Пятая переменная

«Пожалуй, месяц на Площади Гриммо дал больше плодов, чем я рассчитывала. Грязнокровка влюбилась. Пока, конечно, не осознаёт этого — крутится на каком-то странном уровне отрицания, как щенок, впервые увидевший отражение. Смешно. И в то же время тревожно: глупо было бы не признать, насколько она опасна именно в этом состоянии. Слишком чуткая, чтобы не чувствовать, и достаточно умная, чтобы всё подавить. Влюблённость у неё проходит через отторжение, смятение, осознание — и только потом, возможно, подчинение. Это займёт время, но я никуда не тороплюсь. Зато теперь я уверена: она не просто материал — она оружие, которое можно выковать изнутри.

Но, о сиськи Морганы, как же мне было трудно не запустить в Молли Аваду. В школе ещё можно было выдохнуть — там у неё не было столько власти. Но здесь... Этот дом и так воняет плесенью, а с ней — ещё и душной самодовольной опекой. Мамка-наседка. Всё суёт нос, всё пытается держать под контролем. Будь она дурой — я бы давно ее случайно отправила лбом в косяк. Но увы. Глупой она не была никогда. Единственная, кто не верит мне открыто. Слишком умело шьёт недоверие под вежливостью. Если я допущу ошибку — она первая поднимет шум. И тогда прощай, прикрытие, а Лорд ведь доволен. Я — рядом. Поттер почти без охраны, с доверием. Это всё, что имеет значение. Терять это нельзя. Пока ещё нет».

— Из записей профессора Беллатрикс Лестрейндж. Личный архив. Не предназначено для чужих глаз.

Утро первого сентября выдалось напряжённым с самого начала. В доме царила суматоха, в которой даже Гермиона, обычно организованная до крайности, едва успевала уследить за своим сундуком, котлом, учебниками, Живоглотом и прочими школьными принадлежностями. Миссис Уизли сновала по дому, как метла, кричала то на близнецов, то на Джинни, то на мужа, который всё никак не мог найти ключ от комода. — Гарри, ты точно всё положил? — спросила Гермиона, стоя на пороге с пергаментной сумкой через плечо. — Да, — кивнул он, но неуверенно потрогал карман мантии. — Кажется… — Не «кажется», Гарри. Мы и так еле успеваем. Миссис Уизли, где мой котёл? — Наверху, милая, в ванной, — крикнула Молли, одновременно вытирая руки и глядя с подозрением в сторону окна, где крутился чёрный лохматый пёс. — И скажи Сириусу, что, если он вылезет на платформу в этом виде, я его собственноручно отправлю в Азкабан. — Сириус просто хочет попрощаться, — пробормотал Гарри. — Сириус хочет быть арестованным, — буркнула Молли и чуть повысила голос, чтобы сам Сириус услышал каждое слово: — Если тебя поймают, Блэк, я на твоей могиле поставлю памятник в виде таблички «Я же говорила». К утру, несмотря на все препирательства, они всё же выехали. Угрюмый Сириус плёлся по улице в облике громадного пса, рядом шли Тонкс, Грюм и Люпин — все с бдительным видом. Гермиона старалась не оборачиваться. Не потому, что боялась — скорее оттого, что с каждой минутой напряжение росло. Стерджис Подмор не появился, и это заставляло насторожиться. Они пересекли улицу, прошли сквозь барьер и вот уже оказались на платформе 9¾. Поезд был уже готов к отправлению, пар тянулся в утреннее небо, дети обнимались с родителями, а в голове у Гермионы всё мешалось — голос Молли, напряжённое молчание Гарри, перекрики Джорджа и Фреда, какофония суеты. — Гермиона, пошли, нас уже ждут, — потянул её за локоть Рон. — Надо в вагон старост, помнишь? Она кивнула и поправила ремешок сумки. Внутри вагона для старост было душно и неуютно. Их и правда уже ждали: Падма Патил тепло кивнула Гермионе, Энтони Голдстейн и Эрни Макмиллан переглянулись, когда вошли гриффиндорские старосты. Но больше всего напряжения вызвал Драко Малфой. Он сидел, как всегда, развалившись, Пэнси рядом грызла перо. Они, конечно, тоже были назначены старостами от Слизерина. — Ну надо же, — процедил Драко, когда они сели. — Кто бы мог подумать: грязнокровка и предатель крови — представители морального света. Гермиона не ответила. Она давно научилась не тратить силы на Малфоя. Рон уже раскраснелся, но удержался. Старостам выдали инструкции, памятки, а поезд тем временем тронулся. Когда все разговоры о графиках патрулирования и ночных дежурствах были закончены, Гермиона выбралась в коридор. Она чувствовала, что её трясёт. Не от Драко, не от усталости. Просто… было ощущение, будто рядом кто-то дышал ей в затылок всё утро, хоть она и не чувствовала чужого присутствия. Она нашла купе, где уже сидели Гарри, Джинни, Невилл и странная девочка с волосами цвета пыльной платины. Гермиона с Роном присоединились к разговору под дружный смех — Полумна что-то комментировала о болотных кренделях, и Невилл, кажется, уже сдался и просто улыбался. В какой-то момент в купе заглянула Чжоу Чанг, но, заметив, как Джинни оттирает с мантии Гарри зелёный сок растения Невилла, смутилась и исчезла. Гарри выглядел так, будто хотел провалиться сквозь пол. Гермиона только покачала головой — всё это было одновременно глупо и до боли знакомо. — Чего она ожидала? — пробормотала она. — Что ты будешь сидеть в костюме и с букетом? — Спасибо, — мрачно сказал Гарри. — Полезное замечание. — Ну а что, — пожала плечами Гермиона. — Ей лучше сразу знать, что ты не какой-нибудь мачо из «Ведьмопоп». Рон рассмеялся, но тут же прикусил губу, заметив, как Полумна уронила журнал, который читала. — «Придира»? — удивлённо спросила Гермиона. — Ты всерьёз это читаешь? — Мой папа — главный редактор, — спокойно ответила Полумна. Наступила неловкая пауза. Гермиона почувствовала, как ей стало не по себе. — Прости, — быстро сказала она. — Я не знала. Просто… странно. Эти статьи, ну, они… — Знаешь, — перебила её Полумна, всё с той же лёгкой улыбкой, — иногда странности — единственное, что позволяет не сойти с ума. Спустя долгий путь наконец поезд начал тормозить. Гермиона выглянула в окно и заметила, что первокурсников встречает не Хагрид. Гарри тоже это заметил, и на лице у него отразилось беспокойство. — Где Хагрид? — спросил он вслух. — Может, заболел, — предположил Невилл. — Или в отпуске. Они вышли на платформу. Рядом стояли запряжённые кареты. Только в этот раз Гермиона заметила, как Гарри замер, уставившись на пустоту перед каретой. — Ты это видишь? — спросил он у Рона. — Что именно? — Лошадь. Или... то, что выглядит как скелет лошади и с крыльями. — Там ничего нет, Гарри, — сказал Рон. — Я вижу, — тихо сказала Полумна. — Это фестралы. Гарри медленно перевёл взгляд на неё, и Гермиона почувствовала, как у неё мурашки пробежали по коже. Всё снова начинало казаться слишком странным. Всё лето, всё это возвращение в школу, и снова — ощущение чьего-то