Пятая переменная

«Хогвартс всё больше напоминает мне плохо написанную мелодраму, где роли распределены слепым режиссёром: главный герой, избранный волей слепой удачи и всеобщей истерии, его невзрачный рыжий подпевала и девчонка, чьё место в школьной библиотеке, а не на танцевальном паркете. Да, именно та, с волосами, похожими на неудачную укладку и глазами, которые всегда выглядят так, будто она вот-вот разрыдается от несправедливости мира.

Сегодняшний бал стал ещё одним доказательством, что Альбус окончательно впал в маразм, позволяя грязнокровке красоваться рядом с одним из чемпионов Турнира. Крам, конечно, туповат и примитивен, но и у него, должно быть, есть хоть какие-то стандарты. Видимо, нет.

Я видела, как Уизли устроил истерику посреди зала. Забавно, когда крысы начинают драться за мусор. Но ещё забавнее, что та, ради кого устроен этот фарс, убежала, рыдая, во двор. Грейнджер, принцесса библиотеки, королева моральной назидательности, вдруг поняла, что её никто не любит. Какая трагедия.

И самое отвратительное — мне пришлось идти за ней, изображая заботливого профессора. В кои-то веки мне действительно хотелось выпить.

Она сидела там, на улице, тряслась и ревела, размазывая дешёвую тушь по лицу. Выглядела жалко. Ещё хуже, чем обычно. Я накинула ей на плечи свою мантию, и мерзость от того, что её дрожащие пальцы коснулись моей одежды, я буду помнить очень долго. Но что не сделаешь, если нужно убедить старого идиота, что я исправилась и прониклась «идеалами равенства».

Она смотрела на меня с вызовом, но и с каким-то отчаянием, от которого хотелось сделать ей ещё больнее. Я предложила ей огневиски из чистого интереса: выживет или нет? Она выдержала, хотя покраснела и закашлялась, как любая грязнокровка, впервые почувствовавшая настоящий вкус жизни.

Ненавижу признавать, но у неё есть внутренний стержень. Отвратительный, грязный, покрытый дешёвыми иллюзиями, но всё-таки он есть. Мне даже на миг стало любопытно — что будет, если очистить его от наслоений её идиотских дружков и либерального бреда Дамблдора? Кем бы она могла быть тогда?

И в момент этой слабости я совершила невозможное, до сих пор не могу поверить — я предложила ей танцевать. Наверное, это было влияние виски, иначе не объяснить такой глупости. Она смотрела на меня, как ребёнок на запретную конфету, и это чувство, что она хочет коснуться чего-то, до чего ей никогда не дотянуться, было на удивление приятным. Я почти физически ощутила её сердцебиение — слишком быстрое, слишком неуверенное, и мне понравилось, что она боится и одновременно хочет быть рядом.

Мы двигались по снегу, и я чувствовала её тепло под пальцами. Это было неправильно и мерзко. Она — ошибка природы, которая никогда не должна была оказаться рядом со мной, не говоря уже о том, чтобы касаться моей кожи. И, тем не менее, я не смогла удержаться, чтобы не притянуть её ближе, не почувствовать, как она вздрагивает от каждого моего движения, от каждого моего слова. Как будто всё это время она ждала именно такой встречи — опасной, запретной, недопустимой.

Ненавижу себя за эту слабость, за это странное удовлетворение от того, что грязнокровка вдруг почувствовала себя особенной. Она не особенная. Она ничто. Всего лишь жалкий инструмент в руках старика, который пытается убедить всех в равенстве и дружбе. Но если этот инструмент можно перековать — почему бы и нет?

После танца я отпустила её. Отступила, как положено профессору, заботливо отправила обратно в замок, даже улыбнулась, как воспитанная женщина. Но что-то внутри меня не даёт покоя до сих пор. Я не понимаю — это раздражение или любопытство? Отвращение или влечение? Нет, конечно, не влечение. Я слишком хорошо помню, кем она является. Просто эта мерзкая грязнокровка умудрилась затронуть какую-то струну, о которой я даже не подозревала.

Отвратительно, но теперь я должна признать, что Грейнджер — не такая уж простая задачка. И может быть, я ещё заставлю её пожалеть о том, что она осмелилась заставить меня почувствовать хоть что-то, кроме презрения.

И всё же это был всего лишь танец. Один танец, который ничего не значит. Я не забуду, кто я. И уж тем более — кто она.

Но она сама… возможно, уже не забудет никогда».

— Из личных записей Беллатрикс Лестрейндж, 1994 года, после Святочного бала.

В этом году июль оказался на редкость тёплым, и дом Грейнджеров напоминал гигантский, слегка душный аквариум: в окнах тюль вздрагивал от сквозняков, кухонные часы лениво тикали, и всё в этом пространстве будто бы говорило: «Здесь нет никакой магии». Именно это Гермиону и успокаивало. Она просыпалась без будильника, позволяла себе пролежать с книжкой до полудня, завтракала на террасе с родителями — кофе, тосты, почти всё по-маггловски. Иногда они спрашивали её, как обстоят дела в школе, и она отвечала настолько общими словами, что разговор заканчивался ещё до того, как успевал начать раздражать. Мама больше говорила о новых пациентах, папа — о теннисных матчах и сложных случаях с прикусом. Всё было обыденно, плоско и правильно. В этом тоже был свой смысл. Живоглот облюбовал кресло в углу гостиной и почти не вставал, если его не звали. Он стал напоминать тяжёлую тёплую подушку с настроением, изредка выпускающую когти, когда кто-то нарушал его покой. Время тянулось медленно, но Гермиона не жаловалась. За все эти годы, проведённые в Хогвартсе, она привыкла, что лето — единственный сезон, когда не нужно спасать мир, следить за Гарри или ссориться с Роном. Раз в пару дней приходило письмо. Первым, как всегда, написал Рон: каракули, отпечатки варенья на краю, рассказ о том, как близнецы чуть не взорвали курятник, экспериментируя с новыми петардами. Затем, спустя неделю, пришло короткое письмо от Гарри — всего три строчки, написанные аккуратнее обычного, как будто он заранее знал, что его читают. Он не упомянул ничего конкретного. Только спросил, как у неё дела и в порядке ли Живоглот. В конце стояла подпись: «Гарри. Не волнуйся. Всё нормально». И Гермиона поняла: это письмо прошло через чьи-то руки, прежде чем попасть в её. После этого она тоже начала быть осторожнее. Писала Гарри сухо, даже слишком. О погоде. О книгах. О том, что помогает маме в клинике. Ни слова — о том, что происходит внутри неё. Ни слова о том, что иногда она просыпалась посреди ночи с мыслью, что запах африканского ветивера всё ещё витает в комнате. Что ей снился танец во дворе и прикосновение к запястью. Что она чувствовала странное отсутствие — как будто что-то важное осталось там, в школе, и ждало. Письма от Рона были чуть более живыми. Он спрашивал, будет ли она в Норе в августе, и, кажется, жалел, что повёл себя так глупо на балу. Но Гермиона не отвечала сразу. Не потому, что злилась. Просто всё, что было тогда, вдруг стало казаться слишком далёким. Она как будто смотрела на эти события сквозь стекло, за которым кто-то другой ссорился, плакал и убегал. Книга, найденная в поезде, поначалу просто лежала в её комнате. Чёрная, обтянутая кожей, с надписью «Для Г.Г. — Б.Л.» внутри. Она не решалась открыть её снова. Даже касаться было странно: от переплёта исходило тепло, будто кто-то спрятал внутрь уголь. Несколько раз она почти выбросила её. Один раз даже положила книгу на подоконник, собираясь передать с совой Дамблдору. Но не сделала этого. Не смогла. Через две недели после начала каникул, в один из особенно жарких дней, когда дом казался особенно пустым, Гермиона достала книгу и открыла на первой пустой странице. Она не знала, зачем. Просто хотелось записать что-то — мысли, список книг, план чтения на оставшееся лето. Перо скользнуло по бумаге. Она написала: «Надо будет взять у папы новые перчатки для работы с химией. Старые в краске». Чернила впитались мгновенно, и строчка исчезла. Сначала Гермиона подумала, что пергамент бракованный, но когда она склонилась ближе, в нижней части страницы проступили слова: «Как неожиданно прозаично. А я надеялась на философию». Она не дышала. Сердце сжалось. Перо выпало из пальцев. Книга лежала открытой, и чернила продолжали проявляться. Новая строчка появилась сама: «Надеюсь, Вы хотя бы не испортили переплёт? Эта кожа была выделана в Тулузе, по старинному рецепту. И если на ней останутся пятна от вашей краски — я буду разочарована». Гермиона захлопнула книгу. Долго сидела, глядя на неё, не в силах пошевелиться. В голове крутились тысячи объяснений — заклятия, ловушки, чары обратной связи, но в каждом было слишком много «если» и «возможно». Она тронула переплёт снова. Бумага была тёплой. Прошёл день. Она не прикасалась к книге. Потом ещё. На четвёртую ночь она не выдержала. Открыла и написала: «Что это за книга? Почему она у меня?» Ответ появился не сразу. Словно кто-то медленно писал откуда-то очень далеко: «Это дневник. Очень ограниченного действия и очень скрытого. Вам лучше использовать его с умом, мисс Грейнджер. Или не использовать вовсе». Она прикусила губу, глядя на строчки. Живоглот шевельнулся на кресле, издал недовольное «мр-р», свернулся калачиком. Гермиона написала: «Это было сделано с разрешения Дамблдора?» «Конечно нет. Иначе в этом не было бы смысла». Она медленно отложила перо. Никакого пафоса и никаких таинственных намёков. Только ясный холодный почерк и то, что он означал. Профессор Лестрейндж могла читать, что она писала. Могла отвечать. И, судя по всему, не видела в этом ничего необычного. Гермиона поднялась, прошлась по комнате. Руки дрожали. Это было безумием. И всё же… в этом был смысл. Она села обратно. Написала: «Почему Вы оставили её мне?» Ответ был коротким: «Потому что мне показалось, что Вы знаете, как задавать правильные вопросы». Она долго смотрела на строчку. Потом закрыла книгу и снова положила её в сумку, на дно. Ей не хотелось объяснять родителям, почему её лицо вдруг покраснело и почему она полвечера не отвечала на вопросы за обеденным столом. Спроси кто — она бы не смогла ответить. Потому что всё это было слишком странным и слишком важным. Иногда Гермиона ловила себя на том, что ждёт, когда останется одна в комнате. Иногда ей казалось, что она чувствует запах знакомого парфюма, хотя прекрасно знала, что это невозможно. И каждый раз, открывая книгу, она думала, что вот теперь она просто напишет список покупок или новую тему для эссе по чарам. Но почти всегда строчки сворачивались в разговор. Тихий. Редкий. Безопасный. Или почти безопасный. Писем от профессора Лестрейндж не приходило. Только дневник. Только эта странная форма связи, от которой хотелось и спрятаться, и продолжать. Гермиона не говорила об этом никому. Даже Гарри. Даже Рону. Особенно Сириусу. Она знала, что он бы сорвался. Сказал бы, что Беллатрикс — лгунья, шпионка, чудовище. Но Гермиона думала о Дамблдоре. О том, что он доверяет. И если он может, то может и она. Или ей просто хотелось в это верить. Потому что было гораздо проще думать, что всё под контролем, чем признаться себе, что от одного почерка, проступающего из книги, у неё начинало чаще биться сердце.

