праздничных конфет от Фреда и Джорджа. Гермиона, привычно заняв своё любимое место у окна с видом на покрытый инеем парк, старалась сосредоточиться на эссе для профессора Вектор, но мысли то и дело ускользали — на снег, на кроны деревьев, на ощущение под кожей, которое не имело названия. Крам время от времени пытался подходить, каждый раз с какой-то новой фразой, произнесённой на ломаном английском, или вовсе на болгарском. Он всё чаще улыбался ей, и всё чаще касался её руки чуть дольше, чем позволяли рамки — и каждый раз она чувствовала, как за её спиной будто напрягается воздух. Флёр же, похоже, решила, что Гермиона нуждается в женской поддержке. Или, быть может, в чём-то большем. Француженка с лёгкостью пересаживалась к ней за стол, позволяла себе чуть больше прикосновений, чем было принято, и каждый раз говорила с этим мягким, тягучим акцентом, словно растягивая слова: — Ты была трэ золи на балу. Я даже немного… как бы сказать… жаль, что танцевала не с тобой, ма шери. Гермиона краснела до ушей, отводила взгляд, не зная, как реагировать. Всё это было не просто ново — это было неловко, сбивало дыхание. То, что чувствовала она сама, не походило на обычное восхищение. Её смущала не только Флёр, но и то, как часто в эти моменты рядом оказывалась профессор Лестрейндж. Та будто возникала из воздуха: рядом, в дверном проёме, за углом коридора, на лестнице, ведущей в библиотеку. Её появление всегда сопровождалось холодной, меткой фразой, сказанной с ледяной вежливостью: — Я полагала, мадемуазель Делакур понимает, что в коридорах школы запрещены все формы физической привязанности. Особенно на виду у младших курсов. Флёр хмурилась, отпускала руку Гермионы, но не отступала: — Простите, мадам Лестрейндж, но я всего лишь утешала подругу. Разве в этом теперь тоже видят угрозу? А Гермиона стояла между ними, будто натянутая струна, чувствуя одновременно смущение, неловкость и что-то другое — странное ощущение под кожей, которое не проходило. После начала семестра всё снова закрутилось: новые темы, задания, собрания, занятия с магическими существами. На первом же уроке Ухода за магическими существами их встретила профессор Граббли-Дёрг. Гермиона с трудом подавила восклицание — вместо Хагрида, с его шерстяными перчатками и голосом, срывающимся от волнения, она увидела сухую, острую, как жало осы, женщину, мгновенно начавшую объяснять материал, не оставив времени даже на вопросы. Гарри переглянулся с Роном, потом с Гермионой, и всё трое подошли к профессору. — Простите, — осторожно начал Гарри, — но мы хотели бы знать… Хагрид… он… с ним всё в порядке? — Господин Хагрид временно отстранён от преподавания, — ответила Граббли-Дёрг, не поднимая взгляда от списка присутствующих. — Прошу сесть, мы начнём с единорогов. Дальше всё пошло как в тумане. Единороги, как оказалось, охотнее подходили к девочкам, и Гермиона, стоя на краю поляны, гладила шею светлого, как звёздная пыль, создания, но не могла отделаться от мыслей о Хагриде. Пока она держала кормушку, к ней подошёл Гарри, нахмуренный. — Малфой только что сказал, что Хагрид — полувеликан, — шепнул он. — И что об этом теперь все знают. Он показал статью Скитер. Она взяла интервью у слизеринцев. Пишет, будто он опасен. Что он… что он не должен работать с детьми. Гермиона побледнела. Она знала, что Рита Скитер — не просто сплетница, а настоящая хищница, но это… — Она использовала праздник. Подкараулила в самый уязвимый момент, — тихо сказала она. — Ненавижу, когда так делают. Когда вытаскивают чужую боль и делают из неё сенсацию. Вечером, не дожидаясь перемен, троица отправилась к Хагриду. Свет в его хижине горел, но никто не отвечал на стук. Гермиона постояла у двери дольше всех, как будто могла взглядом заставить её открыться. В течение следующей недели Хагрид так и не появился на уроках. Когда в середине января Хогсмид вновь засиял огнями и дымом труб, словно сказочная деревня из старого гоблинского календаря. Гермиона не хотела идти, напоминала Гарри про золотое яйцо, но он отмахнулся. — Просто немного развеяться, — сказал он. — Я не могу думать, если не выдохну хоть раз. Они шли по заснеженной улице, заходили в лавки, искали глазами знакомые лица. «Три метлы» встретили их теплом и густым запахом сливочного пива. Они только уселись за стол, как к ним подошёл Людо Бэгмен, быстро отделавшись от гоблинов, с которыми явно не хотел иметь дела. — Гарри! Гарри, мой мальчик, на пару слов, — сказал он, увлекая Поттера в сторону. Гермиона мельком посмотрела, как он что-то быстро говорит, жестикулируя, потом Гарри качает головой и возвращается. — Он предлагал помощь, — коротко сказал Гарри. — С яйцом. Я отказался. — Правильно, — сказала Гермиона. — Это должно быть твоим достижением. Это ведь турнир, а не спектакль. Они уже собирались допить напитки и выйти, как в паб вошла Рита Скитер — в мехах, с зелёными ногтями и вечной ухмылкой. За ней семенила женщина с фотоаппаратом. — Какое совпадение! — сказала Рита, заметив их. — Герои турнира. Один — таинственный, другой — молчаливый, и третья — лучшая подруга мальчика, который выжил. Как трогательно. — Вы — позор журналистики, — сказал Гарри, резко вставая. — Вы уничтожаете людей, Рита. Не льёте грязь. — Всё, что я пишу, — правда, — промурлыкала Скитер. — Просто общество предпочитает не видеть правду. А ваш Хагрид — опасен, и вы это знаете. — Хватит! Голос Гермионы разрезал гул паба. Все замолчали. Она встала, сжав кулаки. — Вы лжёте. Вы используете страхи и слабости, чтобы делать себе имя. Вы трусиха. — Гермиона, — осторожно сказал Рон. — Нет, хватит. Пошли. Сейчас же. Они вышли вон, и Гермиона шагала так быстро, что Гарри и Рону пришлось догонять. Она не говорила ни слова, пока не остановилась у двери хижины. Постучала. Молчание. Постучала ещё раз — и только тогда дверь приоткрылась. На пороге стоял Дамблдор. — Мисс Грейнджер, мистер Поттер, мистер Уизли. Вы очень вовремя. Я тоже пытался его убедить. Хагрид стоял в тени, лицо его было серым, как зола, а глаза красными. Но когда Гермиона заговорила — спокойно, уверенно, прямо, — он чуть дрогнул. Дамблдор сказал, что не примет отставку. А Гермиона — что доверяет. Что верит. Что всегда будет. Хагрид посмотрел на них, как на свет в темноте, и прошептал: — Спасибо вам. Я… я просто… Он не договорил. Вместо этого достал с полки старую фотокарточку. Маленький Хагрид на ней сидел рядом с отцом, оба улыбались. — Он был хорошим человеком, — сказал Хагрид. — Он верил, что добро — это не в крови. А в поступках. Под конец, будто для того, чтобы вернуться к привычному разговору, он взглянул на Гарри и спросил: — А как там с яйцом-то, а? Уж нашёл, что там внутри? — Конечно, — ответил Гарри, глядя прямо. — Всё прекрасно. Гермиона ничего не сказала. Но почувствовала, как у неё внутри стало чуть теплее. Весь же следующий месяц она была поглощена мыслями о том, как помочь Гарри разгадать загадку золотого яйца, и практически не обращала внимания на происходящее вокруг. Даже постоянные стычки Рона и Крама, которые теперь старались избегать друг друга в коридорах Хогвартса, не особенно задевали её. Впрочем, что-то всё же продолжало сбивать её с толку. Гермиона никак не могла забыть той странной ночи после бала, этого тихого танца во дворе замка, когда её сознание, словно зачарованное, тянулось к образу холодной, опасной Лестрейндж. С того дня Гермиона ловила себя на том, что взгляд сам ищет высокую фигуру в чёрном корсетном платье, что дыхание учащается, стоило ей почувствовать знакомый аромат кардамона, бергамота и кожи. Она отчаянно не хотела думать об этом, боялась признать себе хоть что-то подобное, но эти мысли приходили против её воли, наполняя сердце тревогой и странной, пугавшей её теплотой. Время неумолимо бежало вперёд, и однажды ночью Гарри наконец решился последовать совету Седрика Диггори и отправился в ванную комнату старост, чтобы раскрыть тайну яйца. Утром Гермиона узнала от друга обо всём, что произошло той ночью: и о странной подсказке, и о внезапном появлении Плаксы Миртл, и о ещё более загадочном происшествии — имени Барти Крауча, которое появилось на Карте Мародёров. Это сильно удивило её, но времени задумываться не оставалось — впереди было второе испытание Турнира Трёх Волшебников. Они с Роном целыми днями проводили время в библиотеке, перебирая толстые старинные книги, выискивая хоть какой-нибудь способ помочь Гарри провести под водой целый час. Гермиона перелистала почти весь раздел по трансфигурации и заклинаниям, но так ничего полезного и не нашла. Чем ближе подходило испытание, тем сильнее было её беспокойство. Вечером перед вторым заданием Гермиона вновь была в библиотеке с Гарри и Роном, когда неожиданно дверь открылась, и в помещение вошла профессор МакГонагалл. Строго взглянув поверх очков, она сказала, что Рону и Гермионе необходимо пройти с ней прямо сейчас. Гермиона встревоженно посмотрела на Гарри, но профессор заверила её, что ничего страшного не происходит, хотя её выражение лица при этом оставалось крайне серьёзным. Они молча последовала за профессором по длинным коридорам замка, всё пытаясь понять, что же такого важного могло произойти в поздний час. Их привели в кабинет директора, где уже стояла Чжоу Чанг. Рядом с ней беспокойно переминалась маленькая девочка с серебристыми волосами — сестрёнка Флёр Делакур. Дамблдор спокойно объяснил, что они избраны чем-то самым дорогим для участников турнира, и должны будут стать пленниками во втором испытании. Всё, что требовалось от них — выпить зелье сна, после чего они очнутся уже после испытания. Гермиона хотела было возразить, но добрые глаза Дамблдора остановили её протест на полуслове. Она молча кивнула и приняла протянутую чашу. Когда Гермиона открыла глаза, то была уже на поверхности Чёрного озера. Её лёгкие жадно хватали холодный воздух, и сердце сильно билось. Виктор, уже принявший привычный облик, осторожно придерживал её за плечо, и его глаза были полны беспокойства. Совсем рядом мокрый Рон громко ругался, возмущаясь поступком Гарри, который, по его словам, совершенно напрасно решил спасать сразу всех пленников. Гермиона с облегчением заметила, как у берега был сам Гарри вместе с маленькой девочкой, сестрой Флёр. Француженка, уже стоявшая на берегу, подбежала к ним и, плача от счастья, стала благодарить Гарри и целовать его в обе щеки. Гермиона невольно улыбнулась, хотя в груди странно сжалось от того, что именно Флёр сейчас была рядом с Гарри, и её благодарность выглядела настолько искренней и трогательной. Вечером в общей гостиной Гриффиндора все только и говорили о героическом поступке Гарри, который вопреки условиям соревнования остался под водой и пытался спасти всех пленников. Гермиона сидела рядом с камином и смотрела на огонь, стараясь согреться после ледяных вод озера, когда в гостиную вошли близнецы Уизли и начали весело дразнить Гарри, подшучивая над его героизмом и «спасением прекрасной француженки». Гермиона закатила глаза и хотела было подняться наверх в спальню, когда её взгляд случайно скользнул за окно, и сердце снова резко забилось — она увидела, как по замковому двору проходит профессор Лестрейндж. Высокая, стройная фигура в чёрном корсетном платье двигалась неторопливо и элегантно, словно эта женщина всегда точно знала, куда именно направляется. Гермиона замерла, ощущая, как румянец заливает щёки, хотя профессор даже не смотрела в её сторону. — Гермиона? Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Рон, заметив, как она вдруг застыла у окна. — Да… Всё хорошо, — ответила она негромко, быстро отводя взгляд. Рон пожал плечами, явно не понимая, что происходит, и вернулся к обсуждению соревнования с Гарри и близнецами. Гермиона же глубоко вздохнула и молча поднялась по лестнице в спальню, ощущая, как сердце стучит всё сильнее с каждым шагом. Внутри было какое-то тревожное ожидание, непонятное и пугающее, но она не хотела признать даже себе, от чего именно ей было так не по себе. Гермиона знала только одно — теперь игнорировать собственные чувства ей становилось всё труднее, а профессор Лестрейндж, так часто появляющаяся в её мыслях, была для неё самой большой загадкой из всех, которые когда-либо встречались на её пути.