взгляда в затылок, как утром, на платформе. Как тогда, когда она ложилась ночью с одной мыслью, а просыпалась с другой. И больше всего раздражало, что в этом хаосе именно профессор Лестрейндж оставалась единственным стабильным раздражителем. Стабильным и... тянущим. Она не понимала, что именно чувствует, и от этого было ещё хуже. Гермиона молчала всю дорогу до замка, стараясь сосредоточиться на разговоре ребят, но мысли то и дело сбивались в сторону Гарри. Он напряжённо смотрел в окно, будто искал подтверждение — или опровержение — своим страхам, но фестралы не исчезали. Гермиона не видела ничего, кроме пустого пространства между дышащими паром колёсами и хмурым небом, но что-то в его лице не давало покоя. Ей хотелось объяснить это чем-то рациональным — зрительным обманом, усталостью, тем, что он пережил прошлым летом. Но как ни старалась, не могла найти слов, которые бы прозвучали одновременно утешительно и честно. Поэтому просто сидела, прижав к груди сумку с книгами, и делала вид, что слушает, как Джинни спорит с Невиллом о достоинствах карликовых фей. Карета, подпрыгивая на булыжниках, въехала под арку, и Гермиона впервые за всё лето почувствовала что-то похожее на облегчение. Даже тревога, которую вызывала профессор, была менее удушающей здесь, чем на Площади Гриммо. Каменные стены Хогвартса всегда действовали на неё успокаивающе — как толстые тома древних фолиантов или звук перьев, скользящих по пергаменту в библиотеке. Большой зал был полон света, гомона, запахов. Над столами парили тысячи свечей, потолок отразил сумеречное небо, и Гермиона на секунду прикрыла глаза — просто чтобы вдохнуть, задержать в лёгких воздух, полный воска, дыма и печёных яблок. Ей не хватало этого запаха всё лето. И в ту же секунду он смешался с другим — пряным, горячим, хищным. Кардамон. Шафран. Кожа. Она знала этот аромат уже слишком хорошо, чтобы не узнать. Он ударил точно, мгновенно, как если бы в зале вдруг опрокинули бокал с каким-то заколдованным ликёром. Гермиона открыла глаза. Беллатрикс сидела за преподавательским столом. Её чёрное платье с жесткими линиями казалось слишком элегантным и слишком опасным на фоне серых мантий остальных. Пальцы в перчатках не двигались, губы не шевелились. Она смотрела на студентов, как статуя, будто ждала чего-то. Или кого-то. И в этот миг взгляд скользнул по залу и остановился. Не прямо на Гермионе, а как бы рядом, скользя, щекоча кожу, будто остриё ножа едва коснулось скулы. Сердце у Гермионы глупо дернулось, будто под ногами внезапно исчезла лестница. — Это же... — начал Гарри и резко умолк. Гермиона проследила за его взглядом. Амбридж. Она сидела чуть поодаль, на своём новом месте. Та самая женщина в вязанных перчатках, которая на суде пыталась уничтожить его взглядом. И сейчас её лицо выражало то же самое — улыбку, натянутую, как резинка, вот-вот лопнет. Амбридж окинула зал взглядом, как будто сверяла имена в списке и проверяла наличие. А потом… потом ещё раз — коротко, с холодной усмешкой — посмотрела на Лестрейндж. Профессор не пошевелилась. Но Гермиона видела, как дрогнула линия её плеч. Ни удивления, ни страха. Только брезгливое отвращение, спрятанное глубоко под маской невозмутимости. Когда заиграла музыка и начали вносить Распределяющую Шляпу, Гермиона поняла, что села на край лавки и не заметила этого. Слова песнопения в этом году были странно насторожёнными. Вместо обычного перечисления доблестей каждого факультета Шляпа призывала к единству, к сдержанности, даже к бдительности. Она говорила о разногласиях, о том, что времена меняются и что Хогвартс может стать уязвимым, если не вспомнит, что в первую очередь он — один дом. Один. После неё поднялся Дамблдор, как обычно, поприветствовал всех, сообщил о новых назначениях. Граббли-Дёрг — вместо Хагрида, Амбридж — преподаватель маггловедения. И тут Амбридж встала. Голос у неё оказался тонкий, приторный, будто она не говорила, а пела колыбельную. Слова тянулись, как мёд, растекаясь по залу, и Гермиона почувствовала, как по спине медленно ползёт холодок. Эта речь была о порядке, о необходимости следовать указам, о том, что Министерство заботится о каждом и теперь — официально — хочет принимать активное участие в образовании молодых волшебников. Гермиона украдкой глянула в сторону преподавателей. Снейп смотрел вперёд, как обычно, с выражением глубокой скуки. МакГонагалл держала лицо, но в уголке её губ мелькнуло что-то похожее на раздражение. А Беллатрикс… Лестрейндж сидела неподвижно, но глаза её сузились, а пальцы в перчатках коснулись края стола — так, как если бы она едва удержалась от желания раздавить невидимый бокал. Когда Дамблдор, не меняя выражения лица, снова взял слово, зал уже начал переговариваться. Еда появилась на столах, разговоры зазвучали громче. Гермиона, воспользовавшись шумом, наклонилась к Рону. — Ты понял, что она сейчас сказала? — Что надо быть хорошими мальчиками и девочками, — проворчал Рон, запихивая в рот картошку. — Не шути. Она дала понять, что Министерство будет вмешиваться в политику школы. Что они хотят контролировать преподавание. И, судя по всему, уже начали. — Думаешь, Дамблдор не знает? — Думаю, он знает слишком много. Просто не может пока ничего сделать. Когда все наконец наелись, Гермиона, как полагалось старосте, повела за собой первокурсников. Она старалась говорить громко, чётко, успокаивающе, хотя внутри всё ещё гудел голос Амбридж. Она чувствовала, как у неё между лопатками ноет напряжение, как будто ожидание чего-то неприятного вцепилось когтями и теперь не отпускало. Гарри догнал их только у портрета Полной Дамы. Он выглядел усталым, мрачным, и от него веяло раздражением. Гермиона знала этот взгляд — он означал, что с ним опять что-то произошло, но расскажет он об этом, только если его прижмут к стенке. Когда они добрались до спальни, Рон и остальные мальчики поднялись первыми. Гермиона задержалась в коридоре — она слышала, как в комнате Гарри кто-то заговорил слишком громко. Потом — глухой голос Гарри, потом чей-то хлопок, как будто кто-то ударил подушкой о стену. И тишина. Она вернулась в свою спальню, усталая, но не сонная. В окно дул ветер. Где-то за стеной хлопнула дверь. Подушка была прохладной. Гермиона долго не могла уснуть, думая о фестралах, которых не видела, о голосе Амбридж, о взгляде профессора Лестрейндж. И главное — о том, почему этот взгляд снова оставил ощущение, будто её кожу тронули ледяными пальцами. Впрочем, утром Гермиона проснулась раньше остальных. В спальне царила предрассветная тишина, и только лёгкий шорох дыхания соседок по комнате напоминал, что