***

Она долго смотрела в окно, опершись локтем о кухонный стол, и машинально крутила в пальцах перо. Родители ушли в клинику ещё утром, Живоглот дремал, растянувшись поперёк подоконника, и весь дом, кажется, затаил дыхание. Окно было приоткрыто, и летний воздух, тяжёлый от пыли и запаха герани с клумбы у входа, едва колыхал страницы расстеленной тетради. Гермиона подтянула к себе дневник. Она уже не удивлялась — скорее, воспринимала это как отдельную форму диалога, параллельную её жизни, но при этом не менее важную. Она сняла колпачок с чернильницы, обмакнула перо и, немного подумав, вывела: «Вы читали письма, которые мне пишет Гарри? И Рон тоже? Такое ощущение, будто они... нарочно ничего не говорят. Особенно о Турнире. Я правильно понимаю, что... это связано с Министерством?» Чернила, как и всегда, впитались мгновенно, и Гермиона уже почти привыкла к ожиданию: первые секунды всегда были пустыми, словно профессор Лестрейндж действительно отвечала с расстояния, а не как часть чар. Затем буквы начали проступать, аккуратно, с почти раздражающе точным наклоном: «Верно. Как Вы, вероятно, заметили, письма стали гораздо более сухими после инцидента на кладбище. Директор полагает, что Министерство может перехватывать сов, особенно если речь идёт о мистере Поттере. Более того, министр Фадж категорически отказался признать факт возвращения Того-Кого-Нельзя-Называть. Вы, возможно, помните его высказывания? Грубые, неуместные. А применение поцелуя дементора к Барти Краучу-младшему — это уже не просто ошибка. Это преступление против свидетеля». Гермиона вздрогнула. Не от самой информации — она уже знала большую часть из того, что теперь было написано на бумаге, — а от тона. Ни капли сомнения. Ни шутки. Ни даже высокомерия. Просто констатация факта, как врачебный диагноз. Она прикусила губу и быстро добавила: «Но, если это так опасно — зачем Вы вообще дали мне этот дневник? Если, как Вы говорите, переписка может быть использована против нас...» Ответ появился почти сразу, будто Лестрейндж знала, что этот вопрос возникнет. «Именно поэтому. Этот дневник... особый. Его нельзя перехватить. Он не связан с сетью совиной почты и не содержит магических маркеров, которые могли бы быть отслежены. Я создала его так, чтобы, если потребуется, его можно было бы принять за обычный блокнот. Даже для опытного аврора он останется просто книгой. Но, надеюсь, Вы не станете писать в нём о погоде» Гермиона чуть улыбнулась и стряхнула прядь с лица. Она действительно чуть не написала сегодня о погоде, и этот комментарий попал в точку. Она повела пером по следующей строке: «Значит, мы можем говорить здесь обо всём, о чём нельзя писать в письмах?» «Если под «всем» Вы имеете в виду события в Хогвартсе, политику, действия Ордена, то да. Если же речь о рецептах печенья или дневниковых страданиях — пожалуй, лучше найти для этого другую тетрадь. У меня ограниченное терпение» Гермиона покачала головой и закатила глаза, но всё равно продолжила. Что-то в этих диалогах казалось ей почти утешительным. Не из-за язвительности или иронии — скорее из-за того, как спокойно и точно профессор отвечала. Ни Рон, ни даже Гарри не могли быть настолько прямыми. Они сами до конца не понимали, что произошло. А профессор — понимала. Это чувствовалось. Она обмакнула перо снова и написала: «Но, если нельзя писать письма... значит ли это, что Орден тоже молчит? Что никто ничего не делает?» «Делает. Просто не в открытую. Когда официальная правда отрицает факты, приходится работать под поверхностью. Именно поэтому я и предложила Вам этот канал. Не для сентиментальности. А чтобы Вы не остались в неведении. Вы уже слишком много знаете, мисс Грейнджер, чтобы позволить себе быть просто зрителем» Она задержала дыхание. Быть «не зрителем» — звучало как обязанность. Как будто кто-то уже решил, что она должна участвовать. Не помогать. Не сочувствовать. А участвовать. Это было странно. Страшно. И всё же... она снова взяла перо. «Вы думаете, всё это повторится? Война? Как в первый раз?» «Война уже началась. Просто она ещё не вышла на улицы» Эта фраза оставалась на странице долго. Гермиона смотрела на неё, чувствуя, как дрожит кончик пера у её пальцев. Живоглот поднял голову, недовольно мяукнул и снова улёгся. Она перевела взгляд на окно. В саду всё было спокойно. Машина папы всё ещё стояла у ворот. Лето тянулось неторопливо, как вата, и совсем не казалось, что где-то в тени может начинаться что-то большее. И всё же она знала — профессор не стала бы говорить просто так. Она хотела задать следующий вопрос, но остановилась. Вспомнила, как Гарри говорил, что ему снятся сны. Как Рон стал меньше писать после Турнира. Как Дамблдор в конце года почти не смотрел в её сторону — будто был погружён в совсем другие дела. Гермиона не писала больше в этот вечер. Просто закрыла дневник и долго сидела за столом, думая. Впервые за всё лето Хогвартс показался ей не далеким воспоминанием, а чем-то реальным. Почти осязаемым. Как будто он приближался, шаг за шагом, даже когда его не видишь. И она не была уверена, хорошо это — или нет. На следующий день стояла жара, настолько вязкая, что казалось, даже воздух в доме растягивается, будто варится. Живоглот с раздражением пересел с подоконника под стол, где было чуть прохладнее, а Гермиона, перебрав все книги, которые собиралась прочитать этим летом, в который раз достала дневник. Долго сидела, щёлкая колпачком чернильницы, будто пытаясь на ощупь сформулировать то, что не решалась спросить с прошлого года. Она не знала, почему именно сегодня. Может быть, из-за сухих писем Гарри. Или из-за случайной заметки в маггловской газете, что осталась от отца на кухонном столе. Там говорилось о каком-то процессе над убийцей. Или, может быть, просто потому, что слишком долго хранила вопрос, который всё равно не давал покоя. В конце концов, она аккуратно вывела строчку: «Можно я спрошу кое-что очень личное? Почему вы решили предать Волан-де-Морта? Простите, если это неуместно» Ответа не было почти полчаса. За это время она успела налить себе воды, поставить чайник, снова сесть, а потом просто уставилась в пустую страницу. Странное чувство: будто отправила письмо в прошлое и ждала, ответит ли оно из будущего. Когда чернила начали проявляться, ей показалось, что буквы выводятся чуть медленнее, чем обычно. «Вопрос неуместный, но не неожиданный. Я бы удивилась, если бы вы не спросили. Впрочем, чтобы ответить вам, мне не придётся быть сентиментальной. Лорд Волан-де-Морт всё ещё остаётся великим тёмным волшебником. Это не мнение — это факт. Есть лишь два волшебника, которых я могла бы поставить рядом по уровню силы, влияния и интеллекта: Геллерт Гриндевальд и Альбус Дамблдор» Гермиона задержала дыхание. Она не знала, чего ожидала — признания в раскаянии? Разоблачения? Но тон строчек оставался спокойным, почти академически сухим. Новые слова продолжили появляться без пауз. «Однако величие не освобождает от ответственности. Методы, которые поначалу казались мне достойными... перестали быть таковыми. Он был харизматичен, да. И убедителен. В молодости — особенно. Вы не знали того Тома Реддла, мисс Грейнджер. Он умел говорить так, что вы начинали думать его мыслями. И вам начинало казаться, что это ваши собственные. Это не магия, а гораздо хуже» Гермиона сжала перо сильнее, чувствуя, как пальцы вспотели. Она не перебивала — просто ждала, пока текст продолжит проступать. Он шёл плотными аккуратными строчками, как будто писал кто-то, у кого не дрожала рука. «С годами это ощущение рассеялось. Я перестала поддаваться. Стала видеть, как он меняется. Или, скорее, как перестаёт притворяться. Я не пытаюсь себя оправдать. Я знала, на что шла. Но когда были замучены Долгопупсы после его исчезновения... это изменило меня. То, во что превратился наш «идеал», уже не имело отношения ни к чистоте крови, ни к власти, ни к магии. Только к боли и страху. Потом вспомнился случай с Поттерами. Это стало последней каплей осознания, ведь он попытался убить младенца, а убийство беззащитного ребёнка — не акт силы. Это трусость. И ни одно пророчество не может быть оправданием» Гермиона смотрела на страницу, будто боялась дышать. Она медленно выдохнула и написала: «Вы сказали — то, как он был харизматичен. Я знаю, что такие люди бывают. В маггловском мире тоже есть примеры. Например... Чарльз Мэнсон. Это имя вам вряд ли о чём-то скажет, но он стал известен в конце шестидесятых. Он не был волшебником, конечно. Но он собрал вокруг себя группу людей, молодых, легко внушаемых, и убедил их, что скоро начнётся война. Что чернокожие и белые вступят в борьбу, и он будет избран вести выживших. Он не убивал сам, но уговорил других сделать это за него. В том числе — убить беременную женщину. Шэрон Тейт. Им было всё равно, кто она. Они вырезали ребёнка из её тела. Потому что «так надо»» Пауза. Перо замерло в воздухе. Потом она добавила: «Я не хочу вас обидеть. Но всё это звучит... похоже» Ответ пришёл не сразу. Потом — коротко: «Это не обидно. Это уместное сравнение. И страшно точное» Её немного трясло. И не только от жары. Живоглот, как будто почувствовав, что хозяйке стало не по себе, встал, потянулся, перепрыгнул на стол и лёг рядом с пергаментом, положив лапу на краешек книги. Гермиона провела рукой по его шерсти и, почти не глядя, написала: «Но, если всё это правда — почему вы вообще пошли за ним? Неужели вы... верили?» На странице медленно проступили слова: «Верила. Иначе бы всё это не имело смысла. Люди не совершают ужасные поступки ради лжи. Они совершают их ради истины, которую им навязали. Или которую они выбрали сами. И иногда... только со временем понимают, какой ценой» Гермиона сжала губы. Она не знала, что сказать. И не знала, что чувствует. Жалость? Злость? Или уважение? Или — что было хуже всего — симпатию? Всё это было слишком сложно. И слишком настоящее. Она написала: «Спасибо за честность» Ответа не последовало. Но она знала: он не был нужен.