***

Беллатрикс с лёгким раздражением провела пальцами по пергаментам — почерки шестикурсников были один нелепее другого. Кто-то умудрился перепутать классификацию проклятий с бытовыми заклятиями, кто-то привёл в пример заклинание «Империус» как «актуальную тактику ведения переговоров». Она подняла одну бровь, откладывая особенно абсурдный свиток в сторону, и потянулась за чернильницей, когда щелчок двери заставил её резко повернуть голову. Каркаров вошёл без стука, как будто кабинет принадлежал ему. Он закрыл за собой дверь с той самой подчеркнутой мягкостью, с какой вёл свои разговоры, и при этом выглядел так, словно пришёл не по делу, а из прихоти. Снежно-серебристые меха его мантии чуть шуршали при каждом движении. Он усмехнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла — только тонкая насмешка, слишком гладкая, чтобы быть случайной. — Белла, Белла… — протянул он, как будто обращался к старой подруге. — Скажи мне, как это тебе удалось? Неужели ты действительно… предала Лорда? Беллатрикс медленно положила перо, села ровно, скрестила пальцы на столе и сдержанно посмотрела на него, будто взвешивая, стоит ли вообще отвечать. Взгляд у неё был тяжёлый, без малейшей улыбки. — Какая жалость, что ты не научился стучаться, Игорь. Но ты ведь никогда не умел держать дистанцию, не так ли? — Не изворачивайся, — Каркаров шагнул ближе, глаза его сверкнули. — Ты чувствуешь, да? Метка. Она пульсирует. Он возвращается. Или хочешь сказать, ты этого не замечаешь? Беллатрикс молча встала, медленно, как хищник, не теряя его из виду. Свет от свечей мерцал на чёрной ткани её платья, на лакированной коже перчаток. Она подошла к полке и, будто между прочим, провела пальцем по корешку книги, не глядя на него. — Я в курсе. Как и в курсе, что ты сдал полдюжины сторонников, чтобы тебя выпустили из Азкабана. И как тебе удалось дослужиться до директора Дурмстранга — это загадка, достойная Отдела Тайн. Жаль, что смотреть на это зрелище тошно. Каркаров чуть вздрогнул — не от слов, а от того, как они были произнесены. Без гнева. Без насмешки. Просто как факт. — Ты говоришь так, будто сама не предавала, — прошипел он, подходя ближе. — Или мне напомнить, кто сдал в Азкабан собственного мужа и его брата? Кто ползал перед Дамблдором, вымаливая прощение? На коленях стояла, Беллатрикс? Она обернулась к нему резко, но не вспыхнула — наоборот, в глазах появилась холодная усмешка. — Не испытывай моё терпение, Игорь. Я всё ещё могу испепелить тебя, даже не используя Круцио. Он отступил на шаг, поникнув, но сразу попытался восстановить тонкую вуаль любезности. — Ах, да-да. Твоё любимое непростительное. Кто бы забыл, — проворковал он, хотя голос дрогнул. — Помню, помню, как ты его любила. Ты всегда выбирала боль. Беллатрикс сделала шаг вперёд. Желваки заиграли на скулах, и глаза — холодные, чёрные, как обсидиан — впились в него. Палочка появилась в её руке прежде, чем он успел отреагировать, и в следующее мгновение холодный кончик коснулся его шеи. Она стояла так близко, что он чувствовал аромат её духов — острый, как шепот яда: шафран, кардамон, чёрный перец, мускус. Ни капли женственности, ни намёка на мягкость — только огонь, замешанный на стальных нервах. — Если ты ещё раз придёшь ко мне с такими разговорами, — прошептала она, и голос её стал ниже обычного, почти бархатным. — Поверь, я сделаю так, чтобы твой язык больше никогда не пошевелился. И да, Игорь, я вполне способна сделать это без магии. Не переживай, никто и не подумает на меня. Ведь я помогаю Золотому Трио. Мальчику, который выжил. Грязнокровке. Вся из себя такая прощённая. Такая послушная. Такая ценная для Дамблдора. Она склонила голову чуть набок и выдохнула совсем близко, так, чтобы её слова точно проникли в самое нутро. — Но ты знаешь, что я не забыла. Я помню, как заставить человека визжать, как свинью. И ты помнишь это тоже. Так что иди. Пока у тебя ещё есть голос. Каркаров сглотнул. Еле заметно. Но Беллатрикс видела это. Как и капельку пота, выступившую у него у виска. Он отступил на шаг, потом на второй, и попытался вернуть себе достоинство — выпрямил спину, провёл рукой по меху мантии. Но глаза избегали её взгляда. — Мы же на одной стороне, Белла, — пробормотал он, отступая к двери. — Так или иначе… всегда были. — Ошибаешься, — сказала она, поворачиваясь обратно к столу, как будто разговор уже закончился. Он замер у порога, явно желая ответить, но передумал. Открыл дверь, сделал шаг наружу и только затем, уже почти исчезнув за косяком, бросил через плечо: — Осторожней с тем, кто станет побеждать, Беллатрикс. Иногда проигрывают даже те, кто считает себя умнее всех. Она не ответила. Лишь скользнула пальцами по столу и забрала перо, как будто ничего не произошло. Снаружи коридор снова наполнился тишиной. А в кабинете пахло ещё ярче: кожей, пеплом, сожжённым апельсином и чем-то, что даже чуткий нюх не решился бы распознать. Беллатрикс медленно вышла из кабинета и зашагала по тёмному коридору, не торопясь, с лёгким изгибом плеч, как будто не шла — а плыла сквозь тишину Хогвартса, стараясь не дышать лишний раз этим затхлым, школьным воздухом, пахнущим пылью, пергаментом и подростковыми страхами. Её запах — острый, хищный — гнался за ней, как предупреждение. Она свернула за угол и вскоре остановилась у нужной двери. Постучала один раз, коротко, и сразу вошла, не дожидаясь приглашения. Кабинет, отведённый для Грюма, был тёмным, захламлённым и отчасти казался декорацией: свёрнутые карты, стопки книг, несколько сломанных перьев, потемневшие кости на подносе и две баночки с веществом, которое едва ли можно было безопасно держать без защитных чар. В дальнем углу, спиной к ней, сидел мужчина. Он поднялся и повернулся, опираясь на ногу — хромая, будто по привычке. Глаз вращался, светился, следил за ней. Второй, нормальный, сузился, вчитался в неё с напряжённой, тяжёлой насторожённостью. — Ну наконец-то ты соизволила уделить мне время, Белла, — голос был раздражённым, с лёгким рычанием, но знакомым. Она не ответила сразу, только прикрыла за собой дверь и окинула кабинет ленивым взглядом. — Тебе стоило бы быть осторожнее, Барти, — проговорила она спокойно. — Привычка слишком вживаться в роль может обернуться тем, что ты начнёшь верить в собственную легенду. Он усмехнулся, криво, с нажимом. Двинул палочкой, наложив заглушающие чары, и подошёл к столу. Достав пергамент, он развернул его с раздражением, бросил на край стола так, чтобы она могла видеть. — Ты должна была сказать мне, что у Поттера есть эта… грёбаная карта. Зачарованная. Она видит всё, Беллатрикс. Меня могли раскрыть! Она подошла ближе, склонилась над картой, хмыкнула. — Ну, не раскрыли же, — сказала она, изучая тонкие линии ходов и имена. — И, к слову, я и сама не знала. Думаешь, мне нравится, что у троицы под рукой такой инструмент? Её взгляд замедлился. Она водила пальцем по карте, наблюдая за движением фигур. «Грейнджер» приближалась к библиотеке. «Поттер» и «Крам» — возле леса. Но то, что она заметила через мгновение, заставило её резко замереть. Она нахмурилась. Отчётливые буквы, которых не могло быть на этом пергаменте: «Бартемиус Крауч». Беллатрикс стиснула челюсть, злобно зашипела: — Какого Мерлина, Барти?! Что он тут делает? Крауч, всё ещё в облике Грюма, подошёл ближе. Брови сошлись на переносице, когда он увидел имя. — Он… он должен быть дома. Под Империусом. Хвост лично накладывал заклятие, всё было под контролем… — Очевидно, не всё, — отрезала Беллатрикс, вскидывая голову. — Это твоя оплошность. Тебе и исправлять. Найди его. Убей. Избавься от тела. Сделай так, чтобы он исчез. Барти резко выпрямился. — Не смей приказывать мне, Лестрейндж, — прошипел он. — Я не твой слуга. Я работаю на Лорда не меньше тебя. Она вскинула палочку — движение было стремительным, отточенным, как выпад на дуэли. Барти зеркально повторил её — и на долю секунды в воздухе повисло напряжение, плотное, как магия перед ударом. Оба смотрели друг другу в глаза. И оба знали, что будут молчать, если придётся. — Аккуратнее, Крауч, — прошептала Беллатрикс. — Я могу тебя раскрыть. Одной фразой. Одним взглядом. Я сама всё сделаю для Лорда, если ты будешь настолько бесполезен. Он побледнел, но не отступил. Несколько секунд в комнате стояла ледяная тишина. Наконец он, сжав зубы, отступил первым. Схватил карту, свернул резко, грубо, как будто хотел порвать её. — Думаешь, ты одна что-то значишь? Думаешь, ты незаменима? — буркнул он, проходя мимо. — Смотри, как бы не переоценила себя, Белла. — А ты не недооценивай меня, — ответила она хладнокровно, не двигаясь с места. Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с верхней полки слетела какая-то банка, покатившись в сторону стола. Беллатрикс не пошевелилась. Несколько мгновений она стояла в тишине, потом медленно вдохнула. В воздухе всё ещё висел запах пепла и чего-то ртутного — как от алхимических испарений. Она закрыла глаза, стиснула пальцы на палочке. Всё слишком близко. Всё слишком шатко. И всё — слишком вовремя. Она подошла к окну, чуть приоткрыла ставни. На дворе сгущались сумерки, и луна была почти полной. Ночь будет беспокойной. Через пару минут она пошла обратно по коридорам, всё так же ровно, будто её вовсе не касался недавний разговор, но в её мыслях витало напряжение, собранное в чёткий клубок, который она медленно, по ниточке, разматывала на ходу. Казалось, что воздух сам отступал перед ней — кто-то из учеников мельком выглянул из-за поворота и тут же исчез, будто и не было. Она не обращала внимания. Сейчас всё происходящее было важнее даже самого Хогвартса, важнее вечерней тишины, которая накатывала на замок вместе с тенью от холмов. Она вошла в свои покои, не зажигая света, и прикрыла за собой дверь. В помещении пахло её духами, древесиной, старыми книгами, и в этом запахе, как в подкладке её мантии, жила вся её власть — утончённая, но не терпящая ни вопросов, ни колебаний. Беллатрикс сбросила перчатки, провела рукой по гладкой спинке кресла и села, вытянув ноги. Огонь в камине не горел, и единственным светом был бледный отсвет луны на полу. Она не нуждалась в большем, чтобы думать. Это был хороший ход. Один из лучших за последние два года. Она сама предложила Дамблдору пригласить Аластора Грюма. Старый параноик, бывший аврор, без глаза и почти без здравого смысла — именно такой, каким запомнило его Министерство. Кандидатура, которая идеально подходила на роль «обеспечивающего безопасность» куратора. Она объяснила это с почти жалостью: в мире, полном подозрений, даже Хогвартсу стоит показательно заботиться о детях. Особенно во время Турнира Трёх Волшебников. И Дамблдор, разумеется, кивнул, будто сам додумался. Конечно, никто не знал, что Грюм, которого привели в замок, был уже давно в сундуке — под Империусом, опутанный чарами, как рыба в сети. Барти проделал тщательную работу: неделями наблюдал за настоящим, изучал его жестикуляцию, повадки, речь, даже приступы гнева. Он собрал образ до последней морщины и, благодаря Оборотному зелью, смог вжиться настолько, что даже Альбус ничего не заподозрил. У него под рукой настоящий Аластор с волосами и чёткий график приёмов. Он даже накладывал на себя старые раны, чтобы хромота не выглядела подделкой. И всё это — по её рекомендации. Беллатрикс вытянула из ящика миниатюрный флакон с зельем успокоения — не для себя. Она редко пользовалась такими средствами. Скорее, держала на случай, если кто-то из учеников доведёт себя до истерики в дуэльном клубе или укусит собственный язык от страха перед демонстрацией заклятий. Она покрутила флакон в пальцах, как будто в нём был ответ на вопрос, который не давал ей покоя. Барти справлялся. Почти идеально. Почти. Но теперь — эта карта. Эти имена. Это появление отца. Бартемиус Крауч-старший был слабым местом всей конструкции. Слишком много чувств, слишком мало дисциплины. Если он пришёл в замок — сам, без вызова — значит, либо заклятие дало сбой, либо он освободился. В любом случае это могло сорвать весь план. Её план. Беллатрикс встала, прошла к столику у окна, отодвинула плотную штору. Озеро отражало луну, и его поверхность дрожала от лёгкого ветра. Она поднесла палец к стеклу, начертила кончиком ногтя символ, который означал в архаичной системе рун «смещение». Иногда даже такие вещи были полезны для концентрации. Если всё пойдёт не так, как нужно, ей придётся вмешаться. Аккуратно. Быстро. Без ошибок. Ей не нравилась идея избавляться от Крауча-старшего — слишком много шума. Но если выбора не будет — Барти сделает это. Или она. Главное — не дать Поттеру упустить нить. Она уже почти подведена к чаше. Остался один рывок. И после мальчик исчезнет. А Турнир закончит то, что начали годы назад. И тогда всё начнёт двигаться. Беллатрикс вернулась к креслу, достала из внутреннего кармана мантии узкий пергамент. Список. Гермиона Грейнджер стояла там первой строчкой. Не потому, что была важнее Поттера. Не потому, что опаснее. А потому что, в отличие от всех остальных, она не просто слушала. Она понимала. И Беллатрикс, несмотря на осторожность, чувствовала — девочка начала догадываться. Она читала слишком много. Смотрела слишком глубоко. И ходила слишком тихо, как будто знала, где лучше не ступать. Это не раздражало. Это вызывало интерес. Беллатрикс провела кончиком пера по её фамилии. Поттер, Уизли, Крам, Диггори. Все были просто звеньями. Только она была узлом. Кто бы мог подумать, что грязнокровка с четверого курса, та, кого в начале можно было сломать одним словом, теперь стала единственной, с кем приходилось играть в полную силу. И вот это было по-настоящему интересно. Она отложила перо, провела пальцами по сгибу пергамента, разглаживая его, словно могла стереть то, что на нём уже было написано. Её фамилия выделялась особенно. «Грейнджер». Чернила впитались чуть глубже, чем у других. Не от нажима — от смысла. Беллатрикс встала и подошла к секретеру. Выдвинула нижний ящик, достала письма, перевязанных тёмно-зелёной лентой. Пергамент был добротным, чернила — насыщенными, а почерк — чётким, аккуратным, всё ещё узнаваемым. Письма от Андромеды. Когда-то они приходили реже, сейчас — чаще. Тон становился всё холоднее, но от этого — всё честнее. Беллатрикс вернулась к креслу и села, разрезав верхнее письмо. Прочла бегло, без выражения. Андромеда писала, что Дамблдор призывает старых союзников. Что Сириус, наконец, полностью присоединился. Что они следят за каждым движением вокруг школы. Что Поттер стал чем-то вроде маркера: если он в опасности — значит, всё на грани. И добавляла в конце: надеюсь, ты и правда на нашей стороне. Если нет — я убью тебя самолично. Беллатрикс хмыкнула. Письма были одновременно обидчивыми и исповедальными. Как это всегда бывало с Дромедой. Как будто она всё ещё пыталась вернуть ту сестру. Ту, которой она была когда-то, в юности, в стенах Хогвартса, когда они вдвоём выскальзывали на кухню по ночам, чтобы утащить мёд с корицей. Когда они обсуждали книги, дразнили Нарциссу, выдумывали заклинания — и, казалось, не могли разойтись даже на ночь. Тогда между ними не было ни политики, ни крови, ни лояльности. Только сестринство. Она помнила, как дрогнул голос матери, когда та впервые сказала, что Андромеда встречается с грязнокровкой. Как отец сжал губы, молча, будто не знал, кого винить. Помнила, как сама, не сказав ни слова, отодвинула чашку и вышла из-за стола. Не вернулась. Ни в тот вечер, ни в день свадьбы Дромеды, ни позже, когда родилась девочка, когда письмо с приглашением так и не было открыто. И всё равно скучала. Так глупо и глубоко, что иногда это начинало злить. Она скучала по уму Андромеды, по язвительности, по тому, как они понимали друг друга с полувзгляда. Даже с Нарциссой ей не удавалось достичь такого взаимопонимания, хотя та и была мягче, преданнее, роднее в глазах семьи. Но между ними всегда лежала безмолвная грань: Нарцисса была младше, Нарцисса ждала, пока её позовут, а Андромеда всегда шла рядом, иногда вперёд. Вот и плата. И теперь они обменивались письмами — редкими, холодными, аккуратно взвешенными. В каждом строка, как выстрел. В каждом — попытка понять, или прощупать. В каждом — тонкий след чего-то, что ни одна из них не произносила вслух. Беллатрикс перечитала последнюю строчку. Написано было быстро, неровно, почти как в детстве, когда Андромеда злилась: Сириус по-прежнему считает, что ты просто вжилась в роль. Он просил передать, что не верит ни одному твоему слову. И что, если ты ошибёшься — он сам тебя остановит. Она прищурилась. Сириус. Этот шумный, самоуверенный мальчишка, который считал себя исключением из рода. Всегда в борьбе. Всегда в оппозиции. Он был из тех, кто сжигает портреты, а не спорит. Он не верил в компромисс. Впрочем, в этом они с ним были похожи. И, пожалуй, именно это делало его особенно опасным. Беллатрикс встала. Бросила письмо в огонь. Пергамент вспыхнул, загнулся, сжался в клубок пепла и рассыпался. Она наблюдала за тем, как исчезает подпись — ровная, привычная, будто выведенная на школьной доске рукой лучшей ученицы факультета. Как будто и не было у неё сестры. Как будто и не было дома. Она подошла к зеркалу у комода, поправила ворот платья, скользнула пальцами по прядям. Глаза отражались без искажений — холодные, внимательные. В них не было усталости. Ни капли сомнений. И всё же, где-то под кожей — где-то на границе дыхания — жила мысль: что, если они правы? Что, если это и есть самое слабое звено? Она отступила от зеркала, взяла бокал с виски — палёный апельсин оставлял горечь на губах, чили пробирал до самого нутра. Алкоголь не был слабостью. Это было напоминание. О вкусе власти. О боли. О выборе. Она села за письменный стол, достала новый пергамент. Поднесла перо. Написала: Мадам Помфри, мне потребуется дополнительный набор зелий для заклинательных практик с шестым курсом. Особенно — противосудорожные. Подписалась официально. Хогвартс требовал ритуала. Всё должно быть — как будто в порядке. Только это и удерживало от краха. Каждое письмо. Каждый шаг. Каждый взгляд. Всё должно быть именно как будто. Потому что если кто-то один увидит — если дрогнет голос, если оступится мысль — рухнет всё. И всё-таки она снова подняла взгляд на зеркало. И сказала себе почти шепотом, беззвучно, как бы только мысленно: «Ты всё ещё скучаешь, Белла. Но скучать — не значит прощать». Беллатрикс отложила перо, стряхнула каплю чернил с кончика и беззвучно вздохнула. Она поднялась, отодвинула стул и подошла к камину. Беллатрикс не произнесла ни слова. Просто взмахнула палочкой — коротко, точно, как делают хирурги, вскрывающие золотой спинной замок на чем-то, что требует полного молчания. Заклятие беззвучно сбросило с портрета чары немоты. Почти сразу — как будто ждала этого, как будто каждую ночь подслушивала за кожаной гранью тишины — Вальбурга приподняла подбородок, и её голос зазвучал резко, раздражённо, будто соскобленный с задника старого граммофона: — Наконец-то. Я уж думала, ты разучилась колдовать. Или решила, что моё мнение теперь не нужно? Беллатрикс хмыкнула, не поворачиваясь. — Иногда мне нужна