она здесь не одна. Под одеялом уютно теплилось тело Живоглота, свернувшегося клубком у её ног. Он едва заметно пошевелился, когда она осторожно села, стараясь не разбудить Лаванду, храпевшую негромко в соседней кровати. Сердце колотилось неровно — будто не давало забыть о вчерашнем взгляде профессора Лестрейндж, о её полной безмолвия и холода неподвижности за преподавательским столом, о непрерывной внутренней дрожи, которая будто бы не проходила с тех пор. Она оделась почти в темноте, лишь немного раздвинув тяжёлые шторы. Бледный свет просачивался в комнату, окрашивая всё в пыльно-серые оттенки, и только яркий рыжий глаз Живоглота светился по-настоящему живым. Гермиона наклонилась, чтобы осторожно взять его на руки, и кот громко зевнул, потеревшись мордой о её подбородок. Когда она спустилась в гостиную, там уже был Гарри. Он сидел на диване, сгорбившись, и водил пальцем по гобелену, будто пытался сосчитать переплетения нитей. Его мантию он так и не застегнул, волосы были растрёпаны больше обычного, а на лице застыло выражение усталой отрешённости. Рядом стоял Рон, державший в руках какой-то листок. — Доброе утро, — сказала Гермиона, подходя ближе. — Гарри, с тобой всё в порядке? — Симус, — буркнул он и махнул в сторону лестницы. — Как только проснулся, сразу сбежал. Даже не поздоровался. — Я слышал, — вставил Рон, закатывая глаза. — И, по правде говоря, это уже ни в какие ворота. — Он считает, что я вру. И что мама его права, — сказал Гарри и уставился в одну точку. — Не думаю, что он первый. Или последний. Гермиона уже хотела сказать что-то успокаивающее, когда её взгляд упал на пергамент в руках Рона. Там жирными чернилами было написано: «Подработка для любознательных! Сладкое + золото = веселье. Подробности — у нас!» — Рон, — протянула она, вырывая листок у него из рук. — Только не говори, что вы и правда это повесили на доску объявлений. — Не я! Это они, — Рон, кажется, заранее смирился с её возмущением. — Фред и Джордж собираются платить ученикам за то, чтобы они испытывали на себе их «Забастовочные завтраки»? — с силой сжав пергамент, она бросила его в камин. — Мы не можем позволить им устраивать лабораторию в коридоре! Им и так уже всё с рук сходит. — Ну… — начал Рон, но осёкся. — Мы поговорим с ними. Сегодня же, — твёрдо сказала Гермиона и направилась к выходу из башни. — До того, как кто-нибудь из младших попадёт в больничное крыло. Живоглот, как обычно, потрусил следом. По дороге в Большой зал Рон рассказал, что Симус вчера вечером всерьёз поругался с Гарри — сначала из-за «Пророка», потом, потому что его мать едва не запретила возвращаться в Хогвартс. — И Лаванда, — добавила Гермиона с недовольной гримасой. — Она тоже верит в то, что пишет газета. Представь себе. Она прямо заявила, что у Гарри «слишком драматичный вид». Словно ей кто-то дал право судить. — Потрясающе, — Рон фыркнул. — Вечно эти болтушки из третьего ряда всё знают. — Гарри, я понимаю, как это раздражает, — тихо произнесла Гермиона, повернувшись к нему. — Но ты не должен реагировать на это так остро. Помнишь, что сказал Дамблдор на пире? Волан-де-Морт умеет посеять раздор лучше всех. Мы можем бороться с этим только дружбой и доверием. Разве не так он сказал? Гарри сжал губы, но не ответил. Он лишь посмотрел на неё с тем же странным, настороженным выражением, будто проверял, не издевается ли она. — Слушаешь ты, конечно, внимательно, — пробормотал Рон. — Просто я считаю важным то, что он говорит, — спокойно ответила Гермиона. — Мы не можем позволить им нас разобщить. Посмотрите на нас. Лето только закончилось, а мы уже ссоримся. Если так пойдёт дальше... Она замолчала, потому что в этот момент они вошли в Большой зал. И как по заказу, группа когтевранцев, сидящих у входа, сбилась в кучку и замолкла при виде Гарри. Гермиона почувствовала, как у неё вспыхнули щёки. — Да что с ними такое? — раздражённо пробормотал Рон. — Что, всем теперь в глаза смотреть нельзя? — Не обращай внимания, — прошептала она. — Серьёзно. Это всего лишь слухи. Они пройдут. — Да только всем, кажется, всё равно, что правда, а что нет, — мрачно бросил Гарри. За гриффиндорским столом их уже ждала Анджелина Джонсон. Она махнула Гарри рукой. — Гарри, привет! Слушай, у нас теперь новый капитан команды. То есть, я. Приходи на отборочные — в пятницу, в семь. Нужно будет выбрать вратаря. — Хорошо, — устало кивнул Гарри. В это время к Гермионе подлетела сова. Пронзительно ухнув, она уронила ей на тарелку свернутый в трубочку номер «Ежедневного пророка». Пергамент был немного помят, и на заголовке Гермиона тут же заметила крупные жирные буквы: «Поттер: Ложь продолжается?» Гарри хмыкнул. — Ты всё ещё выписываешь себе эту дрянь? — Да, — сухо ответила она. — Потому что врага нужно знать в лицо. Если мы не будем знать, что они пишут, как мы сможем с этим бороться? — А ты не думала, что они рассчитывают именно на это? — буркнул он и отвернулся. Пока они завтракали, профессора разнесли по столам расписание. Гермиона, получив свой, с интересом вчиталась. Её улыбка быстро исчезла. — О… — пробормотала она. — У нас сегодня урок с Лестрейндж. Рон заглянул через плечо. — И ещё Снейп после обеда… Прекрасно. Просто прекрасно. — У тебя по плану быть несчастным? — язвительно спросила Гермиона, пододвигая к себе перо и чернильницу. — Потому что, если так, ты прямо в график укладываешься. — Это ты к чему? — К тому, что у нас важный год. СОВ. Все оценки — на вес золота. Я, например, уже составила план подготовки. — Конечно составила, — Рон закатил глаза. Фред и Джордж присоединились к ним как раз в тот момент, когда Живоглот попытался утащить кусочек бекона со стола. — Ты с утра пораньше уже шпионишь, Гермиона? — весело спросил Джордж. — Не шпионю, а контролирую, — отрезала она. — Мы поговорим об этом «объявлении». Сегодня. После уроков. — Мы в восторге от твоей инициативы, — театрально поклонился Фред. — Особенно от тона, в котором ты всё это говоришь, — добавил Джордж. — Тона, который скоро вам пригодится, если вы не хотите объясняться с мадам Помфри, — сухо ответила Гермиона. Разговор плавно перешёл к экзаменам СОВ, и Гермиона впервые за утро расслабилась. Она внимательно слушала, как Фред и Джордж рассуждают о системе оценок, как Рон спорит с ними о практических зельях, как Гарри, наконец, включается в разговор. Но всё равно где-то на краю её сознания оставалось ощущение… чего-то незаконченного. Вчерашний вечер не уходил из памяти, как бы она ни старалась. Она снова вспомнила взгляд профессора Лестрейндж. Тот самый, от которого хотелось одновременно отшатнуться и… приблизиться.