***

Над окном лениво скользили тяжёлые тени вяза, отражаясь на полу волнистыми пятнами. В доме было душно, и даже после того, как солнце ушло за горизонт, от камня и кирпича всё ещё тянуло жаром. Гермиона сидела за кухонным столом, босиком, в свободной хлопковой рубашке, с заправленными за уши волосами, и лист пергамента перед ней был исписан наполовину — остальное место она оставила на случай, если профессор решит ответить. Но ответа, как и прежде, не было. Не потому, что профессор Лестрейндж её игнорировала. Она писала, когда считала нужным. А иногда — просто молчала. И Гермиона уже начинала узнавать разницу. Живоглот устроился рядом на табурете, неторопливо вылизывая лапу, и в доме было почти непривычно спокойно. Отец, уставший после приёма, давно поднялся наверх. Мама — читала на диване. Никто не мешал. Не спрашивал, что за «записная книжка» у неё в руках. Не делал вид, что понимает. Гермиона почти ценила это — редкое, чуть грустное, но настоящее ощущение, что хоть здесь она — просто дочь. Просто школьница. Без заданий, без битв, без непрошеных пророчеств. До тех пор, пока в книге не проступили новые строки. «Вы должны быть спокойны, мисс Грейнджер. Но я полагаю, вы не будете» Гермиона замерла. Она тут же взялась за перо и выдохнула: «Что-то случилось?» Ответ появился почти сразу, как будто Лестрейндж всё это время сидела напротив, просто выжидая. «Да. Сегодня вечером. Несколько часов назад. Мистер Поттер подвергся нападению. Дементоры. На улице между Тисовой и Магнолией» Чернила дрогнули на конце пера, а сердце у Гермионы как будто нырнуло в холодную воду. Она подняла голову, уставившись в окно, будто могла увидеть оттуда Литтл-Уингинг. «Он жив?» «Жив. И в сознании. Спас не только себя, но и другого. Мальчика по имени Дадли. Он применил Патронус» Гермиона чуть не уронила перо. Ей потребовалось усилие, чтобы собраться. Она писала быстро, почти не поднимая головы: «Но… он же не мог… это нарушение! Его же…» Ответ действительно запоздал. И на этот раз появлялся медленно, будто профессор подбирала слова особенно тщательно. «Министерство не повременило с реакцией. Пока он объяснялся со своими родственниками, в их дом влетела сова с постановлением об исключении. Его обвиняют в нарушении Указа о разумном ограничении волшебства несовершеннолетними. Более того, содержалось требование — уничтожить его палочку» Она почувствовала, как в горле поднимается тошнота. Как можно… так быстро? Без разбирательства? Без слушаний? Гермиона зажала запястье свободной рукой, пытаясь справиться с дрожью. Она выдавила: «Он ведь… он же защищался. От дементора. От настоящей угрозы. Неужели они не понимают?» Ответ был сдержанным: «Понимают. Но предпочитают не признавать. Напоминаю, мисс Грейнджер, что министр магии публично отказался верить в возвращение Того-Кого-Нельзя-Называть. И сделал это демонстративно. Напомню также, что Барти Крауч младший — единственный свидетель — был подвергнут поцелую дементора по личному распоряжению министра» Гермиона закусила губу, чернила на пергаменте были ещё влажными. Она писала: «Но... почему дементоры вообще были там? Кто их послал?» «На это ответа пока нет. И, боюсь, не будет. Следствие формально не открыто. Фадж называет всё происшествие «неподтверждённой магической активностью» и «неисправностью в наблюдении». Хотя, между нами, мисс Грейнджер — дементоры не действуют по собственной воле. Они не гулящие существа. Кто-то отдал им приказ. И кто-то сделал это преднамеренно» На мгновение в кухне стало слишком тихо. Даже Живоглот насторожился, уставившись на неё. Гермиона вытерла лоб. Она понимала, что всё это не случайность. Слишком много совпадений. А ещё — чувствовала странное, но чёткое желание — немедленно быть рядом с Гарри. Не потому, что он не справится. А потому, что он не должен оставаться один. «Можно мне написать ему? Хотя бы сказать, что я знаю?» «Нет. И вы это понимаете. Министерство, как и мы, знает, что письма отслеживаются. Орден полагает, что любой перехваченный фрагмент может быть использован против него — и против мистера Поттера. Поэтому, как вы уже догадываетесь, дневник — более безопасный канал» Она долго смотрела на это последнее предложение. Потом откинулась на спинку стула. Горло всё ещё першило, и сжималась грудная клетка. Переписка — это хорошо, да. Но Гарри сейчас один. Исключён. Без палочки. И, возможно, думает, что он остался ни с чем. Она не знала, где он теперь. Но хотела — очень — чтобы он знал: она рядом. Хотя бы мысленно. Вскоре появилось ещё одно сообщение. «Мистер Уизли на связи с Дамблдором. Всё улаживается. Вам не следует чрезмерно беспокоиться, хотя это, разумеется, бесполезный совет. Скоро за вами придут. Вас отвезут на Площадь Гриммо, 12. Там штаб-квартира Ордена Феникса. Оттуда вы отправитесь в школу, как только это станет безопасно. Ждите. И не пишите Поттеру» Гермиона медленно кивнула, будто Беллатрикс могла её видеть. Она накрыла пергамент пустым листом, потушила лампу и, медленно поднимаясь, подошла к раковине, чтобы вымыть руки. Чернила въелись в кожу, и пришлось долго тереть, чтобы избавиться от них. Потом она выключила свет и пошла наверх, стараясь не разбудить родителей. Уже в постели, под тонким одеялом, она лежала, не двигаясь. Не спала. Живоглот свернулся у неё в ногах. Про себя она повторяла, как заклинание: «Ему помогут. Всё уладится. Это просто временно». Но в груди всё равно оставалось тяжёлое, сдавленное чувство. Не тревога даже, а готовность. К переменам. К движению. И к чему-то ещё, что она не умела назвать словами. На следующее же утро всё было обыденно. Будильник зазвенел, как всегда, в восемь. Мама постучала в дверь, как будто не заметила, что Гермиона почти не спала. Овсянка, немного подгоревшая, чай. Радио шептало о дорожных пробках и политике, и всё это было настолько мирным, что казалось почти неприличным. Но за этой обыденностью скрывалось напряжение, которое Гермиона чувствовала в каждой клетке. Её движения были точными, быстрыми, будто по отработанному плану. Она знала, что не может рассказать родителям правду. Никакую. Ни о дементорах, ни об исключении Гарри, ни о существовании Ордена Феникса. И потому соврала. — Мам, пап... — начала она за завтраком, стараясь говорить спокойно. — Я думаю, вы не будете против, если я проведу оставшееся лето у Уизли. Как в прошлом году. Мы всё равно поедем в Хогвартс вместе, и... мне будет спокойнее. Отец отложил вилку и посмотрел на неё поверх очков. — Всё в порядке, милая? Ты выглядишь немного... ну, усталой. — Всё нормально, — быстро сказала Гермиона. — Просто жарко, и я читала допоздна. — Ну... — мама мягко улыбнулась, хотя в её взгляде явно читалась тревога. — Ты уверена, что хочешь уехать сейчас? Ещё почти целый месяц до школы. — Да. Миссис Уизли уже писала. У них сейчас много дел, близнецы готовятся к экзаменам, Джинни скучает. И потом... мне действительно будет лучше там. Мы ведь договорились, что, если я захочу, вы не будете возражать. — Мы и не возражаем, — вздохнул отец. — Просто... ты наша единственная дочь. Ты почти весь месяц была дома и вдруг снова уезжаешь. Но если ты хочешь... Он не закончил фразу. Гермиона знала — разрешение дано. Осталось только собрать вещи. С родителями обнималась недолго. Слишком долго — значило бы, что она уходит надолго. Или в опасность. Слишком коротко — что у неё нет сердца. Был выбран средний вариант: спокойные слова, поцелуй в щёку, улыбка. Живоглот запрыгнул в переноску сам, с достоинством, будто чувствовал важность момента. Уизли должны были забрать её ближе к вечеру, но приехал не кто-нибудь из детей, а сам Артур. Он появился внезапно — словно из воздуха. Это и была аппарация. Гермиона, хоть и ожидала его, всё равно вздрогнула от громкого хлопка. На нём была мятая мантия, а лицо — обеспокоенное, но приветливое. — Добрый вечер, мистер и миссис Грейнджер, — сказал он вежливо. — Не волнуйтесь, мы бережно доставим Гермиону к себе. Она будет в полной безопасности. Он даже поклонился, и её родители заметно расслабились. Гермиона схватила сумку, проверила, закрыта ли клетка, и подошла к мистеру Уизли. — Держись крепче, Гермиона. Это будет неприятно, но быстро. Она кивнула и вцепилась в его предплечье обеими руками. Аппарация началась внезапно. Всё вокруг сжалось, будто её проглатывало. В горле стало сухо, перед глазами — темно. Казалось, её тело выворачивали наизнанку, и это было так тошнотворно, что она сжала зубы, чтобы не закричать. Всё произошло за считанные секунды, но ощущение осталось будто на час. Когда они материализовались, она почти упала на колени. Живоглот внутри переноски жалобно зашипел. Гермиона спешно открыла её, и кот выскочил, моментально отпрыгнув в тень, взъерошенный и крайне недовольный. — Прости, — прошептала она, тронув его за ухо. Вокруг было темно. Небо затянуло, над Площадью Гриммо, казалось, никогда не было солнца. Облупленные дома, серые окна, разбитые ступени — всё выглядело будто забытым временем. Мистер Уизли повёл её вперёд, в сторону стены между домом №11 и №13. Она ещё не знала, как это работает, поэтому вздрогнула, когда из ничего начал проступать старый, чёрный, закопчённый дом. Номер 12. Дом, которого не существовало ни на маггловских, ни на волшебных картах. — Заходи, — сказал Артур и отворил тяжёлую дверь, из-за которой потянуло пылью, сыростью и чем-то металлическим. Молча, с сумкой в одной руке и клеткой в другой, Гермиона пересекла порог. Внутри было темно. Лишь пара заклинаний осветили коридор, тускло отбрасывая свет на потрескавшиеся обои, старинные зеркала, на которых уже нельзя было разглядеть отражение, и массивную лестницу, уходящую вверх. В коридоре висела тяжёлая тишина, и только портрет за бархатными портьерами затаился, не узнавая её шагов. — Гермиона! — послышался голос. Это была Молли Уизли. — Милая, заходи скорее, здесь немного тесно, но все рады тебя видеть! Гермиона сразу почувствовала запахи — трав, немного подгоревшего пирога, чего-то мясного и резкого, пряного, возможно, лука. Она прошла за мистером Уизли на кухню, где собрались почти все — Фред и Джордж, Рон с красным, как всегда, носом, Билл, даже Сириус, сидевший в дальнем углу с ногой на стуле. Он кивнул ей с лёгкой улыбкой. — Привет, Гермиона, — сказал Рон, и голос у него был хриплым. — Ты всё знаешь, да? Она кивнула. — Да. Я знаю. — Гарри пока нет, — добавила Джинни, понизив голос. — Его должны привезти позже. Пока нельзя. Гермиона опустилась на край табурета. Голова немного кружилась после аппарации, но главное — теперь она была здесь. С ними. Среди тех, кто знал, что происходит. Кто не делал вид, что всё в порядке. Кто действительно готовился. За столом в углу кто-то перелистывал книгу. Она узнала движение, даже не видя лица. Профессор Лестрейндж. В чёрном, с идеально выпрямленной спиной, она не посмотрела сразу. Но потом всё-таки подняла глаза. — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — сказала она ровно. — Я рада, что вы добрались в целости. Учитывая ваш первый опыт аппарации, результат можно считать... удовлетворительным. Гермиона выдержала её взгляд, почти не дыша. — Я рада, что вы здесь, — ответила она тихо. — Я всегда там, где нужно, — ровно сказала профессор. И снова вернулась к книге. Словно всё это — не более чем подготовка к следующему уроку. — Гермиона, ты голодна? — Молли Уизли развернулась от плиты с деревянной ложкой в руке, быстро оглядев девушку с головы до ног, будто та могла за это время похудеть на несколько килограммов. — Перед собранием можно немного перекусить. Картофельный пирог ещё горячий, я только вынула из духовки, и к нему тушёная капуста с беконом… — Собрание? — переспросила Гермиона, не столько удивлённо, сколько настороженно, едва заметно приподняв брови. Сириус, до этого полулежавший в углу на покосившемся стуле с видом человека, который не собирается участвовать в разговоре, внезапно выпрямился и, подойдя ближе, положил обе ладони ей на плечи — мягко, но крепко. — Да, — сказал он негромко. — Собрание Ордена Феникса. Будем решать, как вытащить Гарри от Дурслей. — Мы тоже будем присутствовать? — спросила она и сама удивилась тому, как быстро прозвучал её голос — настойчиво, с оттенком вызова. — Нет! — почти взвизгнула миссис Уизли, ударив по воздуху ложкой так, что несколько капель соуса брызнули на плиту. — Это взрослое дело. Вы ещё дети. И лучше вам этим не заниматься, пока не поздно. — Мы не дети, — начал Рон, закатив глаза. — Мы уже… — Сами всё знаем, — закончила Гермиона, глядя строго. — Мы были в Хогвартсе, когда всё началось. Мы знаем, как умер Седрик. Мы знаем, что вернулся... — Хватит! — Молли резко опустила ложку в кастрюлю, так что та зазвенела. — Вы не понимаете, что говорите! Это не игры. Это не школьные проделки. Это… — Война? — вмешалась вдруг Беллатрикс. Её голос прозвучал ровно, но холодно, и этот звук прорезал воздух кухни, как нож сквозь плотную ткань. — Прости, Молли, но эти дети уже четыре года сталкиваются с ужасами, о которых большинство взрослых предпочли бы не знать. Поверь, лучше держать их в курсе, чем в неведении. Гермиона вздрогнула — не от самих слов, а от того, что профессор Лестрейндж, до того совершенно отстранённая, заговорила. Как будто её появление в комнате переключило атмосферу. Всё стало напряжённым, словно перед грозой. — Молчала бы, Беллатрикс! — выкрикнула миссис Уизли, и голос её задрожал от злости. — Тебе в этом доме вообще никто, кроме Альбуса, не доверяет! Гермиона вскинула взгляд, не веря своим ушам. Даже Сириус, поначалу поддержавший их, сжал челюсти и медленно выдохнул, будто пытаясь не вмешиваться. — Ну началось, — буркнул Рон и сразу отпрянул от матери, чтобы случайно не попасть под её горячую руку. Профессор подняла взгляд от книги. Она не двинулась с места, но холод в её лице усилился, словно в ней что-то незримо сдвинулось. Взгляд чёрных глаз был тяжёлым, острым, как иглы. — Мне достаточно доверия Дамблдора, — сказала она медленно. — Всё остальное не имеет значения. — Запытала Долгопупсов, — яростно прошипела Молли, — и черти что ещё делала… От чего бы сам Мерлин в гробу перевернулся. А теперь вдруг такая святая. Метка всё ещё у тебя на руке, так, к слову! Наступила тишина. Даже Живоглот, сидевший под столом, прекратил вылизывать лапу. Лестрейндж не изменилась в лице, но Гермиона заметила — пальцы её правой руки сжались чуть сильнее, чем нужно, губы едва дрогнули, а в шее обозначилась тонкая линия напряжённого сухожилия. — Если ты не в курсе, Молли, — произнесла она, не повышая голос, — метка магическая. И, так, к слову, просто убрать её нельзя. Её не скрыть, не сжечь, не стереть. Её можно только… обесценить. И я делаю достаточно, чтобы было понятно, что я на вашей стороне. Она встала. Медленно, плавно, в полный рост. И, глядя прямо, добавила: — Так, к слову, именно я слежу за твоим сыном в школе. Как и за всем трио. Уж поверь, я знаю, как уберечь их от того, что ты называешь злом. Так что… захлопни пасть. С этими