тишина, а не визг. Уверена, ты знаешь, как сложно бывает думать под твои воспоминания о чистке фамильного сервиза. — Не прикидывайся, — усмехнулась Вальбурга. — Ты же не думаешь всерьёз, что мне интересны тарелки. Или разговоры о манерности. Я вижу, как ты на неё смотришь, Белла. И я слышу, как ты не говоришь её имя. Беллатрикс подошла ближе к портрету. Лицо её оставалось без выражения, но в глазах появилась едва заметная отстранённость — как у шахматиста, обдумывающего следующую партию ещё до того, как закончена предыдущая. — Она удобна. Доступна. Она — трещина в их броне. Это всё, что тебе нужно знать. — Трещина с карими глазами и сложным характером? — Вальбурга прищурилась. — Не будь глупой, Белла. Я ведь была рядом, когда ты вернулась после бала. Вся такая, как будто ничего не случилось. Только руки дрожали, когда ты снимала корсет. Я помню, как ты в тот вечер сказала, что танцевала с ней. Сама. По собственной инициативе. Ты думаешь, я не заметила, как тебе понравилось? Беллатрикс нахмурилась. Не грубо, не резко — как будто в голове пересчитала всё, что действительно сказала тогда вслух. — Много ли ты знаешь, тётя. — Тебя — достаточно, — спокойно ответила Вальбурга. — Чтобы понимать, когда кто-то становится тебе интересен не просто как субъект. Я знаю, на что ты способна ради дела. И знаю, где у тебя слабости. Особенно если они — с умными глазами и странной гордостью, которая тебе напоминает… себя. Беллатрикс резко отвернулась, будто в воздухе стало слишком душно. Подошла к бокалу, который ещё не успела опустошить, сделала глоток и, не оборачиваясь, сказала почти устало: — Осторожнее с формулировками. Она — грязнокровка. И малолетка. Ни о каких чувствах не может быть и речи. — А кто здесь говорит о чувствах? — усмехнулась Вальбурга. — Я говорю о симпатии. О склонности. О любопытстве, которое перерастает в фиксацию. Ты думаешь, я не замечаю, что ты стала дольше задерживаться в Большом зале, когда она там сидит? Или что проверку заданий ты начинаешь не с фамилий на букву «А», как всегда, а с «Г»? Беллатрикс посмотрела на неё через плечо — медленно, как будто пыталась просчитать, стоит ли говорить правду. — Кстати. Ты была права. В прошлом году. Грейнджер действительно тянет к девочкам. Поддалась влиянию вейлы на Чемпионате. И крутится рядом с Делакур, особенно когда та флиртует. И грязнокровка не возражает. Вальбурга рассмеялась, хрипло и зло. — Я же говорила! А ты мне не верила. Как всегда — всё видишь, но не хочешь признать. Но знаешь, в чём разница между вами? Она пока не знает, что с ней происходит. А ты знаешь. И играешь на этом. Это, к слову, опасно. — Нет, — отрезала Беллатрикс. — Это эффективно. Ты сама учила меня, что воздействовать надо не на силу, а на сомнение. Что самое хрупкое — это вера в себя. А у неё эта вера уже трещит. Я её только подталкиваю. — Осторожнее, — сухо сказала Вальбурга. — Иногда мы не замечаем, как сами начинаем верить в собственные слова. Как за маской роли появляется лицо. Ты столько лет строишь из себя наставницу. Но она тебе не ученица. Она — переменная. А переменные могут превратиться в ошибки. — Она — не ошибка, — отрезала Беллатрикс. — Она — уязвимость. Уязвимость Поттера. А если придётся её использовать… ну, ты же знаешь, я никогда не брезговала грязной работой. Даже если работа… чуть более приятна, чем планировалось. — Фу. — Вальбурга скривилась. — Надеюсь, ты хотя бы не начинаешь строить иллюзий. У тебя есть цель. Есть план. Не дай своей извращённой симпатии всё испортить. Это грязнокровка, Белла. Грязь не становится золотом, если на неё надевают мантии. Беллатрикс посмотрела на неё с видом, в котором была почти скука. — А ты, тётя, всё та же. Видишь только родословные, забываешь, что интеллект, как и сила, — вещь вне фамилий. Я с ней вожусь не потому, что она чиста. А потому что она — ресурс. Гибкий. Я могу его согнуть. Могу направить. Или сломать. Но только я решаю, как. — И всё же… — Вальбурга прищурилась, — ты ей что-то оставляешь. Пространство. Возможность. Ты хочешь, чтобы она сама выбрала. А это уже не просто расчёт. Это азарт. Почти удовольствие. А от удовольствия до слабости — один шаг. Беллатрикс медленно подошла к портрету и скрестила руки на груди. — Если бы ты знала, как мало у меня осталось удовольствий, — сказала она тихо, — ты бы не осуждала. Я годами жила, делая вид, что верю в глупости Дамблдора. Я сдерживалась, когда рядом ходили дети тех, кто пытался уничтожить нас. Я говорила с Поттером, как с человеком. Это ли не жертва? И теперь ты хочешь, чтобы я не позволила себе даже наблюдать за тем, как трещит их идеал? — Я хочу, чтобы ты выжила, — неожиданно серьёзно произнесла Вальбурга. — Чтобы не сгорела, увлечённая одной… умной мордочкой. Потому что ты — последняя, кто ещё умеет думать на десять ходов вперёд. Если ты проиграешь — они победят. Вот и всё. Беллатрикс долго молчала. Потом подошла к окну, откинула штору и посмотрела на далекий склон холма, за которым начинались теплицы. Там был свет. Там что-то двигалось — возможно, поздние ученики, забывшие о времени. Она смотрела молча, и в этом взгляде было что-то неуловимо чужое. Будто пыталась понять, насколько далеко она может зайти, прежде чем начнёт проигрывать. — Она умна, — наконец сказала она. — Она наблюдает и чувствует. И если я ей позволю думать, что я — что-то большее, чем враг, — она пойдёт за этим. Не потому, что глупа, а потому что ищет кого-то, кто не предаст. А я не предаю. Я использую. И делаю это до конца. Вальбурга долго молчала. Потом — почти шёпотом: — Береги себя, Белла. Ты всё ещё Блэк. А Блэки всегда проигрывают, когда начинают чувствовать. Беллатрикс не ответила. Она стояла у окна, наблюдая, как тени расползаются по территории школы. В её голове уже выстраивалась следующая встреча. Следующий взгляд. Следующий вопрос, который она вложит в чужое сознание. Всё шло по плану. Пока. Она, не торопясь, закатала рукав платья, как будто каждое движение имело собственный вес. Ткань скользнула по предплечью, мягко затрепетала, обнажая бледную кожу, прохладную, почти мраморную. Чёрная метка — неяркая, почти выцветшая, как старый шрам, — выступала под кожей тонким, затаённым узором. Она не горела, не звала, но всё равно чувствовалась — как слабо пульсирующая боль где-то на границе телесного и магического. Беллатрикс провела по ней кончиком пальца, будто проверяла, осталась ли она на месте, будто наощупь вспоминала, где именно начинается преданность, а где заканчивается иллюзия контроля. Метку тянуло изнутри. Не навязчиво, не как призыв, а как память о клятве, данной не словом, а магией. Она не думала о ней каждую ночь. Но когда думала — знала, что Лорд жив. Где-то. Пусть без тела, пусть в промежутке между существованием и пустотой, но жив. И он вернётся. Не мог не вернуться. Не такая натура. Не такая воля. Вскинув голову, Беллатрикс бросила взгляд на камин, где пламя уже почти догорало, оставляя в углях медленно тлеющие кости сегодняшнего вечера. Тени на стенах вытягивались и дрожали, как будто сами не были уверены в своей форме. Комната пахла выветрившимся дымом, сургучом, кожей и терпкой амброй её парфюма. Бокал, оставшийся на подоконнике, был наполовину пуст — огненное виски с жжёным апельсином и каплей чили согревало ладони, но не мысли. Она медленно опустила рукав, снова накрыла запястье тканью, аккуратно поправила складки, будто всё, что только что происходило, было просто частью вечернего ритуала — ничем не отличающимся от расчесывания волос или проверки стальных костяных шпилек в причёске. И всё же в воздухе осталась нота чего-то несказанного. Не угрожающе-острого, не приторного. Скорее — предвкушающего. Как ощущение на грани: что-то приближается, и ты это знаешь. Не потому, что кто-то сказал. А потому что всё вокруг — каждый холодный шов в каменной кладке, каждый шорох в пустом коридоре — начинает вести себя так, будто ждёт. Беллатрикс взяла бокал, подошла к окну, посмотрела на тихий склон холма, за которым маячили остеклённые крыши теплиц. Ум её работал беззвучно, быстро, как отлаженный механизм: всё шло по плану. Грязнокровка всё глубже погружалась в зону влияния. Поттер продолжал играть в благородство, Уизли — сгорать от собственного недовольства. МакГонагалл ничего не замечала. Снейп был также на стороне Лорда и хорошо играл роль на стороне Дамблдора. Она решила не рассказывать ему о своей роли, все-таки он чем-то ее смущал. Самым интересным оставалась грязнокровка. Не потому, что была в чём-то уникальной. А потому что не сдавалась. Ни под нажимом, ни под давлением, ни под лестью. Это раздражало — и восхищало. Впрочем, Беллатрикс умела ждать. Особенно когда на кону было нечто большее, чем просто удовлетворение амбиций. Ей нужно было увидеть, как грязнокровка делает выбор. Настоящий. Не потому, что её подтолкнули. А потому что пришла к нему сама. Только тогда она станет действительно ценной. Только тогда её можно будет… использовать. Тени в комнате стали плотнее, ночь опустилась на замок с мягким гулом ветра за окнами. Беллатрикс выпила остатки виски, не торопясь. Горечь апельсиновой корки обожгла язык, перец отдал по нёбу едким жаром. Она прикрыла глаза. Метка под кожей снова отозвалась — слабее, чем раньше, но ощутимо. Ещё не зов. Но уже не молчание. Когда Он вернётся — всё начнётся заново. И на этот раз она не допустит ни одного сбоя. Ни одной ошибки. Ни одной слабости. Даже если этой слабостью будет кареглазая гриффиндорка с идеями в голове и с ранами, которые она пока не научилась прятать.