***

Первым был курс истории магии, столь же тягомотный, как и в предыдущие четыре года. Гермиона заранее знала, чего ждать: профессор Биннс, всё тот же прозрачный, монотонно гудящий призрак, летящий над учениками, как туман над болотом. Несмотря на привычку записывать всё подряд, даже ей было трудно удерживать внимание. Она несколько раз улавливала, как рука Гарри соскальзывает с края парты, а сам он сидит с закатившимися глазами, будто стараясь не заснуть, и только Рон, по-видимому, уже это сделал, уронив подбородок на грудь. Прозвеневший колокол был как спасение. На перемене они вышли во двор — воздух был свежий, влажный от недавнего дождя, пахнущий мокрыми листьями и камнем. Гермиона немного отстала, перебирая в мыслях планы на день, когда заметила, как Чжоу Чанг направилась к ним из стороны клумбы, где цвели низкие кусты розмарина. Она шла, немного неуверенно — с сомнением, которое Гермиона считала вполне оправданным. Гарри, заметив её, резко выпрямился, будто только что сбросил с плеч пятнадцать килограммов. — Привет, Гарри, — сказала Чжоу с натянутой улыбкой. — Можно тебя на минутку? Гермиона собиралась отойти в сторону, но Рон, не поняв намёка, заговорил первым: — Эй, Чжоу, привет! Слушай, ты не видела, куда делись наши перья из набора, который вчера принесли с совами? Гарри бросил на него испепеляющий взгляд, но Рон, кажется, и не заметил. Гермиона сжала губы и отвернулась, притворяясь, что очень занята наблюдением за воробьём, прыгавшим по карнизу. Однако тон Чжоу стал ещё тише, и вскоре она ушла. Гарри молчал. В его лице появилось то же выражение, что утром, у камина. Он зыркнул на Рона с такой злостью, что Гермиона подумала, не кинет ли он сейчас в него чем-нибудь. — Молодец, — бросил он холодно. — Очень вовремя. — Я просто спросил, — буркнул Рон, не понимая, что сделал не так. Но ответить Гермиона не успела — начался следующий урок, и им пришлось спешить вниз, к подземельям. Зельеварение всегда было для неё чем-то вроде игры с минным полем, даже несмотря на то, что она почти всегда справлялась на отлично. Впрочем, Снейп, казалось, был особенно настроен именно против Гарри сегодня. Он не только обесценил все его усилия, но и прилюдно прицепился к выбору ингредиентов, заставив весь класс хихикать. Гермиона терпеть не могла такие моменты, особенно потому, что знала — Гарри действительно старался, и варево у него получилось вполне сносным. — Если бы вы, Поттер, хоть иногда читали учебник, а не полагались на своё несчастное везение, результат был бы не таким… вонючим, — процедил Снейп, подойдя к котлу Гарри. — Он не хуже остальных, — не выдержала Гермиона, — и даже лучше, чем у Эдгара. Снейп прищурился: — Я не спрашивал ваше мнение, мисс Грейнджер. Но, как обычно, вы не смогли удержаться. После окончания урока Гарри швырнул в сумку тетрадь и вышел первым. В коридоре он шёл так быстро, что Гермионе пришлось почти бежать, чтобы его догнать. — Гарри, подожди… — начала она. — Не начинай, Гермиона. Не ты же стоишь там, перед всем классом, когда тебя поливают грязью. И не ты виновата, что у кого-то мама верит «Пророку». — А я не говорю, что ты виноват, — ответила она твёрдо. — Но ты не один. Мы с тобой. Я и Рон. Или ты думаешь, нам всё это приятно? Гарри ничего не ответил и, войдя в Большой зал, сел отдельно от них, к самому краю стола. Во время обеда они почти не разговаривали. Гермиона чувствовала, как у неё под кожей нарастает раздражение — на Гарри, на Снейпа, на Амбридж, на саму себя за то, что снова не может всё удержать под контролем. После обеда Рон отправился на прорицания, а Гермиона — в библиотеку, пользуясь возможностью поработать в тишине. Она не сожалела о том, что отказалась от этого предмета — ещё на третьем курсе ей было ясно, что прорицание мало чем отличается от художественной выдумки. Ей куда важнее было понять, почему Министерство решило в этом году влезть в Хогвартс почти так же открыто, как будто это их филиал. У неё были подозрения, но слишком мало фактов, и это злило её ещё больше. Последний урок в расписании был по Защите от Тёмных искусств. Гермиона, как всегда, пришла заранее. Беллатрикс Лестрейндж уже стояла у доски, изящно облокотившись на край преподавательского стола, и что-то переписывала в журнал. Её фигура была прямой, движения точными, а лицо — совершенно непроницаемым. У Гермионы снова защемило где-то под рёбрами, будто её кто-то разом обнажил до костей. — Садитесь, — негромко произнесла профессор Лестрейндж, не поднимая головы. — Сегодня мы начнём с основ применения защитных чар в условиях множественной угрозы. Откройте учебники на странице тридцать семь. Ученики повозились с сумками, достали книги, тишина воцарилась, как обычно бывало на её уроках. Но длилась она недолго. Снаружи раздался характерный стук каблуков, а затем дверь распахнулась, и в класс, напоминая цветастую ошибку в тени мантии Лестрейндж, вошла Амбридж. — Кхе-кхе, — сделала она своё ядовитое «предупреждение». — Простите, что прерываю, Беллатрикс, но я думаю, будет полезно немного скорректировать содержание сегодняшнего урока согласно новой образовательной директиве. Гермиона почувствовала, как по комнате пронёсся порыв холодного напряжения. Беллатрикс медленно обернулась, выпрямляясь, и Гермиона заметила, как по челюсти той прошёлся тонкий, почти незаметный спазм — желваки, едва проступившие под кожей. Она не сказала ни слова. Только отступила к доске. — Дорогие ученики, — произнесла Амбридж, театрально улыбаясь, — теперь вы будете изучать Защиту от Тёмных искусств исключительно в теоретическом ключе. Практика, как показали исследования, часто ведёт к ненужному возбуждению и агрессии. Вместо этого мы сосредоточимся на понимании