словами она развернулась и, не бросив ни единого взгляда ни на кого, вышла, при этом ни разу не коснувшись ни табурета, ни двери — всё словно само отступало от неё. В коридоре послышался глухой стук её каблуков о деревянный пол. Повисло долгое, тягучее молчание. Миссис Уизли стояла с пунцовым лицом, вытирая ладонью щёку, словно удар был физическим. Потом фыркнула, отвернулась к плите и принялась судорожно помешивать капусту. — Я всё равно не понимаю, почему её сюда вообще пускают, — пробормотала она себе под нос. — Черти что. Сириус наконец опустил руки с плеч Гермионы и, не оборачиваясь, сказал: — Потому что она нужна. Дамблдор это знает. — А Дамблдор, конечно, никогда не ошибался, — тихо ответила Молли и больше ничего не сказала. — Это… это всегда так? — прошептала Гермиона Рону, наклоняясь чуть ближе. — Ага, — отозвался он и закатил глаза. — Пару раз они едва не пустили друг в друга заклятия. Мама вечно кипит, а профессор Лестрейндж смотрит на неё, будто видит паука на подоконнике. И знаешь, что самое странное? — Что? — Что ни одна из них ни разу не признала, что была не права. Ни разу. Хотя обе уверены, что выиграли спор. — Но ведь профессор права… — прошептала Гермиона, и Рон кивнул. — Знаю. Но попробуй скажи это маме. Она покачала головой и посмотрела на дверь, через которую ушла Лестрейндж. За ней тянулся лёгкий, еле уловимый шлейф аромата — ветивер, кардамон и что-то тёплое, тяжёлое, почти обволакивающее. Нечто странно знакомое и одновременно пугающе неизбежное. И тут — сверху, с лестницы, послышались шаги. Несколько быстрых, тяжёлых ударов каблуков, как будто кто-то спешил. — Собрание начинается, — негромко сказал Сириус. — Пойду наверх. — А мы? — А вы — нет, — вмешалась миссис Уизли, не оборачиваясь. — На кухне безопаснее. Съешьте лучше пирог, дети. — Мы не дети, — повторил Рон, но уже вяло. Гермиона осталась на месте. Она не собиралась спорить. Но знала — долго так продолжаться не может. Умалчивание, притворство, будто они всё ещё в безопасности, будто всё как прежде. Нет. Что-то изменилось. Непоправимо. — Нет, ну правда, — выпалила Гермиона, как только за взрослыми окончательно захлопнулась дверь, ведущая наверх. — Почему нам всё ещё не доверяют? Мы что, правда должны сидеть на кухне, как маленькие дети, пока там решают, как спасать нашего же друга? — Именно так, Гермиона, — сказал Джордж, пересаживаясь на край стола и хватая кусок пирога, который всё ещё парил на блюде. — Нас вроде как пригласили, но при этом... держат за спиной. Типа вот вам пирог, детишки, посидите, подождите, а взрослые пока мир спасут. — Да, — поддержал Фред, жуя с полным ртом. — Даже если вы своими руками этот мир чуть не спасли в прошлом году. Или в позапрошлом. Или… — Или каждый год, — буркнул Рон, облокачиваясь на спинку стула. — А ещё говорят, что мы дети. Не смешно ли? — Думаю, мама просто хочет, чтобы мы хотя бы летом были обычными, — тихо сказала Джинни, поставив локти на стол и опустив голову на ладони. — Пусть немного. Пусть только здесь. Она всё ещё притворяется, что всё не так уж серьёзно. — Миссис Уизли, конечно, по-своему права, — сказала Гермиона, нахмурившись, — но как можно оставаться ребёнком, если каждый год в школе — как катастрофа? Кому она это говорит? Мы сражались с троллем, с василиском, с дементорами… Гарри... Гарри был на кладбище. Смерть Седрика, Волан-де-Морт. И что — теперь мы должны сесть и есть пирог? — Ну, пирог-то вкусный, — вставил Джордж с виноватым выражением. — Это надо признать. Но Гермиона не рассмеялась. Она резко встала, слишком резко, зацепив бедром край стола — тот громко скрипнул. Ей казалось, что воздух в кухне стал густым, как кисель, и двигаться в нём трудно. И в этот момент, как назло, дверь в чулан, расположенный в дальнем углу кухни, чуть приоткрылась, и оттуда выполз Кикимер — весь в пятнах, сгорбленный, с грязной тряпицей, завязанной на тощей талии. Он не стал смотреть на детей, не поклонился и даже не пробормотал ничего на их счёт — вместо этого зашёл в помещение, словно ему оно и принадлежало, и, обойдя буфет, принялся шарить по полке с травами, продолжая тихо бормотать себе под нос. — Это ещё кто? — прошептала Гермиона, изумлённо следя за тем, как эльф вытаскивает пучок сушёного розмарина и с раздражением отбрасывает в сторону какой-то короб с засахаренным имбирём. — Кикимер, — сказал Рон, не оборачиваясь. — Домовой эльф семьи Блэк. Он был здесь всегда, говорят. — Но... почему Гарри о нём не рассказывал? — Потому что сам его ни разу не видел. Мы с близнецами тут чуть раньше оказались. Только недавно начали приводить в порядок дом. Сначала мама, потом мы с папой, потом все вместе и… — Рон поморщился. — И профессор Лестрейндж, конечно. — А он… — Гермиона опустила голос, — он... всегда такой? — Такой — это какой? — Как… не знаю. Как будто он здесь главный. Хозяин. — Ну, — отозвался Фред, — в каком-то смысле так и есть. Он жил тут очень долго. Ходит, бормочет, рассказывает портрету Друэллы Блэк про то, как всё запущено, и как позорен Сириус, и как недостойны гости. Вечно недоволен. — Но Лестрейндж он обожает, — добавил Джордж, всё ещё глядя на Кикимера. — Каждый раз, как её видит, вытягивается в струнку, бормочет что-то типа «достойная дочь рода, настоящая леди». Даже несмотря на то, что фамилия у неё теперь другая. Гермиона нахмурилась, наблюдая, как эльф, всё так же бубня себе под нос, вытаскивает стопку мятных листьев и, кивнув сам себе, исчезает обратно в чулане, захлопнув за собой дверь с лёгким стуком. От этого звука вся кухня будто вновь затаила дыхание. — Я не знала, что домовые эльфы могут быть такими… — пробормотала она. — Он не просто домовой эльф, — сказал Рон. — Он часть Блэков. Или как он сам себя называет — служитель рода. Так что да, немного... специфический. Дверь в коридор вдруг распахнулась, и на лестнице послышались торопливые шаги. Гермиона обернулась. В проёме появилась молодая ведьма с короткими, взлохмаченными волосами цвета сочной сливы, в кожаной куртке, с раскрытым воротом и широким, неунывающим лицом. За ней, сдержаннее, но не менее эффектно, шагала высокая женщина с ровной осанкой и холодной, породистой красотой. Черты её лица сразу напомнили Гермионе кое-кого — тонкий нос, вытянутая шея, высокий лоб. Только вместо вороньих кудрей были гладко зачёсанные, чуть волнистые каштановые волосы, а взгляд, несмотря на стальную прямоту, не был ледяным. — Простите, мы задержались, — сказала младшая с лёгким вздохом, отбрасывая с лица прядь. — Пробка в волшебной канализации. Один идиот прямо у Чаринга-Кросс решил аппарировать со шкафом. Всё заклинило. — Мам, — добавила она, чуть оглянувшись. — Ты в порядке? — Вполне, — отозвалась женщина. — Просто не люблю запах сырого дерева. Здесь его слишком много. Они остановились, заметив детей. Младшая широко улыбнулась. — Ну привет. Ты, должно быть, Гермиона? Я — Тонкс. Нимфадора, если угодно, но лучше просто Тонкс. А это моя мама, Андромеда. Гермиона кивнула, чувствуя, как в груди отдалённо стучит глухая настороженность. Профессор Лестрейндж ни разу не упоминала сестру, будто она больше не существовала. И всё же сходство было неоспоримым — в линиях скул, в тени губ, в том, как Андромеда держала подбородок — чуть приподнято, не высокомерно, но с такой грацией, будто знала цену собственному достоинству. — Приятно познакомиться, — сказала она вежливо. — Нам тоже, — отозвалась Андромеда, разглядывая Гермиону чуть дольше, чем было нужно, как будто что-то выискивая. — Ты из Гриффиндора? — Да. — Пятого курса, верно? — Верно. — Удивительно, как быстро растут дети, — произнесла она с лёгкой улыбкой и, кивнув в сторону лестницы, направилась вверх, оставляя за собой аромат жасмина, шалфея и чего-то горьковато-дымного. — Она правда сестра профессора Лестрейндж? — прошептала Гермиона, едва двери закрылись за Андромедой. — М-м-м, да, — подтвердил Джордж. — Представь себе семейные ужины. — Разве они не… не разорвали отношения? — Давным-давно, — вставила Тонкс, присаживаясь на подлокотник кресла и закинув ногу на ногу. — Мама вышла за моего отца — магглорождённого — и всё, её вычеркнули. Бабушка даже сожгла её имя с родового гобелена. Но теперь... после всего, что тётя Белла сделала, чтобы доказать свою лояльность Ордену, мама стала смотреть на неё... ну, скажем, с чуть меньшим ядом. Всё ещё осторожно, конечно. Но прогресс есть. Гермиона молчала. Мысли вертелись в голове, будто в котле — всё смешивалось: профессор Лестрейндж, Андромеда, этот дом, Кикимер, пирог, Гарри... Собрание наверху. Голоса, которых они не слышали. Решения, которые принимались без них. — Я бы всё отдала, чтобы быть там, — выдохнула она наконец. — Хотя бы слышать, о чём они говорят. — Они решают, как вытащить Гарри, — тихо сказал Рон. — И как сделать так, чтобы это выглядело, как будто ничего особенного не происходит. — Ничего особенного, — повторила Гермиона и вдруг усмехнулась — не весело. — Как будто можно хоть что-то назвать обычным с тех пор, как мы поступили в Хогвартс. Кухня снова замолчала, если не считать скрежета ножа о тарелку, за который принялся Фред, и невнятного бурчания, доносившегося из чулана, где Кикимер, по-видимому, снова спорил с портретом своей умершей хозяйки. Воздух в помещении стал тягучим, как сырое молоко, лампа потрескивала от скопившегося жира, а часы с коваными стрелками отстукивали каждую минуту с назойливой точностью, от которой веки отяжелели почти мгновенно. Шло время. И оно текло так медленно, что Гермиона на каком-то этапе начала подозревать, не проскочила ли где-то граница между бодрствованием и сном. Кухонные часы издали полночный бой — длинный, хриплый, как старческое покашливание. Рон в это время уже окончательно развалился на диване, закинув ногу на подлокотник и периодически пуская слюни на рукав своей рубашки. Близнецы сперва спорили о том, можно ли зачаровать пирог, чтобы он не заканчивался, затем, утомившись, исчезли на второй этаж. Джинни, перекинув одеяло на плечи, дремала в кресле, обхватив кружку с остывшим чаем. Тонкс где-то наверху. Андромеда, вероятно, тоже. Кикимер не показывался, а если и бормотал что-то, то слишком тихо, чтобы теперь было слышно — всё тонуло в сонной дымке. Гермиона сидела у стола с почти нетронутой кружкой крепкого кофе, вперив взгляд в узор на скатерти. Ткань была давняя, пропитанная запахом лаврового листа, старого воска и чего-то напоминающего обугленные перья. Она пару раз прикладывалась к чашке, но кофе был горьким, и каждый глоток казался ещё одной ложкой бодрствования, которую ей насильно запихивали в рот. Однако сон подступал. Она чувствовала, как слипаются веки, как голова опускается всё ниже, пока не коснулась подбородком собственного плеча. И тут на лестнице послышались шаги. Сначала один, два — затем сразу несколько, как если бы кто-то вывалился из комнаты и собирался обратно. Гермиона встрепенулась, с трудом распрямив спину. В кухню начали стекаться взрослые. Сначала появился Люпин — в мятой мантии, с зачесанными назад влажными волосами, с видом человека, которому только что предложили непопулярный выход из крайне сложной ситуации. Следом — Грозный Глаз, тяжело опираясь на посох, ругался вполголоса, качая головой. Потом мистер Уизли и профессор Снейп, которого Гермиона не ожидала увидеть здесь вовсе, и оттого невольно вытянулась. За ними — Тонкс, поправляя на плече ремешок сумки, потом Андромеда, и, наконец, Сириус и… она. Профессор Лестрейндж. Гермиона как будто снова проснулась — в голове будто расплеснулся холодный отвар перечной мяты. Профессор говорила тихо, быстро, сдержанно, не сбиваясь, повернувшись в полоборота к сестре. Андромеда кивала, коротко вставляя в разговор фразы, смысл которых Гермиона разобрать не могла. Они шли рядом, как две фигуры с шахматной доски — чёрная королева и белый ферзь: одна — стройная, хищная, словно вытянутая в тень, другая — ровная, гордая, сдержанная, будто из гладкого камня. Гермиона поднялась, машинально вытирая уголком рукава слезящиеся от усталости глаза, и, не подходя ни к миссис Уизли, ни к Сириусу, направилась прямо к Беллатрикс. Её что-то будто влекло туда — неосознанное, как тень, словно знание, что именно от этой женщины она получит не ответы, но, может быть, самое главное — взгляд или понимание. Беллатрикс и Андромеда остановились, заметив приближение. Лестрейндж чуть склонила голову, как бы оценивая, стоит ли вообще останавливаться. Затем, уловив направление взгляда Гермионы, коротко переглянулась с сестрой, кивнула — и та, не говоря ни слова, направилась вверх по лестнице. — Профессор, — пробормотала Гермиона, подходя ближе, — я хотела бы узнать… то есть... что решили? Они... помогут Гарри? Профессор Лестрейндж смотрела на неё спокойно. Лицо было безупречным, как вырезанное из слоновой кости, губы плотно сжаты, в глазах ни раздражения, ни снисхождения — только холодная, невозмутимая сосредоточенность. — Идите спать, мисс Грейнджер, — сказала она наконец. — Но я не устала. То есть, устала, но не до такой степени, — возразила Гермиона, выпрямляясь. — Я хочу знать, что происходит. Мы же часть этого. Мы не просто ученики. Гарри наш друг. И я… — Идите спать, — повторила профессор, и на этот раз в голосе появилась почти неощутимая интонация. Не угроза, не предупреждение, а скорее… закон. Как если бы то, что она произнесла, уже считалось решением, и любые возражения просто игнорировались бы, как пустой звук. — Но это несправедливо. Вы знаете, что я права. Мы уже не дети. — И всё же выглядите, как уставшие дети, — произнесла она, скользнув взглядом по измятому вороту рубашки Гермионы, по осунувшимся щекам, по крошкам кофе на крае пальцев. — Вы не узнаете ничего, пока не выспитесь. Завтра. В девять утра. Столовая. Сириус объяснит вам, что мы решили. Сейчас вы не в состоянии понять. А я — не в настроении объяснять. — Но вы... — Вы всё равно не поверите. Ни мне. Ни себе. Вы даже не умеете ещё слушать, — добавила она, чуть склонив голову, как будто с некой странной, сухой жалостью. — Спать, Грейнджер. У вас есть голова. Сначала отдохните, потом думайте. Иначе — ни к чему не придёте. Она уже отвернулась, шагая в коридор к лестнице. Шаги её были ровными, аккуратными, как будто она шагала по каменному полу галереи. Гермиона осталась стоять, с сжатыми губами и чуть горящими глазами. Это чувство, знакомое с первого года — когда профессор Лестрейндж говорила, как будто знала тебя лучше, чем ты сам. Как будто всё происходящее — это часть неведомого плана, в котором она отвела тебе роль, и спорить с этим бесполезно. Гермиона вернулась на цоколь, прошла мимо дремлющего Рона, вылила остатки кофе в раковину и, отряхнув руки, пошла наверх, чувствуя, как сквозняк коридора колышет подол мантии. Дом скрипел, как старый сундук, и только на мгновение ей показалось, что за спиной, в дальнем конце холла, в щели между портьерами снова блеснул тяжёлый взгляд портрета Друэллы Блэк — и что-то пробормотал Кикимер из своего чулана.