***

В воздухе стояла тягучая напряжённость, плотная, будто разлитый туман перед грозой, и Беллатрикс, сидя в кресле рядом с Дамблдором, ощущала эту плотность почти физически. Она держалась с безупречной сдержанностью, положив руки на подлокотники, спина — ровная, как лезвие, лицо — непроницаемое, будто вырезанное из полированного обсидиана. На ней было, как и всегда, строгое чёрное платье со слегка бархатистой отделкой, высокий ворот прикрывал ключицы, а длинные рукава плотно облегали запястья, скрывая всё, что не должно было быть увидено. Слева от неё директор что-то негромко обсуждал с мадам Максим, иногда кивая в сторону лабиринта, раскинувшегося на месте прежнего квиддичного поля. Высокие зелёные стены колыхались в лёгком вечернем ветре, как живые. Магия там была сильной — местами даже грубой, но Барти постарался. По её настоянию, кстати. Она умела убеждать, если это было нужно делу. Он всё ещё был хорошим мальчиком. Послушным. До определённого предела. Она слегка наклонила голову, делая вид, что прислушивается к разговору, но на самом деле продолжала наблюдать. Не за Кубком. Не за учениками, вошедшими в лабиринт. А за теми, кто остался. Грейнджер стояла чуть поодаль от платформы, где разместили судей. Беллатрикс уже давно знала, где будет искать её взгляд — почти на уровне третьего ряда, слева от Помоны Стебль. Взъерошенные волосы были собраны в низкий хвост, непослушные пряди выбивались на висках. Она что-то быстро и взволнованно говорила Уизли, и он, как обычно, хмурился, чесал затылок и не особо понимал. Беллатрикс прищурилась. Грейнджер была напряжена — настолько, что это чувствовалось даже отсюда, сквозь шум толпы и расстояние. Держалась за мантию, перехватывала ремешок сумки, закусывала губу. На лице напряжённое внимание. Не к испытанию. К Поттеру. К самой ситуации. Как и ожидалось. Беллатрикс скользнула взглядом по арене. Она не позволяла себе возбуждённого предвкушения, как в юности, когда Лорд собирался на первый открытый раунд с Советом. Сейчас — другое. Сейчас — шахматная доска. У чёрных — одно взвешенное движение. Беллатрикс не будет на кладбище. Не сможет ощутить, как воздух дрогнет от первой вспышки магии, когда Лорд восстанет в полном теле. Но она почувствует — по Метке. И если всё пойдёт по плану, Барти настроил портал, Поттер прикоснётся к Кубку, а дальше всё уже не её забота. Её задача — удерживать видимость, сохранять позиции и быть здесь, рядом с директором, когда метка вспыхнет. Она поправила перчатку, как будто в ней было неудобно, и снова позволила себе короткий взгляд на гриффиндорку. Та уже отстранилась от Уизли и теперь стояла с руками, скрещёнными на груди, уткнувшись взглядом в край лабиринта. Возможно, искала силуэт Поттера. Или просто думала. Грейнджер редко молчала без причины. — Непредсказуемое испытание, — тихо заметил Дамблдор, обернувшись к ней. — Но, полагаю, в этом и смысл. Испытания ведь редко бывают предсказуемыми по своей сути, не так ли? — Их сила в неожиданности, — спокойно ответила Беллатрикс, даже не поворачивая головы. — Как и у ошибок. Особенно если ошибка делает ход первой. Дамблдор чуть улыбнулся, но больше ничего не сказал. Он выглядел задумчивым, возможно, уставшим — усталость его всегда выдавали глаза. А у Беллатрикс сейчас были только расчёты. Если всё будет идти по плану, портал активируется ровно в момент, когда Поттер доберётся до центра. Если же кто-то другой подойдёт к Кубку — Крам, например, — то он получит импульс памяти, что сработает как блок. Всё должно было быть организовано так, чтобы только Поттер оказался в нужной точке. Она снова скользнула взглядом по толпе. МакГонагалл сидела на другом краю трибуны, с непроницаемым лицом и сжатыми губами, у неё на коленях лежала свернутая программа Турнира. Стебль и Флитвик обменивались какими-то замечаниями. Людо Бэгмен, как обычно, громко комментировал всё подряд, размахивая руками. Беллатрикс слушала его голос только краем уха, различая основные фразы: «Крам в восточной части», «Флёр движется вдоль внешней линии», «Поттер и Диггори разделились»… Пальцы Беллатрикс невольно сжались. Поттер внутри. Осталось ждать. Если всё пойдёт правильно — скоро всё изменится. Метка на её руке ещё была бледной, не болела, но в ней уже ощущалось что-то — лёгкая пульсация, не боль, не зуд, но будто крошечная нить в глубине кожи стала вибрировать. Не громко. Ещё нет. Но близко. Она отвела взгляд от толпы и снова задержалась на Грейнджер. Грязнокровка не пыталась скрыть тревоги. Беллатрикс видела, как та мяла край мантии в пальцах, как переминалась с ноги на ногу. По-хорошему, сейчас ей следовало бы идти в Большой зал — большинство младших курсов уже там, смотрят трансляцию через зеркальные проекции. Но она не уходила. Стояла у перил, чуть наклонившись вперёд. Слишком сосредоточена, слишком ярко реагирует на малейшее движение в лабиринте. Беллатрикс знала — это не просто волнение. Грейнджер уже чувствовала, что что-то не так. Она всегда чуяла трещины в логике. И сейчас, скорее всего, пыталась понять, почему всё внутри неё не даёт принять официальную версию происходящего. И именно поэтому её нельзя было терять. Ни как пешку. Ни как потенциальную фигуру другого порядка. Беллатрикс осторожно поднялась с кресла и, извинившись перед Дамблдором, шагнула вглубь платформы, сделав вид, будто идёт к техническому павильону. На деле — чтобы под другим углом наблюдать за трибунами. И за одной конкретной фигурой на них. Метка снова заколола. На этот раз ощутимее. Беллатрикс остановилась у одной из декоративных опор и незаметно коснулась запястья, будто поправляя манжет. Боль ещё не пришла, но она знала, как скоро это произойдёт. Если всё правильно. Если Лорд действительно восстал. Тогда через минуту — максимум две — метка нальётся цветом, как старое вино. И всё вернётся на круги своей власти. Она посмотрела на небо. Оно было ясным. Никаких знамений, никаких туч. Только тонкая грань между вечером и наступающей ночью. Беллатрикс выдохнула и на мгновение прикрыла глаза. Счёт пошёл. Раз. Два. Три. На пятом ударе сердца метка обожгла. Глубоко. До кости. Она не вздрогнула. Не дала ни единой тени боли прорваться наружу. Только отступила на полшага назад, спиной к колонне, чтобы никто не увидел, как губы её приоткрылись на вдохе. Это была боль узнавания. Тепло пульсировало под кожей, как зов, как приказ, как возвращение настоящего порядка. Лорд вернулся. Казалось, прошла вечность. Беллатрикс стояла в тени колонны, сохраняя безупречно прямую осанку, но в висках всё настойчивее пульсировало эхо Метки. Она ощущала, как магия Лорда возвращается в этот мир, как медленно, по швам, расползается прежний порядок. Мир выровнялся — но с перекосом. Оси сместились. И теперь надо было только дождаться, когда доска снова обнажит фигуры. Бэгмен, стоявший на платформе, нервно говорил с каким-то сотрудником Турнира, то и дело оборачиваясь на жюри, на вход в лабиринт, на волшебные экраны. Его голос сначала сбивался, потом стал раздражённым, потом — всё громче: он уже не понимал, как объяснить зрителям, что оба чемпиона исчезли с радаров заклинаний слежения. Ни Поттера, ни Диггори не удавалось зафиксировать — как будто их попросту не было в лабиринте. Магия не чувствовала их присутствия. Это было невозможно. Но было. Толпа начала гудеть. Беллатрикс чувствовала этот шум, как холодок под кожей. Она знала, что вот он — момент, когда всё может пойти не так. Слишком многое зависело от точности. От того, доживёт ли мальчик до обряда. От того, сработает ли заклинание. От того, успеет ли кто-то вмешаться. Прошло не менее получаса, прежде чем небо, казавшееся до того ясным, вдруг прорезала рябь. Пространство над лабиринтом на мгновение вспыхнуло, словно искрящийся воздух был разорван. И тут же — свет, вспышка, импульс портала. Люди на трибунах вскрикнули, кто-то вскочил, тени рванулись на площадку, и из самого центра лабиринта, с резким толчком, упало тело. Беллатрикс не сразу поняла, что она видит. Это был Поттер. Измазан кровью, грязью, ссадинами, в одежде, изодранной до локтей. Он держал под собой кого-то ещё. Сначала — только ноги. Потом — рука, беспомощно вытянутая в сторону. И только когда тело перевернулось, стало ясно: Седрик. Лицо мёртвое. Глаза открыты. Поттер не двигался. Прижимал к себе мёртвого Диггори и, казалось, не дышал. Толпа ахнула. Где-то заплакала женщина. А Бэгмен, оправившись от шока, заорал: — Гарри Поттер! Он принёс Кубок! Победитель — Гарри Поттер! Аплодисменты вспыхнули, как автоматический рефлекс. Кто-то хлопал от растерянности, кто-то — по инерции. Но Поттер не вставал. Беллатрикс стояла в тени, и её рука снова сжалась. Он выжил. Он выжил, чёрт возьми. Дамблдор был первым, кто бросился вниз с платформы. Он бежал, не раздумывая, и Беллатрикс, собрав всю силу самоконтроля, заставила себя последовать за ним. Она должна была быть там. Должна была видеть всё своими глазами. И реагировать так, как положено реагировать союзнице директора. Толпа расступалась. Учителя спешили вниз, кто-то из медиков уже появлялся сбоку, но всё внимание было приковано к телу. К мёртвому мальчику. И к Поттеру, который, казалось, и сам был на грани. — Гарри, — сказал Дамблдор, опускаясь рядом. Его голос был тихим, твёрдым. — Гарри, сынок, что произошло? Поттер медленно поднял голову. Глаза были пустыми. Как у человека, которого вытряхнули из тела. Он посмотрел на Дамблдора, потом — на Беллатрикс, мимолётно. Но без осознания. И выдохнул: — Он вернулся. Больше ничего. Только это. Воздух вокруг сгустился. Пауза повисла, как перед началом грозы. Где-то в толпе ахнули. Кто-то вслух переспросил. Беллатрикс стояла рядом, и в этот момент — всё в её лице, в осанке, в голосе — было идеально срежиссировано. — Гарри… — проговорила она, тихо, почти нежно, как мог бы сказать человек, искренне потрясённый. — Что ты имеешь в виду? Кто? — Волан-де-Морт, — хрипло