понятий, классификации и стратегиях реагирования. — Простите, — подняла руку Гермиона. — А как мы сможем применять защитную магию, если не будем её практиковать? Амбридж повернулась к ней с выражением снисходительной жалости. — Это не входит в ваши обязанности. Вас не просят сражаться. Министерство магии вас защитит. Ваш долг — слушать, читать и запоминать. — Это... — Гермиона перевела взгляд на Лестрейндж, надеясь на вмешательство. Та всё ещё стояла молча, но глаза у неё были — как два угля. — Если вы закончили, Долорес, — произнесла она наконец ледяным голосом, — мои ученики вернутся к изучению главы о комплексных защитных щитах. — Нет, Беллатрикс, — улыбнулась Амбридж ещё шире. — Они откроют книги на странице пятой. И перепишут цели курса. Это прямое указание Министерства. Кто-то из учеников шумно выдохнул. Беллатрикс не двинулась с места. Она не спорила. Но Гермиона — видела. Видела, как та стискивает пальцы на краю стола, видела крошечный жест плеча, который обычный человек принял бы за случайное движение, но который она узнала. Это была злость. Ярость. Такая, что воздух в классе будто стал гуще. И от этого почему-то становилось… страшно. Гарри поднял руку. Он не ждал разрешения. — С какой стати нам читать эти никчемные главы, если мы даже не можем колдовать? Это же Защита от Тёмных искусств, а не «Послушаем, как Министерство заботится о детях»! — Кхе-кхе, — промурлыкала Амбридж. — Пять баллов с Гриффиндора. За неуважение к преподавателю. — А сколько за правду? — сказал Гарри резко. — Волан-де-Морт вернулся. Он убил Седрика Диггори, и теперь вы хотите, чтобы мы сидели и читали? Класс замер. Амбридж, не переставая улыбаться, достала перо и написала что-то на пергаменте. — Мистер Поттер. Пройдите к профессору МакГонагалл. Немедленно. Гермиона смотрела, как Гарри встаёт, засовывает сумку через плечо и выходит, стукнув дверью. Её сердце глухо бухало в груди. Она перевела взгляд на Лестрейндж — та, наконец, села за стол и сделала пометку в журнале. Но её губы были плотно сжаты. И Гермиона поняла: это ещё не конец. Ни с Амбридж, ни с этим уроком, ни с тем, что начиналось под мантиями и улыбками. Всё только начиналось. — Это несправедливо! — голос Гермионы прозвучал неожиданно громко для тишины, наступившей после ухода Гарри. Несколько учеников вздрогнули, кто-то оторвался от пергамента, кто-то сжал перо. Она сама удивилась, насколько звенящим оказался её голос в этой плотной, будто застывшей, атмосфере. — Он просто сказал правду. И если вы собираетесь наказывать его за это, то вы наказываете не за грубость, а за несогласие. Амбридж обернулась. Медленно, с театральной обидчивостью, будто слова Гермионы были не дерзостью, а личным предательством. Она улыбалась — натянуто, сладко, как будто в её лице не осталось ни одной настоящей мышцы. Улыбка дрожала, как желе в жару. — Кхе-кхе. Прелестно, — выдохнула она, кладя руки на живот и слегка наклоняясь вперёд. — То есть, вы хотите сказать, что Министерство... лжёт? Гермиона выдержала её взгляд. Амбридж приблизилась к ней на пару шагов, и Гермиона ясно увидела, как блестит её брошка с котёнком — нелепая, на фоне этой ядовитой вежливости. — Я хочу сказать, что Гарри потерял друга. И вы только что наказали его за то, что он произнёс имя убийцы вслух, — отчётливо сказала она, чувствуя, как горит кожа на шее от волнения. — А если вы накажете и меня — значит, вы боитесь правды. Голоса за спиной смолкли. Лестрейндж не проронила ни слова, но Гермиона ощущала на себе её взгляд — тяжёлый, как свинец. Она медленно подняла глаза и встретилась с ней — без страха, но с дрожью внутри, которую она изо всех сил старалась не выдать. Лестрейндж сидела так же неподвижно, как прежде, но губы её чуть дрогнули. Она не произнесла ни слова, не пошевелилась. Но выражение её глаз было столь однозначным, что Гермиона вздрогнула — взгляд говорил ясно: замолчи. И сделай это сейчас же. Но она не собиралась молчать. — Мы в Хогвартсе. Мы здесь, чтобы учиться защищать себя, а не записывать псевдоправительственные лозунги. Если вы думаете, что этим можно заменить настоящие знания — вы опасны, мисс Амбридж. — О, — хихикнула та, резко, почти нервно, — опасна я, говорите? Гермиона стиснула зубы. — Вы отказываетесь от практики на уроке Защиты. Это само по себе опасно. Мы не будем готовы, когда... — она замялась, но договорила, — если что-то случится. Мы не хотим просто слушать. Мы хотим уметь. — О, да-да. Уметь. Колдовать, как ваш мистер Поттер, нарушая дисциплину, — голос Амбридж всё ещё был вежливым, но под ним уже слышалась злость. — Ваше поведение, мисс Грейнджер, демонстрирует тот же уровень самоуверенной дерзости, что и у мистера Поттера. И если Министерство должно пресечь подобное отношение — то пусть. Вы тоже пойдёте к профессору МакГонагалл. Сегодня. И завтра начнёте выполнять наказание вместе с мистером Поттером. — Вы не имеете права… — начала Гермиона, но Лестрейндж встала. Медленно, без единого звука. И в тот же миг весь класс замолчал. Лестрейндж подошла к преподавательскому столу. Стояла прямо, ладони покоились на тёмной поверхности дерева, и её голос, когда она заговорила, был таким тихим, что Гермиона сначала подумала, что ослышалась. — Мисс Грейнджер. Сядьте. Это не было просьбой. И не было угрозой. Это было распоряжение. Лаконичное, сдержанное и совершенно неоспоримое. Гермиона почувствовала, как её затылок стал ледяным. Она не хотела уступать. Не хотела выглядеть слабой. Но было что-то в этом голосе — что-то, что остановило её на полуслове. Её пальцы дрожали, когда она медленно опустилась обратно на место. Амбридж хмыкнула, словно удовлетворённая, и вернулась в центр класса. — Сегодня вы перепишете цели курса. Завтра приступим к