***

Прошло несколько долгих, напряжённых дней, прежде чем Гарри, наконец, оказался на Площади Гриммо, 12. Всё это время Гермиона жила в странной, тревожной тишине, не способной избавиться от ощущения, будто где-то совсем рядом — напряжённая струна, которую стоит задеть, и всё рухнет. Она старалась не показывать этого, особенно перед Роном, но беспокойство сидело в ней плотно. Они не знали, когда именно его привезут. Не знали, как. Только то, что профессор Лестрейндж сказала — его доставят в целости, не вздумайте соваться, не пытайтесь писать, ждите. В её голосе прозвучало что-то, что Гермиона не могла объяснить, но приняла без возражений. Гарри появился вечером, когда в доме уже начинало темнеть, а Фред с Джорджем в сотый раз спорили с миссис Уизли насчёт какой-то коробки, издающей странные звуки. Гермиона услышала скрип ступеней и глухой голос — это Тонкс, весело что-то говорившая мистеру Уизли. Они открыли входную дверь, и Гарри вошёл первым. Он казался уставшим. Даже не так — иссушенным изнутри. Под глазами залегли тени, плечи были напряжены, как у человека, готового либо драться, либо бежать. В руке — потрёпанный рюкзак, на лице — усталость и что-то ещё, то, что она не могла сразу определить. Он остановился в прихожей, посмотрел на неё, на Рона, на остальных. Молчание повисло, густое, как пыль в этом доме. — Гарри! — она вскочила, чуть не задев локтем кресло. — Мы… Он не ответил. Повернулся к Сириусу, тот слегка кивнул. Они обнялись быстро, неуверенно, и Сириус сказал негромко: — Рад, что ты здесь. Гарри отстранился. Положил рюкзак у стены, отряхнул ладони. Его лицо оставалось каменным. — Почему вы молчали? — спросил он. Говорил он, не глядя на них, но каждое слово било метко. — Ни одного нормального письма. Ни намёка. Ни слова, чёрт возьми. — Гарри, это не мы, — сказал Рон, вставая. — Нам запретили. — Запретили? — Гарри резко повернулся. — Кто? Дамблдор? — Да, — вмешалась Гермиона. — Он сказал, что так будет безопаснее. Что если письма перехватят… — Я чуть не погиб, Гермиона, — он смотрел на неё, и она ощущала, как всё внутри сжимается. — От дементоров. Они были настоящие. И я… я остался один. Абсолютно один. — Нам правда жаль, — она шагнула к нему ближе, голос дрожал, — мы хотели, но… — Но подчинялись. Как всегда. Он отвернулся, будто хотел уйти, но не ушёл. Остался. Прислонился к стене, руки сжал в кулаки. Несколько секунд никто не говорил, только часы в прихожей щёлкали монотонно. — И где мы? — наконец произнёс Гарри. — Что это за место? Рон кашлянул. — Это Площадь Гриммо, 12. Родовое гнездо семьи Блэков, — подал голос Сириус, подходя ближе. — Штаб-квартира Ордена Феникса. Гарри моргнул. — Орден Феникса? Гермиона кивнула. — Это организация, которую Дамблдор создал ещё во время первой войны. Чтобы бороться с Волан-де-Мортом. — Он вернулся, — повторил Гарри, как будто сам себе. — Но никто не верит. — В Ордене верят, — тихо ответила она. — Здесь почти все. Мистер и миссис Уизли, Тонкс, Кингсли, профессор Лестрейндж, профессор Снейп… — Профессор Лестрейндж? — Гарри поднял брови, но не с недоверием, а скорее с интересом. — Она с нами, — твёрдо сказал Рон. — Ты же знаешь, с первого курса она не сделала ничего такого. — Я знаю, — сказал Гарри. — Просто… это странно. Раньше я считал, что она… ну… опасная. — Она и остаётся опасной, — заметил Сириус. — Но сейчас она работает на нас. — А кто ещё в Ордене? — не унимался Гарри. В этот момент в комнату ввалились Фред и Джордж. — О, Гарри! — воскликнул Джордж. — Ты прибыл! — Мы тут как раз спорили, сожрёт ли старый шкаф в кладовке нашу новую разработку, — добавил Фред. — Потрясающий момент для воссоединения. — Как Перси? — коротко бросил Гарри. Близнецы переглянулись. — О, так вот ты о чём, — мрачно сказал Фред. — Он съехал, — подхватил Джордж. — Повёл себя, как полнейший… ну, ты понял. — Говорит, что мы все предатели, раз стоим на стороне Дамблдора только из-за каких-то амбиций, — с горечью сказал Фред. — И вообще, что ты — врун. — Прекрати, — перебила миссис Уизли, появляясь в дверях. — Всё, достаточно. Гарри только приехал. — Но, мам, он должен знать, — сказал Джордж. — Мы должны быть честными. — Позже. Сейчас ужин. — А ещё, — тихо добавила Гермиона, когда они все направились к лестнице, — «Ежедневный пророк» выставляет тебя посмешищем. Пишут, что ты просто жаждешь внимания. Что всё это — фантазии. Гарри сжал челюсть. Она увидела, как на шее вздёрнулась жилка. — Конечно, — только и сказал он. Они спустились на цокольный этаж. Узкая каменная лестница вывела в кухню, где, судя по запахам, жарилось мясо и тушились овощи. Миссис Уизли распоряжалась у плиты. В углу ворчал Кикимер, что-то шепча в пространство и старательно оттирая старую кастрюлю. Сзади раздался грохот — Тонкс споткнулась и опрокинула подставку для зонтов. Она с глухим стуком покатилась к двери, и в тот же миг из-за бархатных портьер в прихожей раздался визг. — Позор! Позор Блэков! Нечистоты под нашей крышей! Грязнокровки! Предатели крови! Шторы разлетелись, обнажив портрет Друэллы Блэк в натуральную величину, лицо её исказилось в гримасе бешенства. Её голос был пронзительным, он бил по ушам, как нож по стеклу. Остальные портреты на стенах тоже начали бормотать, кто-то закричал в ответ, кто-то шипел. — Кто допустил это?! — завопила Друэлла. — Кикимер! Прогони их! Прогони грязь из дома моей крови! — Тихо! — крикнула миссис Уизли, бросаясь к портрету с палочкой. — Ступефай! — Не подействует! — запоздало предупредила Гермиона. Шум усиливался, пока на пороге не появилась высокая фигура в чёрном. Холодный голос прорезал пространство. — Мама. Портрет на мгновение замер. Лицо исказилось, но визг прекратился. — Беллатрикс? — Я здесь, — сказала профессор Лестрейндж, не повышая голоса. — Тихо. Друэлла смотрела с холста на дочь, дыхание её было тяжёлым. Потом она отвернулась. — Ты всё разрушила, — прошептала она. — Всё. Портьеры сомкнулись сами собой. В кухне наступила тишина. Гермиона поймала взгляд Беллатрикс, короткий, точный. Та чуть кивнула, будто только что решила что-то важное, и скрылась в коридоре. Сириус повёл Гарри вниз, и Гермиона, переглянувшись с Роном, поспешила следом. Лестница, как всегда, скрипела, а воздух с каждой ступенью становился плотнее, насыщенный запахами старого дерева, каменной сырости и чего-то подгоревшего — внизу, видимо, опять что-то пытались разогреть. На цокольном этаже, в просторной, хотя и мрачной кухне, за массивным столом уже сидели несколько членов Ордена: Люпин листал какую-то папку, Кингсли Шеклболт разговаривал с мистером Уизли вполголоса, а Тонкс, засучив рукава, помогала чистить картофель. Профессора Лестрейндж не было, но Гермиона почти не сомневалась, что она появится — её присутствие чувствовалось даже тогда, когда её не было в комнате. — Проходи, садись, — сказал Сириус, указав Гарри на место рядом с собой. — И не смотри так на потолок. Он не обрушится. По крайней мере, пока что. Гарри опустился на скамью, Рон сел напротив, Гермиона — рядом с ним. Всё это ощущалось странно, как будто одна реальность закончилась, а новая только начинала разворачиваться, и никто не знал, что за ней будет. — Это... твой дом? — спросил Гарри после короткой паузы, осматривая стены, обтянутые тёмным деревом, и низкий сводчатый потолок. Сириус усмехнулся. — Как я и сказал, родовое гнездо Блэков, — подтвердил он. — Не самое весёлое место на земле. Учитывая заклинания защиты, это одно из немногих мест, где мы действительно в безопасности. — Мы? — уточнил Гарри. — То есть... вы и профессор Лестрейндж? — Она — Блэк по рождению, — Сириус подался вперёд, его лицо стало жёстче. — Её мать — моя тётка. Она выросла здесь, как и я. Комната напротив моей принадлежала ей, пока она не вышла замуж и не стала Лестрейндж. Гарри моргнул, а Гермиона в этот момент увидела, как в проёме двери возникла высокая чёрная фигура. Профессор Лестрейндж вошла почти бесшумно, как всегда, и, не говоря ни слова, заняла место рядом с Люпином. Её глаза скользнули по лицам, чуть задержались на Гарри, а потом — на Гермионе. На мгновение — не больше — в этом взгляде что-то промелькнуло, тёплое, почти незаметное, и тут же исчезло. Ужин был почти готов: мясо томилось в глубокой чугунной кастрюле, пахло лавровым листом и перцем, сковорода с тушёными овощами потрескивала на плите, а миссис Уизли время от времени хмуро бросала взгляды на Сириуса, который, как чувствовала Гермиона, затеивал что-то, что ей совсем не понравится. И он действительно заговорил первым. — Гарри должен знать, — сказал Сириус, глядя в пространство между тарелками. — Мы больше не можем держать его в неведении. — Нет! — Молли резко обернулась от плиты, приподняв половник. — Он только приехал. Ему нужно поесть, отдохнуть, прийти в себя, а не слушать... — Молли, — тихо вмешался Люпин, — может, всё же… — Я сказала нет, — с нажимом повторила она. — Ему четырнадцать! — Пятнадцать, — сухо вставила профессор Лестрейндж. — И он спас Философский камень, убил василиска, пережил три смертельно опасных испытания, пережил встречу с Волан-де-Мортом, а недавно нападение дементоров. Кажется, он заслужил немного больше, чем молчание за ужином. — О, прекрасно! — Молли вспыхнула, повернувшись к Беллатрикс. — Конечно. Конечно, ты встанешь на сторону Сириуса. Ведь ты здесь одна из немногих, кто считает, что мальчику полезно знать всё, даже если он от этого сойдёт с ума! — Это не вопрос пользы, — голос Лестрейндж оставался ровным. — Это вопрос доверия. Или ты считаешь, что Гарри — глупый ребёнок, неспособный принять серьёзную информацию? — Я считаю, что он нуждается в защите! — почти выкрикнула миссис Уизли. — А я считаю, — холодно произнесла Беллатрикс, — что, если мы его не подготовим, мы его потеряем. В кухне наступила тишина. Гермиона ощущала, как Рон рядом напрягся. Гарри не отводил глаз от Беллатрикс. Молли сжала губы, но ничего больше не сказала. Лестрейндж не смотрела на неё. Она будто разговаривала с воздухом — или с тем, кто наблюдал за ней издалека. — Расскажи ему, Сириус, — произнёс Люпин. — Коротко. В общих чертах. Крёстный Гарри кивнул и выдохнул, словно готовился к прыжку. — Всё началось после Турнира. После того, как ты вернулся с кладбища. Мы сразу поняли, что он вернулся — Лорд, — Сириус мимолётно взглянул на Гермиону, будто проверяя её реакцию. — Дамблдор знал. Мы не сомневались. И он восстановил Орден Феникса. — Это... то, о чём ты говорил раньше? — спросил Гарри. — Те, кто боролся с ним до первого падения? — Да, — подтвердил Сириус. — Сейчас мы снова собираем силы. Идёт война, Гарри. Просто большинство об этом ещё не знает. — А Министерство? — Фадж... — голос Сириуса стал ядовитым. — Он считает, что Дамблдор стремится занять его место. Что мы всё придумали. Что ты — лжец, а Альбус — манипулятор. Он запрещает аврорам говорить о Волан-де-Морте. Он уволил нескольких людей. Газеты пишут по его указке. — Поэтому «Пророк» выставляет меня психом. — Именно, — подтвердил Кингсли. — Всё контролируется. Ты — опасный символ. Они пытаются тебя уничтожить без единого заклинания. — Но ведь вы что-то делаете, — Гарри снова посмотрел на Сириуса. — Что именно? — Мы следим. Собираем информацию. Предупреждаем тех, кто ещё может слушать. Но самое главное — мы пытаемся понять, что он ищет. — И что он ищет? — Что-то, что может дать ему преимущество, — сказал Люпин. — Какое-то оружие. Дамблдор уверен: он не вернулся просто так. Он слаб сейчас. Но он ищет способ снова стать сильнее, чем был. — Мы не знаем, что это именно, — добавила Беллатрикс, впервые заговорив с интересом. — Но это нечто. И оно может изменить всё. — Достаточно! — взорвалась миссис Уизли. — Он и так услышал достаточно! Вы снова делаете его участником того, что ему не по плечу! — Он уже участник, — медленно проговорила Беллатрикс, опустив взгляд на Гарри. — С тех пор как в его шраме поселился этот путь. Молли молчала. Римус встал и подошёл к ней, что-то сказал ей тихо. Гермиона видела, как миссис Уизли вздохнула, пожала плечами и отвернулась к плите. — Пора всем спать, — сказала она, не глядя на них. — И Гарри — в том числе. Сириус проводил Гарри взглядом, потом кивнул. — Завтра будет ещё день. Гермиона не знала, чувствует ли она облегчение от того, что всё наконец сказано, или наоборот — что-то гораздо более тяжёлое теперь лежало в воздухе, и с этим уже нельзя было ничего поделать. Когда миссис Уизли наконец выпроводила Гарри спать, а за ним — и всех остальных, Гермиона осталась в тишине, не сразу решившись подняться. Словно в кухне по-прежнему витал этот вязкий, тугой воздух, набитый словами, которые не проговаривали вслух. Что-то в голосе профессора, особенно её последние слова о том, что «в его шраме поселился этот путь», вызывало у Гермионы странную дрожь между лопаток. Даже не из-за смысла — из-за интонации. Будто она что-то уже знала, заранее. Как будто всегда знала. На третий этаж они поднимались в молчании. Гарри сказал всего пару слов Рону и близнецам перед тем, как почти с головой ушёл под покрывало. Но Рон был взбудоражен. Он шептал, что всё это — настоящее безумие, что Министерство врет, что кто-то наверняка знает, какое именно оружие ищет Тот-Кого-Нельзя-Называть. Джордж предположил, что это может быть какое-то древнее проклятие. Фред, наоборот, считал, что это физический предмет — что-то вроде реликвии, утерянной при падении Гриндевальда. Гермиона не вмешивалась. Она сидела на кровати, прижав к себе колени, и слушала их вполуха. Гобелен. Впервые она увидела его мельком утром — но после того, как профессор Лестрейндж сказала... что-то про то, как «он уже участник», ей захотелось увидеть всё. Все корни. Все связи. Увидеть, откуда всё тянется. Сон наступил внезапно. Гарри уже тихо сопел, а Рон, не дождавшись ни от кого поддержки в своих теориях, отвалился следом. Гермиона закрыла глаза, но даже тогда — запах этого проклятого подвала, пыль, закатанные рукава профессора, аромат — пронзительный, странный, дорогой, чуть горьковатый, — всё вертелось в голове. Наутро миссис Уизли подняла их рано, и в доме всё снова наполнилось суетой. Сириус куда-то исчез, оставив записку, Люпин сказал, что ему надо на встречу, а миссис Уизли распорядилась, чтобы все, включая Гарри, отправились чистить гостиную от докси. Гермиона сразу взяла на себя руководство — она настояла, чтобы работали только в перчатках, выдала каждому по пузырьку с противоядной настойкой, и даже когда Джордж пытался притвориться, что его укусила докси (на самом деле он просто укололся об один из гвоздей в раме), она лишь бросила на него взгляд и напомнила, что укусы этих тварей ядовиты и могут вызвать паралич, если не обработать их вовремя. Докси, надо сказать, оказались особенно буйными. Две штуки вцепились Рону в волосы, пока он отчаянно пытался стряхнуть их, а Гарри, отбившийся от трёх сразу, поймал одну за крыло и швырнул в ведро, чуть не опрокинув саму Гермиону. Близнецы соревновались, кто поймает больше, при этом регулярно срываясь на хохот, путая травильные зелья с настойками от ржавчины. Молли наконец выгнала их в коридор, велев остальным закончить без лишнего шума. После нескольких часов труда, когда гобелен наконец показался почти целиком, миссис Уизли велела всем сделать перерыв и отправилась на кухню готовить сэндвичи. Гермиона осталась. Она будто приросла к месту, стоя напротив древнего полотна. Полоса света от высокого окна пересекала ткань по диагонали, играя бликами на золотых нитях. Она медленно вела взглядом по имени за именем, по тянущимся от линий к линиям, выискивая знакомые фамилии: Малфой, Крауч, Лестрейндж... Беллатрикс. Её имя не было выжжено. — Занятная штука, не правда ли? — голос профессора Лестрейндж раздался настолько неожиданно, что Гермиона резко вздрогнула и отступила на шаг назад. Сердце застучало в два раза чаще, будто она совершила что-то запретное, заглядевшись на фамильное древо Блэков. Беллатрикс подошла почти вплотную, и Гермиона почувствовала тот самый знакомый аромат парфюма: кардамон, шафран, мускус. Запах казался плотным и чуть удушливым, словно он был частью самой Беллатрикс, и Гермиона поспешила отвести глаза. — Простите, профессор, я не заметила вас, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как начинают пылать её щёки. Взгляд Лестрейндж был внимательным и тёмным, он изучал её лицо, словно читая каждую эмоцию и каждую мысль. Она чуть усмехнулась краем губ и кивнула на гобелен: — Я вижу, вы заинтересовались нашей славной историей, мисс Грейнджер. Весьма храбро, учитывая ваши убеждения, — голос её звучал негромко, и от этого становилось только тревожнее. — Мне было интересно... — Гермиона замялась, боясь поднять взгляд. — Я заметила, что ваше имя не выжжено. — Да, и никогда не будет, — ровно ответила Беллатрикс, приближаясь ещё немного и останавливаясь совсем рядом. Гермиона почти физически ощущала тепло её тела, её дыхание, и ей стало труднее контролировать свои мысли и ощущения. — Я всегда была лучшей в семье, поэтому они не решились меня вычеркнуть даже после моего... скажем так, отхода от привычных им взглядов. — Но ведь вашу сестру вычеркнули, — тихо сказала Гермиона, наконец осмелившись посмотреть ей в лицо. Она тут же пожалела об этом: глаза профессора были такими глубокими и притягательными, что ей пришлось быстро моргнуть, чтобы снова не покраснеть. — Андромеда вышла замуж за магглорождённого, а я всего лишь изменила сторону, — с иронией сказала Беллатрикс. — Я не давала семье таких веских причин меня ненавидеть, кроме, разве что, сдачи мужа в Азкабан. — Простите за нескромный вопрос... Вы его не любили? — спросила Гермиона почти шёпотом, сама не понимая, зачем она это делает. Беллатрикс нахмурилась и покачала головой: — Рудольфус был выбором семьи, а не моим. Брак был исключительно по расчёту. От меня ждали наследника и безусловного подчинения. Я ненавидела его, если хотите знать правду. Ему было наплевать на мои желания и чувства. Для него я была не более чем средством продолжения рода. Гермиона нервно сглотнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам и шее. Её пугала близость профессора, её голос и запах парфюма, который сводил с ума, заставляя дышать чаще и глубже. Это не было нормально, и одновременно казалось самым естественным и правильным чувством за последние несколько лет её жизни. — Наверное, вам было тяжело... — еле слышно выдохнула она, чувствуя, что уже почти не в силах сдерживать дрожь в голосе. — Я справилась, — пожала плечами Беллатрикс, внимательно изучая Гермиону. — В жизни вообще мало приятного, мисс Грейнджер. И всё, что мы можем сделать — это научиться выбирать меньшее из зол. Гермиона подняла глаза, пытаясь прочитать в её взгляде что-то ещё, но там было лишь спокойствие и чуть заметная усталость. Она с трудом выдохнула и сказала почти беззвучно: — Наверное, вы правы. Беллатрикс слегка улыбнулась, коснувшись пальцами плеча Гермионы и медленно убрав руку: — Пойдёмте вниз, мисс Грейнджер. Не стоит давать остальным повод для слухов. Миссис Уизли наверняка уже ищет нас. Она развернулась и первой вышла из гостиной, оставив Гермиону стоять на месте, замеревшую, растерянную и одновременно переполненную чувствами, которых она до сих пор не могла понять и от которых боялась, что больше не сможет избавиться. Гермиона ещё несколько секунд стояла неподвижно, как будто её тело отказалось подчиняться. В груди всё будто заклинило: то ли от жара, который остался на плече после мимолётного прикосновения профессора, то ли от странного ощущения, что она что-то упустила, хотя и не понимала, что именно. Через пару мгновений, когда в коридоре послышались шаги, она спохватилась и поспешила за Лестрейндж, стараясь идти на привычной дистанции, будто в этом шаге сзади было что-то безопасное, какое-то возвращение к прежнему укладу, где Беллатрикс — просто преподаватель, а не... не то, что она почувствовала в той тишине, лицом к лицу у гобелена. На кухне было душно и пахло тёплым хлебом, гарью и чем-то кислым — вероятно, котёл с маринованными овощами, который с утра никто так и не убрал с плиты. Миссис Уизли хлопотала у стола, вытирая зелёные пятна с клеёнки, а Кикимер, ворча, шаркал тряпкой вдоль ножек шкафов, периодически бросая злобные взгляды на всех присутствующих. Гарри сидел, уставившись в пустую чашку, а Рон бездумно переворачивал нож туда-обратно, роняя его на столешницу с глухим стуком. Только Джинни, поджав ноги, читала какой-то журнал, уткнувшись в страницу с рецептом тыквенного хлеба. — А вот и наша звёздная гостья, — сухо бросила миссис Уизли, даже не обернувшись. Голос её был ровным, но по напряжённым плечам угадывалось, что она изо всех сил сдерживается. Профессор Лестрейндж в ответ лишь тихо вздохнула и, ничуть не смутившись, прошла к шкафу, откуда достала чашку и налила себе чаю. Она не сказала ни слова, но двигалась так уверенно, будто эта кухня всё ещё принадлежала ей — и в каком-то смысле так и было. Гермиона села рядом с Гарри, стараясь выглядеть как обычно, хотя сердце всё ещё билось слишком быстро. Плечо под пальцами Беллатрикс будто вспыхнуло заново, и она мысленно отругала себя, что снова об этом думает. — Ты бы хоть предупредила, что ведёшь детей на экскурсию по семейным проклятьям, Лестрейндж, — сказала Молли, повернувшись к Беллатрикс с неестественной улыбкой. — Или ты решила поиграть в благородную хранительницу традиций? — Если тебе интересно, Молли, я просто нашла Грейнджер в гостиной, — ответила Беллатрикс спокойно, отпивая чай. — Учитывая, что это мой дом, я, пожалуй, могу позволить себе прогуляться по нему без твоего разрешения. — Дом, может, и твой, а вот штаб-квартира — нет, — отрезала Молли, поджав губы. — И пока здесь дети, я не потерплю… — Не потерпишь чего? — Беллатрикс чуть склонила голову, всё так же тихо. — Присутствия? Или того, что дети, вопреки твоим ожиданиям, сами делают выводы? Рон закатил глаза, незаметно ткнув Джинни локтем. Та издала нечто вроде полустона и, не поднимая глаз от журнала, прошептала: — Ну всё, понеслось… — Да вы хоть бы раз не цапались, — буркнул Фред, входя в кухню с банкой пыльных конфет. — Честное слово, я бы сам в Азкабан сел, лишь бы не слышать это каждое утро. — Что ты сказал, молодой человек? — вскинулась Молли, обернувшись к нему. — Что сегодня у нас, похоже, будет тыквенный хлеб, — немедленно ответил Джордж и широко ей улыбнулся. Гермиона всё это время молчала, сжав ладони между коленей. Она чувствовала себя странно, будто и вправду оказалась между двумя мирами: один тёплый, домашний, пахнущий корицей и мылом, как кухня миссис Уизли; другой — колючий, опасный, но тянущий, словно запах кардамона, который всё ещё витал в её воспоминаниях. Когда профессор вновь заговорила, её голос раздался спокойно, без нажима, но так, что Молли всё равно побледнела. — Если тебе так важно контролировать каждое движение, может, стоит заново перечитать устав Ордена, Молли. Там, кажется, не сказано, что ты — главнокомандующий. — Я не командую, — с нажимом сказала Молли. — Я забочусь. В отличие от некоторых, кто… кто играет в преподавателя, а сам... — А сам что? — Беллатрикс смотрела на неё неподвижно, как кошка на мышь. — Спасает твоих детей и их друзей, участвует в собраниях, обучает защитной магии и, между прочим, не травит никого за фамилию? Ты бы уже определилась, Молли. Ты хочешь от меня помощи или просто ищешь повод, чтобы снова припомнить то, чего не было? — Как ты посмела… — Молли вспыхнула, подойдя ближе, но Гарри вдруг поднял глаза. — Может, хватит? — спокойно, но твёрдо сказал он. — Мы и так не знаем, кому можно доверять. Зачем ссориться изнутри? Все замолчали. Даже Рон перестал крутить нож. Джинни, наконец, подняла голову, взглянув на Гарри удивлённо. Профессор Лестрейндж в ответ чуть улыбнулась — уголком губ, так, что почти невозможно было понять, серьёзно ли. — Неплохая мысль, Поттер, — сказала она, отставляя чашку. — В таких домах стены слушают, знаешь ли. — Я не боюсь стен, — пробормотала Молли, но уже без прежнего жара. — Нет, ты боишься меня, — спокойно отозвалась Беллатрикс и повернулась к выходу. — И в этом, пожалуй, вся разница. Гермиона проводила её взглядом, и, когда дверь закрылась, вдруг почувствовала, как Молли пристально на неё смотрит. Повернувшись, она встретилась с её взглядом и едва не вздрогнула — в глазах миссис Уизли была смесь тревоги и какой-то обидной подозрительности, как будто она уже знала больше, чем следовало. — Гермиона, — произнесла Молли тоном, который был чересчур мягким, чтобы быть искренним. — Я бы хотела, чтобы ты поменьше… ну, проводила время с Лестрейндж. Понимаешь? — Почему? — вырвалось у Гермионы прежде, чем она успела подумать. — То есть… простите. Просто она — наш профессор. И она помогает. — Помогает? — переспросила Молли. — Или просто хорошо играет? — Ну, вообще-то она и правда помогает, — вмешался Рон, пожимая плечами. — Намного больше, чем, скажем, Снейп. И она объясняет нормально, без подколок. — Ага, особенно когда Долгопупс открывает рот, — пробормотал Джордж. — Всё равно как будто собралась ему череп вскрыть. — По крайней мере, это эффективно, — добавила Джинни, вновь уткнувшись в журнал. — Это не повод забывать, кто она такая, — негромко сказала Молли, снова повернувшись к столу. — Уж мне ли не знать. Гермиона почувствовала, как в животе сжалось что-то неудобное, почти болезненное. Она не могла — не хотела — вступать в спор, но и промолчать казалось предательством. Она встала, пробормотала, что у неё домашняя работа, и вышла из кухни, стараясь не чувствовать взгляда Молли у себя на спине. В коридоре пахло сыростью и пылью, воздух был тяжёлым и густым. Она поднялась по лестнице, держа руку на перилах, чтобы не оступиться, и остановилась на втором этаже. Гостиная была пуста. Гобелен всё ещё висел на стене, и в его бархатной черноте тлело знакомое имя. Гермиона смотрела на него долго, молча, пока внутри неё не начало что-то зудеть, словно вопрос, на который не хватало слов. Ей снилось потом, что она вновь стоит у этого гобелена, а позади кто-то дышит так близко, что кажется — ещё секунда, и снова коснётся плеча. Она не оборачивалась. Не могла. Или не хотела.