сказал Поттер. — Он вернулся. На кладбище. Он… он убил Седрика. Эти слова сказали всё. Тишина вокруг сгустилась. Потом — крик. Мужской. Словно вскрик животного, которому вспороли брюхо. — Седрик! — проревел кто-то, пробираясь сквозь толпу. — Это мой сын! Это мой мальчик! Амос Диггори ворвался вперёд, рухнул рядом с телом, прижимаясь к нему грудью, крича, плача, повторяя одно и то же: «Он же только что был… он же только что… это же мой Седрик…» Беллатрикс наблюдала за этим, как за спектаклем. Каждый крик, каждый жест — всё, как должно было быть. Шок, боль, толпа, страх. Но в глубине сознания у неё уже рождался следующий расчёт. Если мальчик выжил — нужно понять, как. Кто вмешался. Кто спас его. И главное — что именно он успел увидеть. Успел ли. Аластер Грюм подошёл к Поттеру, положил руку на его плечо, затем — обнял и повёл в сторону, закрывая от толпы, от Дамблдора, от вопросов. Беллатрикс смотрела им вслед. Шли они медленно. Поттер едва держался на ногах. Но Грюм не позволял ему остановиться. Вёл его, как арестанта. Или как свидетеля. Или… как ключ. Профессора переглядывались. Флитвик был бледен, мадам Стебль прикрыла рот рукой. Мадам Максим стояла, как каменная, хмурясь. А Снейп… Беллатрикс нашла его взглядом — и увидела, что он, прищурившись, изучает Поттера с таким же вниманием, как она сама. Он тоже уже всё понял. Дамблдор попытался навести порядок, раздавая указания — перенести тело, отвести младших учеников в замок, успокоить толпу. Беллатрикс, как и полагалось, подошла к нему и сказала тихо, с оттенком тревоги: — Если это правда… мы должны принять меры. Все меры. Не давать панике разрастись. Вы сами знаете, насколько опасно имя в устах Поттера. Дамблдор медленно кивнул. Он ещё не знал, во что именно верить. Но он почувствовал — началось. Всё началось. Беллатрикс снова перевела взгляд на вход в замок. Грюм и Поттер уже скрылись за дверьми. Она чуть приподняла подбородок. Барти. Он не допустил ошибки. Значит, либо мальчик ушёл раньше времени, либо вмешался кто-то третий. Надо было выяснить. Немедленно. Она повернулась, откинула с плеча край мантии и направилась к замку. Сдержанно, с достоинством. Но быстро. У неё было не так много времени, чтобы найти ответы. И ещё меньше — чтобы снова завоевать преимущество. Дамблдор догнал Беллатрикс, когда она уже сворачивала к западному крылу. Он не схватил её резко, как мог бы, не повысил голос, не стал говорить публично — он положил ладонь на её локоть и заговорил тихо, почти срываясь на шёпот, будто сам не верил, что произносит эти слова. — Беллатрикс… как такое возможно? Объясни мне — что пошло не так? Мы же всё проверяли. Аластор… он проверял Кубок десятки раз. И если теперь… Она не ответила сразу. Вдохнула медленно, как будто подбирала не только слова, но и интонацию, и глубину взгляда. Нельзя было давать ответ поспешно — слишком много значило всё, что она сейчас скажет. Ошибки стоили доверия. А доверие — места. Четырёх лет. И близости к девочке, которую она пока не хотела отпускать. — Альбус, — произнесла она ровно, едва качнув головой, — я не знаю. Если быть откровенной, я в таком же шоке, как и вы. Но… если попробовать восстановить последовательность… Она прищурилась, как будто мысленно перебирая события. Потом, словно вспомнив нечто важное, приподняла подбородок. — Северус жаловался не так давно, что кто-то украл у него ингредиенты для Оборотного зелья. Всё то, что он держал в запертом шкафу. Я тогда не придала значения. Но если подумать… Аластор уже тогда был в замке. Именно он следил за Кубком. Только он. Дамблдор выпрямился, словно его ударило током. — Поттер… он с ним. Он его увёл. Быстро. Где… Он обернулся, взгляд метнулся к трибунам, к толпе, к двери замка, куда ушёл Грюм с Поттером. — Минерва! — рявкнул он так, что с ближайших ступенек взвились в воздух две совы. — Сюда! Профессор МакГонагалл уже шла к ним быстрым шагом, лицо у неё было бледное, как полотно. Беллатрикс стояла чуть сбоку, будто не вмешиваясь, но всё фиксируя. Движения, выражения лиц, интонации. Это было опасно — слишком опасно. Но отказаться было невозможно. Она вложила в эту позицию слишком многое. — Идём, — коротко бросил Дамблдор, не объясняя лишнего. — В кабинет Аластора. Немедленно. — Кто, по-твоему, это может быть? — спросил он уже на ходу, быстро сворачивая в коридор. — Я могу только догадываться, — ответила Беллатрикс спокойно. — Но если это тот, на кого я думаю, Альбус… то это значит, что он был здесь всё это время. И мы смотрели ему в глаза. Он не ответил. Только прибавил шаг. МакГонагалл шла рядом, сжатые губы выдавали тревогу, но она не спрашивала — видимо, уже поняла, о чём идёт речь. Лестницы послушно двигались перед ними, затаив дыхание, как будто сами стены замка поняли, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Когда они подошли к двери в кабинет Грюма, Дамблдор не стал стучать. Он вскинул палочку и резко распахнул дверь. В тот же миг его голос — твёрдый, почти ледяной — произнёс: — Петрификус Тоталус! Тело лже-Грюма рухнуло на пол, будто кукла, которой вдруг перекусили нити. Поттер отпрянул, глаза расширены, лицо всё ещё в крови и пепле, как будто не успел прийти в себя после всего, что видел. — Профессор! Что вы… это же… — Это не он, Гарри, — ровно сказал Дамблдор, подходя ближе. — Это не Аластор Грюм. — Но… — мальчик замер, потом взгляд его дёрнулся вниз, к телу, и вдруг что-то в нём дрогнуло. — Он… я… он… Беллатрикс уже оглядывала комнату. Она знала, что искать. Знала, куда смотреть. Подошла к сундуку — трёхуровневому, зачарованному, с массивным замком. Провела кончиками перчатки по краю, потом подняла глаза: — Альбус. Он подошёл, взглянул. Несколько заклятий — и щелчок замка эхом отозвался по комнате. Когда крышка распахнулась, Гарри судорожно вдохнул. Настоящий Грюм лежал внизу, словно выброшенное на берег тело. Здоровый глаз закатился, губы пересохли, кожа была серой, как пепел. Жив. Но истощён до предела. И прикосновение к нему, и пробуждение — всё это заняло не больше пары минут. Дамблдор с Беллатрикс обменялись коротким взглядом. Он всё понял. Она — подтвердила. Тем временем тело на полу зашевелилось. Прямо на глазах происходила трансформация: кожа побледнела, лицо вытянулось, волосы потемнели. Через минуту перед ними уже лежал не Аластор Грюм. А Барти Крауч-младший. Он усмехнулся — странно, криво, будто знал, что всё равно уже проиграл, но мог позволить себе последнее слово. — Если не расскажешь, тебя заставят, — произнёс Дамблдор негромко. — Я и не собирался молчать, — ответил тот, голосом неожиданно ясным. — Я выполнил свою часть. Мальчишка пришёл. Лорд вернулся. А теперь… теперь пусть вся Британия содрогается. Беллатрикс стояла чуть в стороне. Фиксировала каждое слово. Её лицо не изменилось ни на йоту, когда он заговорил о матери, об обмене, об Азкабане, о Берте Джоркинс, о Винки, о Чемпионате, о мантии-невидимке и палочке Гарри, о Чёрной Метке, о заклятии Империус, о Хвосте, о Кубке, о смерти Крауча-старшего, о подмене, о зелье. О всём. Гарри побледнел, потом снова сел, опустив голову. МакГонагалл держалась на удивление стойко, но даже она не могла скрыть потрясения. Когда Крауч замолчал, в комнате воцарилась тишина. Дамблдор, не говоря ни слова, кивнул. Беллатрикс подошла ближе и заговорила первой: — Мы должны немедленно сообщить в Министерство. И подготовить всех. Если то, что он сказал, правда — впереди совсем другое время. Она говорила без дрожи. Без испуга. Как человек, который знал, что будет дальше. Который всегда знал. И пока Дамблдор молча кивал, а Гарри тихо повторял «он вернулся», Беллатрикс Лестрейндж смотрела на мальчика с тем же выражением, с каким можно смотреть на сложную шахматную доску: с интересом, без сострадания и с уверенностью, что чёрные ещё не сделали свой последний ход. — Ты! — Барти Крауч-младший неожиданно рванулся вперёд, но сковывающее заклятие удержало его тело, как сеть. — Ты, Лестрейндж! Ты что, думаешь, он простит тебе это? Думаешь, ты умнее всех? Он вернулся, слышишь меня? Вернулся! И он расправится со всеми предателями. Очень быстро. Очень жёстко. Голос его хрипел от усилия, губы дрожали, но глаза горели — бешенством, убеждённостью, последним отчаянным желанием оставить после себя хоть что-то, если уж не тело, то страх. Он плевался словами, будто ядом, будто пытался прожечь её насквозь. — Подстилка Дамблдора, — выдохнул он с отвращением. — Ты никогда не заслуживала Его доверия. Ты лишь грязь на каблуках настоящих Пожирателей. Лгунья. Мразь. Предательница крови. Я знал, что ты ничтожество, как только… — Силенцио, — произнёс Дамблдор, не повышая голоса. Барти захлебнулся последним словом, рот его продолжал двигаться, но звуков больше не было. Дамблдор даже не взглянул на него — только перевёл глаза на Беллатрикс. В них не было ни гнева, ни защиты — только усталость. Как будто за спиной уже стояла не битва, а её последствия. — Не слушайте его, Беллатрикс. Он сломлен. Я не потерплю, чтобы кто-то позволял себе подобное, — сказал он медленно, будто каждое слово выстраивал как щит. — Нам нужно сохранить голову ясной. И вы, как никто, умеете это делать. Беллатрикс чуть наклонила голову. Не благодарность, не покорность — скорее усталое согласие с фактом. Она чуть качнулась на каблуках, будто для того, чтобы расслабить напряжённые плечи, и ответила: — Главное, что мы его поймали. И остановили. Остальное — риторика. — Присмотрите за ним, — сказал Дамблдор, кивая на обездвиженного Крауча. — Минерва, срочно за министром. Без лишней огласки. МакГонагалл коротко кивнула и поспешно вышла, её шаги гулко разнеслись по коридору. Дамблдор подошёл к Гарри, всё ещё сидевшему на полу, и мягко, но твёрдо взял его за плечо. — Пойдём. Нам нужно поговорить. В моём кабинете. Гарри не ответил. Он выглядел так, будто часть его осталась в том странном месте, откуда его вырвал Кубок. Он не противился, не