главе первой. Ни слова о колдовстве. Только теория. Кто будет возражать — отправится вслед за Поттером и Грейнджер. Запомните: Министерство не терпит своеволия. Она посмотрела на всех по очереди, зацепившись глазами за каждого, кто посмел поднять на неё взгляд. Рон, побелев, смотрел в парту. Парвати и Лаванда косились на Гермиону. Даже Невилл выглядел ошарашенным. Лестрейндж не сказала ни слова больше. Она снова села за стол и продолжила писать в журнал, будто всё происходящее её не касалось. Но Гермиона видела — видела, как те же желваки снова проступили на челюсти. Видела, как рука с пером на мгновение остановилась в воздухе. Это было знаком — не для всех. Только для неё. И Гермиона поняла: ей влетит. Не сейчас. Позже. Но это уже решено. Остаток урока прошёл под царапанье перьев и шорох страниц. Гермиона, не поднимая глаз, переписывала нелепые «цели курса»: «понимание теоретических основ», «отражение угроз без использования магии», «психологическая устойчивость к провокациям». На пятом пункте — «спокойное отношение к сообщениям о несанкционированной магической активности» — она остановилась. Чернила растеклись по пергаменту. Слово «спокойное» вдруг показалось ей самым отвратительным из всех. Она хотела разорвать эту страницу. Заколдовать прямо здесь, на столе. Закричать. Но не сделала ни одного из этих вещей. Только продолжила писать. Ровно, чётко. До самого звонка. Когда ученики поднялись, Амбридж весело попрощалась, а Лестрейндж осталась за столом. Ни один её мускул не дёрнулся. Но Гермиона снова почувствовала — этот взгляд, тяжёлый и точный, как кинжал, что вонзается не в плоть, а глубже. В неё. Она знала, что потом будет разговор. Она не знала — когда. Не знала — где. Но знала точно: будет. Она подняла сумку, дождалась Рона у двери и молча вышла с ним в коридор. За спиной щёлкнула дверь. И всё. Словно сцена завершилась, но не представление. Оно только начиналось. За ужином в Большом зале воздух был натянутый, как перед грозой. Лишь в самых дальних углах царила обычная болтовня — первокурсники обсуждали, как нашли дорогу к кабинету трансфигурации, и кто-то из когтевранцев спорил насчёт правильного способа ухода за флоббер-червями. Но у гриффиндорского стола разговаривали почти исключительно об одном: Гарри, Гермиона и Амбридж. Особенно — об Амбридж. Гермиона чувствовала, как на неё поглядывают. Некоторые — с одобрением, другие — с опаской, третьи — с той самой смесью осторожности и любопытства, с которой глядят на хрупкую чашку, в которой, возможно, яд. Она держала спину прямо, смотрела только в тарелку и изредка бросала взгляды на Гарри, сидящего справа. Он почти не ел. И даже Рон, обычно способный проглотить полкурицы, не торопился с едой. — Они же верили, — проговорил Гарри негромко, поднося ложку к рту и так и не донося её. — После Турнира. После Крауча-младшего. После того, как Дамблдор сказал — они верили. — Верили, — подтвердила Гермиона, — но не осознали. Это разные вещи. Пока всё было свежо, они не сомневались. А потом пришло лето, и каждый день в «Ежедневном пророке» им внушали обратное. Капля за каплей. И теперь то, что казалось правдой, стало казаться… неудобным. — Удобнее думать, что я сошёл с ума, — мрачно бросил Гарри. — Конечно, удобнее, — сказала Гермиона, глядя на него пристально. — Правда требует усилий. Требует действий. А ложь — просто позволения. Рон, нахмурившись, откинулся на спинку скамьи. — А почему тогда Дамблдор вообще взял её? — пробормотал он, указывая вилкой на Амбридж, сидевшую в центре преподавательского стола в своём розовом, как жвачка, кардигане. — Он же не слепой. — Её не он выбрал, — ответила Гермиона. — Её назначили из Министерства. Это очевидно. Она — шпион. И не просто наблюдатель, а идеолог. Маггловедение. Защита. Скоро она будет учить нас, как правильно думать. Гарри и Рон обменялись взглядами. В этот момент с дальнего конца зала донёсся резкий смех. Гермиона обернулась — и тут же почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. Вокруг близнецов Уизли и Ли Джордана сгрудились первокурсники. Один мальчик, с непослушными светлыми вихрами, явно держался за живот и морщился. — Чего они там устроили? — нахмурился Гарри. Гермиона уже встала. — Забастовочные завтраки, — пробормотала она. — Я же говорила им. Она решительно направилась к группе. Ли в этот момент высыпал на ладонь разноцветные драже и протягивал их другой первокурснице, которая глупо хихикала. — Фред. Джордж. Ли, — сказала Гермиона с ледяной вежливостью. — Немедленно прекратите. — Гермиона, расслабься, — отозвался Джордж, не оборачиваясь. — Это абсолютно безвредно. Почти. — Почти? — переспросила она и перевела взгляд на мальчика, который теперь побелел, как пергамент. — У него сейчас начнётся рвота бабочками. Вы что, совсем с ума сошли? Фред прищурился, картинно прижав руку к груди. — Мы просто помогаем бедным детям адаптироваться к реальности Хогвартса. Через желудок, так сказать. — Если вы не прекратите, я напишу миссис Уизли, — сказала Гермиона спокойно. — С описанием всего. По пунктам. Молчание было кратким, но выразительным. Улыбка Джорджа слегка дёрнулась. Ли перестал смеяться. Даже Фред, казалось, оценивал, насколько всерьёз она это сказала. — Ты блефуешь, — процедил Джордж, но уже без прежнего задора. — Попробуйте, — отрезала Гермиона. — Хотите проверить? — Ты это серьёзно? — вмешался Рон, хмурясь. — Написать маме?.. — Да, Рон, — повернулась к нему Гермиона. — Серьёзно. И если ты не понимаешь, почему, значит, сам всё ещё на уровне первокурсника. Рон побагровел и хотел что-то сказать, но промолчал. Гарри, стоявший чуть поодаль, лишь фыркнул и отвернулся. Гермиона развернулась и пошла к выходу. Через несколько шагов услышала