***

На кухне царила напряжённая тишина, если не считать еле слышного бульканья в заброшенном котле и шарканья Кикимера, методично протиравшего ножки столов так, будто хотел стереть их до голого дерева. Гермиона сидела у дальней стены, напротив дверей, с раскрытым учебником по «Теории защитной магии», но уже минут десять не переворачивала страницу. Она пыталась читать, но слова сливались в мутную кашу, а мысли то и дело ускользали куда-то совсем не туда. Последние дни были изнуряющими, и напряжение в доме — особенно между миссис Уизли и профессором Лестрейндж — казалось почти физическим. А сегодня Гарри ушёл на слушание, и теперь они ждали. Просто ждали. Рон, сгорбившись за столом, методично резал сухой хлеб, как будто его можно было резать дольше, чем на самом деле. Близнецы дожидались новостей наверху, Джинни — на подоконнике, задумчиво глядя в окно. Все насторожились, когда дверь с глухим стуком распахнулась и в кухню вошёл Гарри. Мокрый от пота, бледный, с потёртым воротом мантии и какой-то странной смесью злости и облегчения на лице. — Гарри! — выдохнула Гермиона, поднимаясь на ноги, но он уже махнул рукой и плюхнулся на ближайший стул. — Всё в порядке? Тебя оправдали? — Да, — отозвался он с коротким кивком. — Оправдан по всем пунктам. Рон громко выдохнул и уронил нож, Джинни захлопнула книгу, а Кикимер, как по команде, что-то проворчал и исчез в чулане. Гермиона подошла ближе, машинально взяла с полки кувшин с тыквенным соком и налила Гарри в чашку. Он взял её, не глядя. — Как прошло? — осторожно спросила она. — Тебе... тебе задавали вопросы? Кто вёл заседание? — Фадж, — коротко ответил Гарри, глотнул и поморщился. — Он вёл себя так, будто я уже признался в чём-то ужасном. Ни слушать, ни спрашивать нормально не хотел. Только язвил и перебивал. Перси тоже был там — делал вид, что мы с ним никогда не встречались. Как будто его просто наняли с улицы перебирать бумаги. — Перси? — Рон воскликнул и тут же злобно хмыкнул. — Вот же крыса... — А Дамблдор? — спросила Джинни. — Пришёл прямо посреди заседания. Представился защитником. Я сначала даже не понял, что это он говорит. Вошёл, такой спокойный, будто каждый день в Визенгамоте выступает. И, конечно, они все сразу зашептались. Даже некая Амбридж сжала губы, как будто лимон съела. — Но... он говорил? — Гермиона села рядом, почувствовав, как напряжение, которое держало её с утра, начинает постепенно отпускать. — Говорил. Чётко, уверенно. Всё по фактам. Сказал, что я действовал в пределах допустимого, что дементоры появились не случайно и что... — Гарри помедлил, будто вспоминая. — Что он готов представить свидетельницу. И вывел миссис Фигг. Рон вытаращил глаза. — Фигг? Та самая Фигг с кошками? — Да. И она всё рассказала. Про то, как дементоры напали, как я вызвал Патронуса, как она видела, что они воздействовали на нас. И, главное, что всё это произошло в маггловском районе. Им это не понравилось. Особенно Амбридж. Она чуть не задохнулась от возмущения, когда Дамблдор намекнул, что дементоры могли быть посланы кем-то из Министерства. На кухне снова повисла тишина, теперь уже совсем иного рода. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Гарри говорил спокойно, но она знала, что за этим спокойствием — что-то ещё. Что-то он не договаривает. — Но тебя оправдали, — тихо сказала она. — Значит, всё обошлось. — Ну, — Гарри пожал плечами, — если не считать того, что Дамблдор весь разговор на меня даже не смотрел. Вообще. Ни разу. Даже когда всё закончилось, просто развернулся и вышел. Как будто меня там и не было. Он сказал это как бы мимоходом, но Гермиона увидела, как он сильно сжал чашку, белея костяшками пальцев. Сердце у неё сжалось. Она знала, как много для Гарри значило одобрение Дамблдора. И как больно было не получить его. — Наверное... он просто не хотел показывать, что ты ему близок, — сказала она, неуверенно. — Вдруг бы кто-то подумал, что он на твоей стороне и... это испортило бы дело. — Может, — кивнул Гарри. — Но всё равно было странно. — Что именно? — Рон пододвинул стул ближе. — То, что он ушёл? Или как он говорил? — Всё. Он был другой. Не такой, как обычно. Очень... отстранённый, что ли. Словно всё это не про меня. — Думаешь, он злится? — спросила Джинни. — Не знаю, — устало ответил Гарри. — Но, честно говоря, в тот момент мне было уже всё равно. Главное — меня не исключили. — Это точно, — Рон хлопнул его по плечу. — Не хватало нам ещё без тебя идти в Хогвартс. Кто бы нам тогда снитчи ловил? — Очень смешно, — буркнул Гарри, но в уголках его губ мелькнула тень улыбки. Гермиона почувствовала, как по спине прошёл тёплый прилив облегчения. Он здесь. Всё в порядке. Но внутри всё ещё оставался этот тихий, упругий сгусток напряжения, как перед грозой. Неизвестно было, как поведёт себя Министерство дальше. Неизвестно, что Дамблдор задумал. И ещё — где-то глубоко, скрыто от всех, тлело совсем другое беспокойство, о котором она не смела никому говорить. Оно пахло кардамоном и оборачивалось взглядом, в котором можно было утонуть, если остаться наедине. — Гарри, — сказала она через минуту, когда остальные замолкли, — если тебе нужно... поговорить, просто скажи. Он взглянул на неё, на секунду задержался, будто хотел что-то сказать, но потом кивнул. — Спасибо. Где-то в углу снова зашаркал Кикимер. На плите загудел забытый котёл. А над всем этим висело ощущение, что самое важное ещё впереди. Мистер Уизли вошёл на кухню минутой позже, закрыв за собой дверь так тихо, что та даже не скрипнула. Он выглядел усталым и задумчивым, снял шляпу, смахнул с неё капли дождя, хотя дождя, кажется, уже давно не было, и повесил на крючок у входа. Под глазами залегли тени, щеки заросли щетиной, а взгляд метнулся к Гарри, затем к Гермионе, потом задержался на Сириусе, сидящем у дальнего стола и ковыряющем ножом в старой разделочной доске. Повисло несколько секунд молчания — ни тишины, ни звука, просто что-то густое, наполненное, как пыль в свете лампы. — Он был там, — наконец сказал Артур и присел на край лавки. — Люциус Малфой. С Фаджем. Мы с Гарри как раз проходили мимо, когда они поднялись по лестнице. Шли вместе, будто в уши друг другу шепчут. Когда нас заметили — оба сделали вид, что просто случайно пересеклись. Но Фадж даже не обернулся, а Малфой... — он сжал губы. — Он только усмехнулся. Так, будто всё уже решил за всех. — Как мило, — отозвался Сириус, не поднимая головы. — Он всё ещё носит ту же трость с серебряной головой змеи? — Да, и всё так же ею размахивает, будто сам является министром. Это надо передать Дамблдору. Я не знаю, что они там обсуждали, но Фадж слушал его, как будто забыл, кто у них официально министр, а кто — просто богатый бывший Пожиратель Смерти. — Малфой не бывает где попало, — буркнул Сириус. — Если он оказался в министерстве в день слушания Гарри — это неспроста. Он никогда не делает ничего просто так. Даже если улыбается, как галантный джентльмен, — он посмотрел на Артура. — Ты скажешь Дамблдору? — Конечно. Сегодня же вечером. Когда мы соберёмся. Гермиона заметила, как Гарри чуть напрягся. Он всё ещё сидел, согнувшись над чашкой с остывшим соком, и покачивал её в пальцах, будто что-то пытался в ней разглядеть. Шрам на лбу был красным, как будто воспалённым, и она уже открыла рот, чтобы спросить, всё ли в порядке, когда он вдруг резко вздрогнул и схватился за голову. — Гарри? — испуганно сказала она, подаваясь вперёд. — Всё нормально, — отозвался он глухо, но голос прозвучал так, будто он с трудом сдерживался. — Просто... голова. Немного болит. — Это не «немного», — вмешался Рон, бросив на него тревожный взгляд. — Это как тогда, когда... — Я сказал — всё нормально, — раздражённо перебил Гарри. Гермиона сжала пальцы, но ничего не сказала. Она видела, что с ним что-то не так, но знала и другое: если сейчас начать давить, он просто замкнётся ещё больше. Сириус, между тем, наконец поднял глаза. Он внимательно посмотрел на крестника, потом перевёл взгляд на Артура, но ничего не сказал. В его лице было что-то странное — напряжённость, будто он сдерживал что-то, что не хотел говорить вслух. Гермиона это заметила. И ещё — заметила, как в этом взгляде не было радости. Ни облегчения, ни поддержки. Только... сдержанное раздражение, как будто Гарри снова куда-то уходил, а Сириус оставался. — Ты же возвращаешься в Хогвартс? — вдруг спросил он без выражения. Гарри посмотрел на него и медленно кивнул. — Конечно. — Многое изменилось, — продолжил Сириус. — Возможно, стоит подумать, прежде чем просто туда возвращаться, будто ничего не произошло. Здесь, в штабе, тебе было бы полезнее. Узнал бы больше и помог бы. — Мне пятнадцать, — ответил Гарри спокойно, но взгляд у него был жёсткий. — И я не могу просто не вернуться в школу. — Пятнадцать — это не повод сидеть сложа руки, — сказал Сириус, и в голосе его мелькнул тот самый тон, который Гермиона не любила — раздражённый, взрослый, обидный. — Ты не просто ученик, Гарри. Ты... — Он не Джеймс, — неожиданно резко перебила Гермиона. — И не должен быть им. Он идёт в школу, потому что он ученик, потому что ему нужно учиться, потому что это... это нормально. Сириус уставился на неё так, будто впервые увидел. Она почувствовала, как у неё загорелись щеки, но не отступила. — Вы путаете, — продолжила она, — постоянно. Вы ждёте от него, что он будет таким же, как ваш друг, но это нечестно. Он не ваш друг. Он — ваш крестник. И он подросток. А не солдат. Артур кашлянул, Гарри молчал, Рон уставился в стол, но Сириус ничего не ответил. Он только откинулся на спинку стула и вновь уставился в доску, будто она могла ответить за него. В следующие дни всё будто разом сгустилось. Каждый день Гермиона просыпалась с ощущением, будто что-то подкрадывается к ним извне, но в доме Блэков это ощущение почти терялось — между уборкой, проклятыми шкафами, Кикимером, который прятал вещи, и тем безумным портретом матери профессора Лестрейндж, которая вопила всякий раз, как кто-то нечаянно хлопал дверью. Всё это выматывало. Особенно — когда каждый день приходилось быть рядом с Беллатрикс. Она никогда не делала ничего особенного. Не приближалась, не трогала, не заговаривала лишнего. Но стоило ей войти в комнату, и у Гермионы всё внутри скручивалось. Эта женщина двигалась слишком легко и точно, говорила мало, но, если и говорила — голос был тихий, с расстановкой, такой, что слова будто оставались в воздухе. А ещё — этот запах. Пахло чем-то пряным, резким, кожей и специями. И от этого хотелось... самой себе не нравиться. Гермиона злилась. На себя. На профессора. И на то, что никто, кажется, этого не замечал. Когда письма из Хогвартса, наконец, пришли, она почувствовала себя так, будто вынырнула на поверхность. Сверху лежал стандартный список книг, но под ним — значок. С буквой «С». Она выронила его на стол, как будто он обжёг ей пальцы. — Ты стала старостой? — Рон протянул руку и уставился на значок. — О. А у меня... — он достал свой. — Слушай. Мне тоже дали. Гарри посмотрел на них и ничего не сказал. Он только улыбнулся, очень коротко, и отвернулся к окну. Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось — не от вины, но от осознания: она-то думала, что, если кому и должны были дать значок, так это ему. Не Рону. Близнецы, узнав, только расхохотались. — Наш Ронникин теперь старший по лишению баллов? — Джордж смахнул воображаемую слезу. — Это потрясающе. — Главное — не дать ему власть над дневником. Представляешь? — добавил Фред. — «Записывайте сюда, когда я вас разочарую». Но миссис Уизли сияла. Она повела Рона в Косую переулок и вернулась с новой метлой. А вечером устроила маленький ужин, на который пришёл весь Орден. Грюм появился чуть позже, бурча что-то про лестницу, которую он всё же пробил глазом, и сразу направился к миссис Уизли. — У вас, кажется, на втором этаже кто-то живёт в столе, — сказал он, снимая плащ. — Мы знаем, — устало сказала миссис Уизли. — Я просила Беллатрикс проверить, но она... — Я сразу сказала, что это боггарт, — подала голос Беллатрикс, не оборачиваясь от окна. — Но ты предпочла не верить мне. Впрочем, мне всё равно. — Я не обязана слепо верить на слово, — парировала Молли. — Даже если ты теперь профессор. — Разумеется, — тихо согласилась Беллатрикс, и Гермиона, услышав этот тон, вдруг почувствовала, как у неё сжимается живот. Она отвела взгляд и сделала вид, что поднимает упавший пергамент. Грюм пошёл наверх, и вскоре раздался его голос: — Это боггарт. Плотный, сильный. Завтра кто-нибудь из молодых может попробовать справиться. Все собрались в кухне — кто за столом, кто на подоконнике, кто на полу. Говорили о Хогвартсе, о том, кто на каком курсе, о старостах. Фред и Джордж что-то шептали Наземникусу, явно обсуждая что-то запрещённое. Грюм подошёл к Гарри, когда разговор затих. Он молча протянул ему фотографию. Старую. Пожелтевшую. На ней были лица, много лиц. Некоторые — знакомые. Другие — уже не живы. Гарри смотрел долго. Потом молча встал и вышел. Гермиона встала через минуту, но догонять не пошла. Она знала, что ему нужно побыть одному. И знала, что, когда они вернутся в школу — всё только начнётся. Сама же она выскользнула из кухни, когда все заговорили о расписании Хогвартса и метлах, воспользовавшись тем, что никто особенно не следил за ней. Она сказала, что пойдёт за книгой, но сама уже почти не помнила, какую именно назвала. Просто нужно было вырваться, хотя бы на пару минут. Дом будто сжимался вокруг, как если бы его стены пропитались голосами, тревогами и чужими взглядами. Под ногами поскрипывали старые половицы, лестница была темнее обычного, как будто тусклое освещение умирало вместе с летними днями. Она поднялась на второй этаж и остановилась у гостиной, подумала — заглянуть ли в неё, — но вместо этого свернула к комнате, которую когда-то показывали, как «чистую». Ту самую, где висел портрет Финеаса, сейчас пустой и молчащий, как и всё вокруг. Она уже тянулась к дверной ручке, когда услышала голос изнутри. — О, извините, профессор, — сказала она, распахнув дверь и тут же замерев на пороге. Беллатрикс сидела на подоконнике, одна нога была поджата, другая свободно свисала. Рядом стоял бокал — стеклянный, высокий, странно неуместный в этой комнате с облезшими стенами. В его глубине блестела жидкость цвета старого золота. От профессора веяло чем-то непривычным — не опасностью, не угрозой, но... ощущением, будто сейчас её внимание сосредоточено только на тебе. И это было почти невыносимо. — Я... наверное, пойду в другую комнату, — пробормотала Гермиона, стараясь не смотреть ей в глаза. — Не стоит, мисс Грейнджер, — тихо произнесла Лестрейндж, не двинувшись. — К счастью, ваша компания в этом доме — единственная, которую я считаю приятной. Вот если бы на вашем месте оказалась миссис Уизли — да, тогда мне пришлось бы её выпроводить. С шумом. Гермиона прикусила губу, смущённо усмехнулась и сделала шаг внутрь. — У вас... явно напряжённые взаимоотношения с миссис Уизли. Вас не задевают её слова? — Разве льва должно задевать, когда на него тявкает дворняга? — Беллатрикс чуть приподняла бровь, глядя на Гермиону. — Простите за такое сравнение. Но вот уже месяц проживания с Молли — и я, пожалуй, скоро, как и говорят ваши талантливые друзья-близнецы, кину в неё что-нибудь. Обязательно волшебное. Но без летального исхода. Гермиона тихо хихикнула, опустив взгляд. — Я бы посмотрела на это. Наверное, вы хороши в дуэлях. — О, мисс Грейнджер, — Лестрейндж слегка наклонила голову, разглядывая её с тем выражением, от которого по спине будто бы ползали мурашки, — вы даже не представляете насколько. Хотя, думаю, рано или поздно у вас будет шанс убедиться. Правда, надеюсь — не в контексте, где вы будете по ту сторону палочки. Хотя, — и уголок губ слегка дрогнул, — с вами это могло бы быть даже интересно. Гермиона сглотнула и резко отвернулась, делая вид, что изучает книжный шкаф в углу, где давно всё запылилось. В голове что-то шумело — не мысль, не чувство, просто тяжёлое, горячее, не имеющее названия состояние, в котором она не знала, как двигаться и куда смотреть. — Вам не кажется, — медленно заговорила она, не оборачиваясь, — что Орден вообще довольно странно распределяет силы? Ну, в смысле, миссис Уизли руководит штабом, хотя она не аврор и даже не работник Министерства... а вы, вы же преподаватель, и даже... — она запнулась, — и всё равно вас не ставят на передовую. — На передовую, — повторила Лестрейндж, тихо, словно пробуя слово на вкус. — Знаете, Гермиона... можно? — она произнесла это так, как будто спрашивала разрешения на что-то большее, чем просто имя. Гермиона кивнула, даже не подумав. — Тогда, Гермиона, — продолжила та, — если вам когда-нибудь доведётся быть действительно на передовой, вы поймёте, что не всегда тот, кто впереди, — наиболее опасный. Иногда самое важное происходит именно в тени. В словах, которые говорят не вслух, а в паузах между. В наблюдении. В умении слушать и ждать. А у Ордена... свои правила. Дамблдор не дурак. Он расставляет фигуры на доске не по темпераменту, а по функции. И у каждой — своя. Гермиона вдруг поняла, что задержала дыхание. Она смотрела на книги, но чувствовала, как Лестрейндж встала, как подошла ближе. Не вплотную — просто сократила расстояние до той черты, где тепло чужого тела уже ощущалось без прикосновения. Пахло тем же, что всегда — кардамон, мускус, кожа, что-то пряное, с лёгкой горечью, от которой хотелось отвернуться, но невозможно было. Гермиона наконец посмотрела на неё, и глаза профессора были холодны, как чёрный камень, но в них было что-то ещё. Что-то, от чего в животе всё сжалось в тугой узел. — Вам здесь неуютно, — сказала Лестрейндж, не спрашивая. Гермиона кивнула. — Здесь... всё как будто пропитано чем-то. Историей, страхом. И даже когда вроде бы тихо — всё равно как будто кто-то рядом. — Это дом Блэков, — сказала Беллатрикс, словно этого объяснения было достаточно. — У таких мест нет пустот. Они всегда заполняются. Но не бойтесь. Это здание умеет различать и не причинит вреда тем, кто не желает ему зла. — А вы? — спросила Гермиона, и сама испугалась своего вопроса. — Вы хотите ему зла? Беллатрикс долго не отвечала. Потом вдруг усмехнулась — не открыто, а едва заметно, будто внутри себя. — Я хочу, чтобы вещи были на своих местах. А зло — понятие из учебников. Оно удобно для морализирующих. Но в реальности оно — просто другая точка зрения. — Это звучит так, будто вы не верите в добро, — тихо сказала Гермиона. — Я верю в выбор. И в то, что он никогда не бывает чёрно-белым. Вы — умная девочка. Вы это поймёте. Может, даже раньше, чем предполагаете. Лестрейндж вдруг подошла ближе и поправила на Гермионе воротник. Движение было небрежным, почти будничным, но от него всё внутри вдруг стало как будто слишком тесным. — Вам пора обратно, — сказала она спокойно. — А то миссис Уизли начнёт кричать, если вы не появитесь за столом. А я, как вы знаете, в эти моменты становлюсь особенно чувствительной. — Спасибо, — выдохнула Гермиона, не зная, за что именно благодарит. И, избегая взгляда, вышла. По пути вниз ей казалось, что ноги не чувствуют ступеней. Воздух был тяжёлым. И каждый вдох казался ошибкой. Она не понимала, что это было. Что она чувствовала. Почему её ладони вспотели, а лицо всё ещё горело. И почему запах кардамона преследует её даже здесь — на лестнице, где, казалось бы, уже нет её. Лестрейндж. На кухне, когда она вернулась, Рон что-то громко обсуждал с близнецами, Гарри сидел, нахмурившись, а Молли разливала суп. Всё было, как всегда. Как будто ничего не произошло. Только Гермиона больше не чувствовала себя прежней. И впервые в жизни — не хотела разбирать это по полочкам. Спустя долгое время, после того как все наелись и «насытились» беседами друг с другом, Гермиона услышала крик не сразу — сначала ей показалось, что заскрипел пол или что-то упало в дальнем углу дома. Но потом снова — коротко, будто всхлип, сдавленный, как у человека, который пытался не разбудить дом, но не справился. Она подняла голову, оторвавшись от страницы, которую уже давно не читала, и встретилась взглядом с Гарри. Он уже стоял. Тот же звук повторился снова, и Гарри без слов вышел из кухни. Она пошла за ним — на цыпочках, как будто поднимаясь ночью в общежитии Хогвартса, где скрипит каждая ступенька. У самой площадки второго этажа ей стало не по себе — как будто воздух сделался тяжелее, плотнее. Пахло... солью, чем-то человеческим, слишком живым. Когда они свернули в коридор, всё стало ясно: миссис Уизли стояла перед распахнутой дверью, и её плечи дрожали. Боггарт. Он был там, это сразу стало понятно, потому что то, что стояло перед ней — сначала это был Рон, потом Джинни, потом Билл, потом Фред, Джордж, Артур, Перси, Чарли… Гарри. Потом — она. Гермиона. Тело на полу, глаза пустые, кожа неестественно белая. У неё подогнулись ноги, и она сделала шаг назад, едва не задев Гарри. Молли рыдала. Она тянулась руками, будто пыталась удержать каждую из этих фигур, будто хотела предотвратить то, что уже случилось. А потом — Люпин. Он ворвался, не сказав ни слова, и молнией метнул заклинание. Фигура сменилась какой-то нелепостью — обыкновенным чайником с ушами, и исчезла, ударившись о стену. Молли опустилась на пол, обхватив себя за плечи. Кто-то подбежал — кажется, Сириус, рядом мелькнул хромающий Аластор, и ещё кто-то, но Гермиона уже не слышала. Она всё ещё смотрела на то место, где секунду назад лежала она сама. Её волосы, её форма, её рука с загибом запястья — такой жест бывает только у мёртвых. Внутри всё перевернулось, и стало трудно дышать. Воздух вдруг сделался чужим. Горло сжалось, пальцы заледенели. Шум, голоса, кто-то звал миссис Уизли, кто-то говорил, что всё в порядке — но это не помогало. Гермиона стояла, как будто по щиколотку в снегу, и не могла ни отступить, ни заговорить. Рядом кто-то пошевелился, и она вздрогнула. — Смотрите на меня, — тихо, но отчётливо сказала Беллатрикс Лестрейндж, вставая прямо перед ней. — Гермиона. Смотрите на меня. Дышите. Её голос не был ни мягким, ни обволакивающим. Он был точным, как строчка в учебнике. И именно из-за этого — или, может, вопреки — он действовал. Гермиона попыталась отвести взгляд, но профессор уже была близко. Она схватила её за руку — не крепко, не жестоко, но достаточно твёрдо, чтобы не отпустить. Ладони были тёплыми. Или просто её собственные руки были холодными. — Дышите, — повторила она. — Глубоко. Вдох. Выдох. Это не вы. Это страх миссис Уизли. Не ваш. Гермиона моргнула, стараясь сделать вдох, но вышло неровно — как у того, кто слишком долго сдерживал слёзы и теперь не знал, как остановиться. Лестрейндж вдруг прижалась ближе, и обе руки поднялись к её лицу — аккуратно, без резкости, как будто она боялась случайно поцарапать. — Смотрите на меня, Гермиона, — сказала она вновь. — Просто смотрите. Дышите со мной. Вот так. Вдох. И... выдох. Гермиона послушалась. И только потом поняла, насколько близко они стоят. Профессор была на полголовы выше. Широкие плечи, тёплое дыхание, лёгкий аромат, который, казалось, теперь жил где-то у неё под кожей — кардамон, мускус, специи. Она смотрела на губы, которые двигались, и на глаза, в которых, несмотря на холод, была странная, пугающая вовлечённость. И ощущала ладони на своих щеках — будто якоря, не дающие утонуть в панике. — Видеть себя мёртвой неприятно, — произнесла Лестрейндж чуть тише. — Но это не вы. Это только отражение страха другого человека. Запомните это. Гермиона не могла говорить. В горле стоял ком. Но дыхание стало ровнее. Руки перестали дрожать. Она стояла и чувствовала, как медленно возвращается к себе. Словно заклинание, что было снято, и теперь мысли — тяжёлые, неловкие, но уже её — возвращались одна за другой. — Вот, — сказала Беллатрикс, не отпуская, но уже чуть расслабив пальцы. — Лучше? Гермиона кивнула, не в силах произнести ни слова. Она вдруг поняла, что у неё горит лицо — от близости, от тепла, от того, что все это видели, даже если не смотрели. Но больше всего — от неё самой. От того, как она чувствовала каждое прикосновение, как будто под кожей вдруг оказалось больше нервов, чем должно быть. Губы профессора были слишком близко, голос слишком тихим, а взгляд слишком пристальным. Она сделала шаг назад — резкий, почти неловкий. И сразу опустила взгляд. — Спасибо, — пробормотала она. — Мне... уже лучше. Всё в порядке. — Ну вот и всё, — сказала профессор Лестрейндж чуть тише, всё ещё внимательно глядя на Гермиону. — Не обязательно делать вид, что вас отпустило. Просто... иногда хватает и того, что стало чуть легче. Гермиона едва заметно кивнула, всё ещё не поднимая головы. Когда та, наконец, отступила, словно отпустив внутреннюю пружину, стало чуть легче дышать. Как будто её выдернули из воды, и воздух снова стал настоящим. Тело отозвалось с опозданием — гулко, сбивчиво, почти неловко. Это было не просто про страх. И не про облегчение. Там, внутри, бурлило нечто другое, странное, тревожное. Оно не поддавалось анализу — хотя именно это Гермиона всегда делала лучше всего. Она села в кресло, будто ноги больше не слушались. Прижала руки к коленям, чувствуя, что пальцы слегка дрожат. Голоса с кухни, смех, чьи-то шаги — всё звучало глухо, как сквозь воду. Будто ничего не случилось. Как будто всё было по-прежнему. Но не было. Всё изменилось. И вовсе не громко и не резко, но так, что уже не развернуть обратно. Теперь, закрывая глаза, она видела не собственное мёртвое лицо, а тёмные глаза профессора Лестрейндж. Слишком близко и долго. Ладони на щеках. Голос. И сердце — оно будто бы срывалось с привычного ритма, каждый раз, когда она вспоминала.