задавал вопросов, просто встал и пошёл, будто ведомый — не рукой, а долгом. Когда все вышли, Беллатрикс осталась одна. Она стояла, опершись на край письменного стола, наблюдая за тем, как Барти всё ещё извивается в молчаливом крике. Её лицо оставалось гладким, взгляд — спокойным, но в глубине глаз медленно разгоралась усмешка. Она приблизилась, почти лениво, сняла заклятие. — Спасибо, Барти. Не ожидала, что ты настолько хорош в пантомиме. Начать орать при всех — не слишком тонко, но эффектно. Дамблдор теперь будет защищать меня даже перед зеркалом. Браво. Он слабо усмехнулся, с трудом приподняв голову. — Меня поймали. Это факт. Но это не значит, что должны поймать и тебя. — Я бы на твоём месте не была так великодушна, — заметила она с ленивым интересом. — Ты только что сорвался. Сказал всё, что думал. Успел? Он закрыл глаза, вдохнул через зубы, потом снова посмотрел на неё. Теперь без злобы. Как на равную. — Я думаю, что это наш последний разговор, Белла. И поэтому я скажу одно. Если Лорд не сможет снова его убить — сделай это ты. Убей мальчишку. Он не должен жить. Она не сразу ответила. Казалось, хотела что-то сказать — не из ярости, не из убеждения, а как будто что-то поняла в этом мгновении. Но в коридоре послышались шаги, и она снова подняла палочку, наложив «Силенцио». Барти не сопротивлялся. Он только смотрел — почти спокойно. Через полчаса дверь распахнулась. В кабинет стремительно вошёл министр Фадж. Беллатрикс подняла голову, прищурилась. Фадж был бледен, взвинчен, в глазах — нервная решимость. — Профессор Лестрейндж, — сказал он с наигранной вежливостью. — Не возражаете, если я останусь с ним наедине? Мы… мы должны уточнить кое-какие детали. Для протокола. Она задержала на нём взгляд, холодный, бесстрастный. Её глаза на миг остановились на капюшоне фигуры, парящей за плечом министра. Дементор. — Конечно, министр. Но будьте осторожны, он опасен, — произнесла она ровно, почти как по инструкции. — Если он попытается… — Мы справимся, — перебил Фадж, уже входя. — Спасибо. Беллатрикс пошла по пустым, затихшим коридорам Хогвартса с медленной, почти убаюкивающей размеренностью, которая уместна была бы в покоях, но никак не в следствии, продолжающемся после атаки. Каблуки мягко постукивали по камню, отзываясь глухим эхом в стенах, будто сама школа, чуткая к магии, слушала, затаившись. За окнами гудел ветер — летний, но уже не тёплый. Воздух пах сыростью, железом и копотью, как будто у замка начала снашиваться одна из древнейших его защит. Или как будто кто-то затащил сюда запах ритуального огня. Она остановилась перед дверью больничного крыла. Вдохнула. Вошла. Комната была полутёмной, с приглушёнными светильниками, оберегающими покой спящих. На одной из дальних коек лежал Поттер — бледный, с туго забинтованной рукой, едва заметно вздрагивающий во сне. Рядом с ним сидела Молли Уизли. Рядом — Билл, опершись на локти, устало поглядывал в пол, и Рон, понуро поджав плечи, будто весь сжался от того, что мир снова изменился без его согласия. Чуть поодаль — Гермиона. Она не сидела — стояла, напряжённая, как натянутая струна, взгляд цеплялся за каждый вдох Гарри, будто только он держал её в настоящем. Под глазами у неё залегли синие тени, волосы снова начали виться, как всегда, в дождь или в тревоге, и в пальцах — хоть она этого не замечала — она теребила угол манжета. Беллатрикс замерла в дверях. Её появление, как ни странно, не вызвало ни удивления, ни протеста — все были слишком истощены. Гермиона лишь бросила на неё короткий, уставший взгляд, от которого в обычной обстановке Беллатрикс, возможно, ухмыльнулась бы. Сейчас — нет. Она подошла ближе, оставшись у конца койки. Никто не заговорил. Спустя минуту послышался шум. Сначала — отдалённый, потом всё ближе, пока дверь не распахнулась рывком: влетел министр Фадж — взвинченный, быстрый, словно что-то гнало его вперёд. За ним — профессор МакГонагалл, с лицом, похожим на гранитную маску, и Снейп, хмурый, сжавший пальцы на рукояти палочки. Последним вошёл Дамблдор. Его лицо не изменилось, но в том, как он держал плечи, как смотрел — была новая степень холодной, неотвратимой ясности. Гарри открыл глаза, резко, словно всплывая из сна. Он попытался приподняться, Молли тут же подалась вперёд, придерживая его, но он уже смотрел прямо на Фаджа. — Он… он сказал… Лорд… — выдохнул Гарри, голос хрипел от сна и боли. — Мы в курсе, Поттер, — отозвался Фадж с натянутой вежливостью, но тут же повернулся к Дамблдору. — Альбус, мне нужно кое-что прояснить. Прямо сейчас. Перед всеми. — Если это касается Барти Крауча, вы можете говорить, — ответил Дамблдор спокойно. — Думаю, здесь собрались те, кто заслуживает знать правду. Фадж помедлил, потом выпрямился, словно собираясь для формальной речи. — Я прибыл к нему с дементором, — начал он. — Ради предосторожности. Вы же сами сказали: он опасен. Он уже успел убить собственного отца, сбежать из Азкабана, годами скрываться. Что бы вы сделали на моём месте? — Не дал бы дементору действовать, пока свидетель не допрошен, — произнёс Дамблдор. — Всё произошло слишком быстро, — отчётливо произнёс Фадж. — Как только дементор вошёл, он… он применил Поцелуй. Немедленно. Без приказа. Я не успел остановить. В комнате повисла тишина. Взгляд Гермионы метнулся к Дамблдору, потом — к Беллатрикс, но та не изменилась в лице. Только выпрямилась чуть строже, словно что-то в её осанке выдолбили резцом. Гарри сидел с широко распахнутыми глазами. Сначала — непонимание. Потом — ужас. — Он… он же был единственным, кто мог… — начал он, но оборвался. — Именно, — сказал Дамблдор. — Он мог подтвердить всё. Имя. Формулу зелья. Подмену. Всю цепочку. Но теперь — он бездушен. Хуже, чем мёртв. Фадж вздохнул, шагнул вперёд. — Слушайте… давайте не драматизировать. Он всё равно был безумен. Всё, что он говорил — это галлюцинации, следствие травмы, возможно, долгосрочного воздействия Темных чар. Да и… Поттер, в каком вы сейчас состоянии? Вы уверены, что всё помните точно? С вас хватило бы и шока после Кубка. — Вы не поверите Гарри? — голос Гермионы впервые прорезал тишину, твёрдый, чёткий. — После всего, что он сделал? После Турнира, после Третьего задания, после… — Девочка, успокойтесь, — перебил Фадж. — Никто не обвиняет Поттера. Просто пока нет оснований для заявлений о возвращении Того-Кого-Нельзя-Называть. — Его зовут Волан-де-Морт, — твёрдо сказал Дамблдор. — И он вернулся. И если вы откажетесь в это поверить, Корнелиус, то вы рискуете не только своим положением. Вы рискуете всей страной. Фадж побледнел, но не сдался. — Мы не можем сеять панику. Мы не можем слепо верить в слова мальчика, который только что перенёс травму, и человека, чей кабинет, как мне сообщили, стал ареной магической дуэли. Он посмотрел на Беллатрикс. Она встретила взгляд спокойно, без колебаний. Если в ней и играла злость — она оставалась под поверхностью, как вода в глубокой чаше. — Вы не согласны, профессор Лестрейндж? — спросил он с холодной вежливостью. — Я считаю, что отрицать факты — значит позволять им разрастаться, — ответила она мягко. — И что дементор не мог действовать без приказа. Или без… определённого сигнала. Фадж вспыхнул. МакГонагалл встала ровно, взгляд её стал почти ледяным. — Вы поступили непростительно, министр, — сказала она. — Не важно, с какой целью. Вы уничтожили свидетеля. — Достаточно! — резко произнёс Фадж. — Я услышал всё, что хотел. Думаю, разговор окончен. Надеюсь, вы, Альбус, ещё способны отличать опасность от игры воображения. Он повернулся к двери, но задержался на секунду. — Ах да. Чуть не забыл. Мистер Поттер, вот ваша награда. — Он достал мешочек и бросил его на прикроватную тумбочку. — Тысяча галлеонов за победу. Впрочем, не знаю, принесла ли она вам радость. Фадж ушёл. Следом — дементор. Тяжесть ушла из воздуха, как будто спал магический гнёт. Дамблдор медленно вдохнул. — Мы не можем терять времени, — сказал он. — Билл, вы отправитесь к Артуру. Он должен знать всё. Минерва, немедленно свяжитесь с мадам Максим и Хагридом — им надо поговорить. Снейп, вы знаете, кого известить. И, Сириус… Из тени вышел пёс. Взгляд Гермионы метнулся к нему, и на её лице мелькнуло облегчение. — Прими прежний облик. Нам нужен Блэк. Через секунду в палате стоял человек, с мятой мантией и блеском в глазах. Беллатрикс шагнула чуть в сторону, но не убрала руки. Их взгляды встретились. Он прищурился. — Серьёзно? — пробормотал он. — Ты теперь с нами? — Я — против него, — ответила Беллатрикс. — Остальное — вопрос баланса. Дамблдор шагнул вперёд. — Вам придётся работать вместе. Прошлое сейчас — роскошь. Мы не можем себе позволить вражду. Ни на один день. Беллатрикс протянула руку. Сириус колебался, потом пожал. Резко, коротко, но достаточно, чтобы это стало знаком. Не мира. Но союза. Гарри снова опустился на подушки. Он слушал всё. Понимал, но молчал. Его глаза были открыты, но в них — всё ещё та ночь. Всё ещё тень, чья плоть снова обретала форму. Дамблдор задержался у двери. — Мне нужно поговорить с родителями Седрика, — тихо сказал он. — Он был героем. Они должны знать. И он ушёл. Беллатрикс стояла неподвижно у изножья кровати, позволяя тишине ещё немного затянуться. Гарри лежал с закрытыми глазами, бледный, сжав кулаки на простыне, будто даже во сне пытался удержаться в реальности. Молли сидела рядом, крепко обхватив его ладонь, и в уголке её рта дрожала безмолвная молитва, которую она, возможно, и сама не осознавала. Билл, прислонившись к стене, держал взгляд на двери, как будто готов был не впустить сюда ни одного лишнего слова. Рон сидел ниже, на стуле, крепко сцепив руки на коленях, опустив голову, и лишь Гермиона не сводила глаз с профессора Лестрейндж. Беллатрикс чуть наклонила голову, кивнула Гарри, словно констатируя: он выжил. Медленно сделала шаг ближе, не приближаясь к постели слишком плотно, и негромко сказала: — Вы молодец, мистер Поттер. Независимо от