за собой Рона — он всё-таки пошёл следом. Позже, когда все были в гостиной, Гермиона, не глядя на друзей, методично раскладывала вязаные шапочки и носочки под грязную бумагу и конфетные обёртки. Её движения были выверенными, будто она расставляла фигуры на шахматной доске. Живоглот сидел на спинке кресла, свернув хвост кольцом, и наблюдал за ней с ленивым вниманием. — Ты опять, да? — произнёс Рон с досады, подойдя ближе. — Гермиона, они же не хотят освобождения. — Потому что они не знают, что могут хотеть, — не оборачиваясь, ответила она. — Их учили бояться выбора. — Но это нечестно, — не унимался Рон. — Ты их обманываешь. — Я даю им возможность. А уж воспользоваться ею или нет — это их дело. Рон бухнулся в кресло рядом с Гарри и буркнул что-то себе под нос. Через несколько минут, когда Гермиона ушла спать, он поднялся, подошёл к столу и аккуратно снял мусор с шапочек, вздыхая. — Вот и посмотрим, кто прав, — проворчал он. Утром Гермиона проснулась в хорошем настроении. Живоглот, растянувшийся у её ног, потянулся и зевнул. Она встала, накинула халат, подошла к столику и едва заметно улыбнулась. Шапочек не было. Ни одной. Она не сказала об этом вслух. Только посмотрела в зеркало и чуть склонила голову, словно приветствуя кого-то. На уроках профессор МакГонагалл говорила строго, Синистра — сухо, но внимательно, а Стебль с привычной энергией объясняла, как ухаживать за мимблусами. Уроки шли тяжело. Всё требовало не просто знаний — настоящей систематичности, сосредоточенности и выдержки. Гермиона чувствовала, как к концу дня её пальцы буквально ныли от перьевой работы. А потом была Защита. И Малфой, как всегда, не удержался: — Поттер, ты всё ещё надеешься, что вернётся Хагрид? Думаешь, он в отпуске? Или его уволили за то, что слишком громко хлопал дверью? Гарри сжал кулаки. Гермиона положила руку ему на локоть. — Если бы с ним действительно что-то случилось, — произнесла она достаточно громко, чтобы слышали все, — мы бы уже знали. Поверь. Кто-то бы сообщил. Малфой лишь фыркнул. Гермиона чувствовала, как под мантией нарастают напряжение и усталость — от слов, взглядов, слухов и, главное, от молчания. От того, что правду снова затолкали в угол. Но она знала: всё это ненадолго. Позже, на Травологии, они встретили Джинни и Полумну. Полумна улыбалась, как всегда слегка отстранённо, и сказала Гарри: — Я верю тебе. И в него. Он вернулся. Просто многие ещё не успели это принять. Гермиона скривилась. Полумна всегда казалась ей… слишком. Слишком странной, слишком неорганизованной, слишком убеждённой в своих чудачествах. — Она хоть понимает, что говорит? — спросила она у Рона, когда Лавгуд отошла. — А Эрни понимает, — пробормотал Гарри. — Он тоже сказал, что верит. И это, знаешь, многое значит. Особенно от Пуффендуя. Вечером, за ужином, к ним, сверкая глазами, подлетела Анджелина Джонсон. — Гарри! Я просила тебя об одном! Об одном! А ты получил наказание? Серьёзно? — Я не специально, — буркнул он. — Скажи это Амбридж. А лучше — уговори её отпустить тебя в пятницу. Иначе сам будешь стоять на воротах, и не только на квиддиче. — Она не отпустит, — сухо сказал Гарри. — Даже если я буду умолять. Гермиона посмотрела на него. Он говорил серьёзно. И это был не гнев. Это была уверенность. Уверенность, что Амбридж не даст им и дюйма пространства. И она поняла — они будут вынуждены взять это пространство сами. Ко времени наказания Гермиона поднялась по лестнице вслед за Гарри. Узкий коридор вёл к двери с резной табличкой, на которой игривым розовым шрифтом было выведено: Профессор Д. Дж. Амбридж. Свет здесь был тусклым, как будто лампы не решались светить ярко в таком месте. Гермиона шла чуть сзади, и пока они не постучали, она услышала, как Гарри медленно выдохнул, будто готовился к битве. — Входите, — пропел голос, и Гарри толкнул дверь. Кабинет оказался ещё более безвкусным, чем она себе представляла. Розовый цвет в буквальном смысле заползал в глаза: стены, кресла, скатерть, кружевные салфетки — всё было одного приторного оттенка. Повсюду, как и говорили, стояли фарфоровые тарелки с изображениями котят. Котята мяукали. Они действительно двигались и издавали звуки. Один особенно толстый, с бантом, смотрел на Гермиону, будто собирался спросить, чего ради она пришла сюда со своей гримасой недовольства. Долорес Амбридж сидела за столом. На ней был один из её обычных розовых кардиганов, с невообразимо пышными рукавами и белыми пуговицами. Она сложила руки на животе, как дама, принявшая гостей, и вежливо улыбалась. — Кхе-кхе. Мистер Поттер, мисс Грейнджер. Как приятно, что вы пришли вовремя. Это всегда радует. — Профессор, — начал Гарри, — пожалуйста, я хотел бы… если можно… перенести наказание. В пятницу в семь — отборочные игры по квиддичу. От них зависит, кто войдёт в команду. — Кхе-кхе. Как жаль, — пропела Амбридж, и её глаза прищурились. — Но, увы, дисциплина требует постоянства. И если вы позволите себе поблажку, мистер Поттер, остальные сочтут, что можно нарушать порядок без последствий. Гарри сжал кулаки, но промолчал. — Садитесь, — указала она на два стула перед своим столом. Они не были обычными школьными. У них не было ни подушек, ни спинок. Деревянные, твёрдые, узкие, с сиденьями как будто нарочно наклонёнными вперёд. Когда Гермиона села, она почувствовала, как острый край давит на колени. Было ясно: так сидеть долго невозможно без боли. — Сегодня, — продолжила Амбридж, — вы будете переписывать. Никакой магии, разумеется. Просто старая добрая каллиграфия. Она достала два длинных, изогнутых пера без чернильниц. Это сразу показалось странным, но Гермиона ничего не сказала. Она знала: всё будет хуже, чем кажется. И всё равно не была готова к тому, что произошло