того, что произошло, вы выдержали. Вы вернулись. Потеря мистера Диггори — это трагедия, которую нельзя обесценить, но всё же… вы здесь. И это уже много. Она не ждала ответа, не задержалась, не попыталась утешить никого из присутствующих. Слова были произнесены чётко, сдержанно — ровно настолько, чтобы быть услышанными. Потом Беллатрикс повернулась, вышла из палаты и, пройдя несколько шагов по коридору, наконец позволила себе выдохнуть. Запах больничных зелий всё ещё тянулся за ней, как липкая паутина, а собственные слова оставляли в груди неприятное послевкусие. Она не привыкла к этому тону. Не привыкла говорить, как будто сочувствует. Не привыкла лгать — именно так. Она уже собиралась свернуть в закуток, ведущий к лестнице, как за спиной вдруг раздалось: — Профессор! Голос был слишком знаком, чтобы спутать его с кем-то другим. Беллатрикс остановилась. Повернулась медленно, без раздражения, скорее с тем ледяным вниманием, которое у неё всегда появлялось при неожиданностях. Гермиона стояла посреди коридора. В её глазах блестели слёзы, но взгляд оставался твёрдым. Она сделала шаг вперёд, ещё один, и, когда подошла ближе, остановилась, сжав руки в кулаки. — Да, мисс Грейнджер? — спокойно спросила Беллатрикс, не отводя взгляда. — Что будет дальше? В голосе не было истерики. Это был голос человека, который хочет знать, не выдерживая неопределённости. Не ребёнок — соучастник. Беллатрикс молча смотрела на неё ещё пару секунд, затем выпрямилась, как будто вновь вспомнила, что она профессор, а не правая рука Лорда за пределами этих стен. Вздохнула неглубоко, больше для того, чтобы обозначить паузу, чем от усталости. — Дальше… будет тяжело. Боюсь, мисс Грейнджер, что это ещё не конец, а только первая веха. Вам нужно быть рядом с мистером Поттером. Сейчас — особенно. Вы его поддержка. Вы — его земля под ногами, если хотите. Вам нужно держаться вместе. Гермиона кивнула, слишком быстро, и всхлипнула, не в силах сдержаться. — Седрик… он… он ведь ничего не успел понять? — Верно, — мягко, но без лишней жалости сказала Беллатрикс. — К сожалению, он стал частью того, что нельзя контролировать. Но утешайтесь хотя бы тем, что боли не было. Лорд не щадит никого, это правда. И сам факт, что он замыслил убить мистера Поттера, когда тот был ещё младенцем… говорит сам за себя. У него нет понятия о справедливости. Только расчёт. Гермиона сжала губы, кивнула снова, и на этот раз слёзы хлынули свободно. Она пыталась их вытереть, но жест раздражённо оборвался, и вдруг, почти резко, она шагнула вперёд и обняла Беллатрикс. Это движение было неожиданным, как буря в ясный день. Беллатрикс застыла, как будто её коснулось заклятие. Она не оттолкнула, не пошевелилась — просто стояла, чувствуя, как грудь Гермионы дрожит, как её плечи вздрагивают в молчаливых рыданиях. Она не издавала ни звука. Только обнимала — крепко, как будто держалась за последнюю опору. Беллатрикс медленно подняла руку и положила её ей на затылок. Кудри были влажными от пота и слёз. Она провела пальцами по волосам, чуть сжала ладонью затылок, как будто успокаивая, как будто признавая право на этот момент. Потом проговорила негромко, так, как, возможно, не говорила никому за всё своё преподавание: — Всё будет в порядке, маленькая львица. Слова прозвучали глухо, почти вкрадчиво. Но в них не было фальши. Только усталое принятие факта, что сегодня — и они, и весь мир — изменились. Гермиона стояла ещё несколько секунд, потом медленно отступила. Она не подняла головы. Просто вытерла слёзы рукавом, вдохнула неровно и кивнула. Беллатрикс не стала ничего добавлять. Она повернулась и ушла, оставив позади запах зелий, крови и детства, которого больше не было. На следующее же утро в больничное крыло пустили родителей Седрика. Гермиона смотрела, как они подходили к кровати Гарри, всё ещё бледного, с потемневшими кругами под глазами, и говорили с ним удивительно спокойно, почти ласково. Мистер Диггори пожал Гарри руку — крепко, как будто хотел передать какую-то часть собственного самообладания, и сказал, что горд тем, что их сын боролся рядом с ним. Миссис Диггори не плакала. Она гладко зачесала волосы назад, держалась прямо и поблагодарила Гарри за всё, что он пытался сделать. Когда Гарри, с трудом подбирая слова, попытался протянуть им мешочек с призовыми галлеонами, они отказались почти с одинаковыми интонациями — вежливо, твёрдо, окончательно. Они ушли так же спокойно, как и пришли. А за ними — тишина, которая, казалось, наполнила всё помещение: между занавесками, под кроватями, между словами. Последние дни в Хогвартсе тянулись как в тумане. Погода испортилась — начались затяжные дожди, и в окна Большого зала почти не проникал свет. Ученики словно понижали голос на каждом шаге. Даже близнецы Уизли шутили вполсилы, а Лаванда Браун не снимала траурную повязку с рукава, хотя никто её и не просил. Гермиона почти не отходила от Гарри и Рона: она понимала, что мальчикам сейчас особенно тяжело, а сама всё чаще просыпалась среди ночи с ощущением, будто её вытолкнули из воды и она захлёбывается воздухом. Хагрид пару раз звал их просто погулять, просто побыть в тишине, и Гермиона была ему за это признательна, хотя и не говорила об этом вслух. Ей нужно было ощущение нормальности, хотя бы от него. Хотя бы на полчаса. Уезжающие делегации Шармбатона и Дурмстранга прощались с переменным энтузиазмом. Некоторые из студентов Шармбатона обнимались со всеми подряд, другие сохраняли благородное равнодушие. Гермиона стояла на ступенях, наблюдая, как Флер отдаёт последние указания своей подруге и смеётся чему-то, сказанному вслух. Она хотела просто подойти, попрощаться, сказать пару вежливых фраз — но стоило ей приблизиться, как Флер вдруг шагнула вперёд, взяла Гермиону за лицо, сказала что-то почти неслышно по-французски и поцеловала её — медленно, глубоко, так, что у Гермионы подогнулись колени. Она не ответила — она просто не успела. И, может быть, не могла. А потом Флер уже отстранилась, поправила волосы, как будто ничего не произошло, и, не оборачиваясь, пошла прочь, плавно ступая на ступени кареты. Её силуэт вскоре растворился в утреннем тумане. Гермиона стояла неподвижно. Ладони горели. В голове шумело. Она не знала, что сказать. Ничего не чувствовала, кроме распирающего изнутри жара — стыда, волнения, странного удивления. Где-то рядом, со стороны озера, раздался голос Крама. Он звал её по имени. Она вздрогнула, обернулась, и он подбежал — взъерошенный, но, как всегда, искренний. Он не спросил, почему у неё горят щёки. Просто сказал, что будет писать. И что надеется, она не оставит его без ответа. Прощальный пир был особенно тихим. Зал, увешанный чёрными тканями, казался чужим. Пламя в чашах мерцало слабее, чем обычно, и даже голос Дамблдора звучал тише. Он говорил о Седрике с уважением и теплом, без пафоса, и Гермиона почувствовала, как сжался живот, когда он открыто произнёс имя Волан-де-Морта. По залу прокатилась волна глухого шепота. Несколько слизеринцев демонстративно отвернулись, но Дамблдор говорил спокойно, без нажима, словно уже смирился с тем, что его слова не все услышат. Потом он сказал о Гарри — и Гермиона посмотрела на друга. Он сидел чуть согнувшись, сжав зубы, будто ждал, когда всё это закончится. А потом Дамблдор сказал, что только в единстве есть сила, и что в ближайшие времена всем предстоит помнить это особенно часто. Многие ученики опустили головы. Некоторые — отвернулись. Гермиона смотрела на преподавательский стол. Профессор Лестрейндж, как всегда, сидела идеально прямо, руки в перчатках сложены на коленях, глаза полуприкрыты. В её лице не было ни одобрения, ни возражения. Только безупречная, выжидающая тишина. Утром, уже в поезде, Гермиона почувствовала под пальцами что-то чужое. Она полезла в сумку, раздвинула книги, перья, свёртки и нашла плотный тёмный свёрток, перевязанный серебряной нитью. Внутри была книга. Тяжёлая. Обтянутая чёрной кожей. Без названия. На внутренней стороне обложки — едва различимый почерк: «Для Г.Г. — Б.Л.». Больше ничего. Ни заклинаний, ни предупреждений. Но от бумаги исходило тепло. Пульсирующее, тяжёлое, почти живое. Она закрыла книгу, стараясь дышать ровно. Сердце стучало быстро, в висках — глухо. Это был не просто подарок. Это был знак. И она слишком хорошо знала, чьим он был. В тот же час она показала друзьям банку с жуком. Рита Скитер, незарегистрированный анимаг, тщетно стучала крошечными лапками по стеклу. Гарри засмеялся в первый раз за несколько дней. Рон выругался и предложил просто оставить её на подоконнике в Хогвартс-экспрессе, чтобы поезд унёс её в вечность. Гермиона сдержанно усмехнулась, но нет — пусть доедет до Лондона. Она знала, как важно закончить дело полностью. Когда в купе зашёл Малфой с Крэббом и Гойлом, она уже ожидала сцены. Но не ожидала, что вмешаются Фред и Джордж. Заклинания пролетели быстро, почти молниеносно. Крэбб споткнулся о Гойла, Малфой с глухим стоном осел на пол. Гарри выпрямился, но уже было поздно вмешиваться — близнецы всё сделали сами. Гермиона только покачала головой и уселась обратно, пытаясь справиться с бешено колотившимся сердцем. Рита по-прежнему ползала в банке, переворачиваясь на спинку. А под ладонью — в сумке — всё ещё лежала книга, и от неё исходило то странное чувство, которое Гермиона никак не могла определить. На платформе девять и три четверти Гарри вдруг остановился, вытащил мешочек с галеонами и сунул его в руки Фреду и Джорджу. Они сначала отшатнулись, потом начали спорить, но Гарри стоял упрямо, глядя прямо. Он сказал, что не хочет этих денег. Сказал, что ему всё равно, что с ними будет. Пусть они откроют свой магазин. Пусть будет хоть кто-то, кто принесёт в этот мир немного смеха, когда будет совсем не до смеха. Гермиона слушала это и знала: он прав. Поезд отошёл. Жара на перроне была сухой и тяжёлой. Лето начиналось. Но она чувствовала: теперь всё будет не так.