дальше. — Мистер Поттер, — Амбридж положила перо перед Гарри, — вы будете писать: Я не должен лгать. А вы, мисс Грейнджер, — она пододвинула второе перо, — Я должна уважать старших и Министерство магии. Гермиона встретилась с ней взглядом. — Сколько раз? — Сколько потребуется, — ответила Амбридж мягко, понизив голос. Гарри опустил глаза и взял перо. Гермиона сделала то же. Она чувствовала, как внутри всё протестует. Но она не могла уйти. Потому что Гарри не уйдёт. И потому что это — проверка. И она должна её пройти. Она наклонилась над пергаментом и начала писать: Я должна уважать старших и Министерство магии. Почерк был аккуратным, ровным. Но ровно через два слова она почувствовала укол — тонкий, будто от булавки. Затем — жжение. Тыльная сторона её правой ладони вдруг обожглась, как от краски, которую наносят на открытую рану. Она дёрнулась, посмотрела на руку — и увидела слова, точно такие же, как написала на пергаменте. Тонкие, красные, как будто процарапанные когтем. Они исчезли спустя секунду. Но как только она вывела фразу снова, надрезы вернулись. Сначала было больно. Потом — обидно. А потом — противно. Гарри не проронил ни звука, но она видела, как он сжимает челюсти. Его рука была напряжена, как будто он держал змею. Амбридж не отводила от них глаз. Она сидела, облокотившись на стол, и будто наслаждалась этим молчанием, в котором эхом отражалась каждая царапина, каждая капля боли. Они писали долго. Гермиона перестала считать, сколько раз вывела фразу. Рука горела. Надписи вспыхивали и исчезали снова, но кожу словно распарывали невидимые когти. Каждый раз чуть глубже. Когда наконец Амбридж поднялась, хлопнув ладонями по столу, уже стемнело. — Кхе-кхе. На сегодня достаточно. Завтра в то же время. Всего хорошего. Гермиона встала, не сказав ни слова. Гарри тоже. Они вышли, не оборачиваясь, и шли молча до самой башни Гриффиндора. Проходя мимо портрета Полной Дамы, Гермиона почувствовала, как рука начала дрожать. От боли. И от чего-то ещё. От унижения, которое они не смогли остановить. — Мы не должны рассказывать, — сказал Гарри, когда дверь гостиной закрылась за ними. — Рону. Или кому-либо. Это только добавит проблем. Гермиона кивнула. Ей хотелось сказать, что они обязаны, что такое нельзя скрывать. Но она понимала. Гарри не хотел жалости. И не хотел, чтобы на него снова смотрели как на нестабильного. Она не могла предать это желание. Даже если сама чувствовала, что их использовали как полигон. На следующий день — всё повторилось. И потом снова. Вечер за вечером. К четвергу Гермиона уже не могла скрывать следы. Шрам не исчез. Он темнел и болел, и каждое прикосновение одежды вызывало жжение. Она старалась держать руку за спиной, но, когда Рон заметил, как она резко вздрогнула, неловко дёрнув мантию, всё стало ясно. — Что у тебя с рукой? — спросил он, нахмурившись. — Ничего, — быстро ответила она, но Гарри уже понял, что это бесполезно. — Это она, да? Амбридж? — голос Рона звучал на грани. — Рон, — спокойно сказала Гермиона. — Мы справимся. Это… — Это незаконно! — воскликнул он. — Вы в своём уме? Надо было идти к Дамблдору! Сразу же! — Гарри не пойдёт, — тихо произнесла она. — Он не хочет. Рон обернулся к Гарри, но тот только отвернулся. Гермиона знала — он не простит безразличия Дамблдору. Не сейчас. Не после всего молчания. И это было опаснее любой царапины. Позже, оставшись одна, она села на кровать, сняла мантии, осторожно осмотрела ладонь. Шрам выглядел хуже, чем днём. Как будто перо снова продолжало резать её, даже когда она не писала. Она колебалась. Сомневалась. Но боль была слишком реальной. И слишком личной. Она подошла к сундуку, достала из нижнего отсека чёрную книгу, плотно запечатанную заклинаниями. Магический дневник. Та самая тонкая нить, которой она не прикасалась с лета. Ей не хотелось… не хотелось казаться слабой. Но профессор Лестрейндж — если кто и умел терпеть боль, то это она. И Гермиона не знала, почему именно её голос — а не Дамблдора, не профессора МакГонагалл, не даже собственных родителей — был первым, к кому хотелось обратиться сейчас. Она села за стол. Положила книгу перед собой. Не открыла сразу. Просто сидела. Рука пульсировала. Надпись на коже поблёскивала под светом лампы. Гермиона знала: профессор ответит. Если она напишет. Ответит. Всегда отвечала. Но теперь вопрос был в другом. Хотела ли она, чтобы именно она знала? Но Гермиона не написала. Не открыла дневник. Только сидела, глядя на обложку, пока свеча в спальне не догорела до половины. Где-то внутри шевелилось ощущение, будто, если она впишет хотя бы слово, всё изменится — не только между ними, но и в ней самой. И Гермиона, покусав губу до крови, убрала дневник обратно в сундук, защёлкнула замок и накинула заклинание защиты, как всегда. Когда легла, рука горела, как будто в ней поселилась отдельная, чуждая жизнь, и каждое движение в постели отдавало вспышкой боли. Спать было невозможно. На следующее утро она встретилась с профессором Лестрейндж на уроке, как всегда — рано, молча, старательно избегающим взглядом. Та не проронила ни слова, будто ничего не заметила. Но Гермиона уловила момент — какое-то странное напряжение, почти незаметное, когда она медленно провела взглядом по классу, на секунду задержав его на её запястье, прикрытом длинным рукавом. И всё равно она не сказала ничего. Только вечером, когда Гермиона патрулировала восточное крыло — уставшая, с пульсирующей болью в руке, натянутой улыбкой в сторону младших курсов и вечно спешащей походкой, — всё изменилось. Она сворачивала из коридора, ведущего к библиотеке, и почти врезалась в высокую фигуру в чёрной мантии. От неожиданности сердце ухнуло в пятки. — Профессор Лестрейндж, — выдохнула она, пытаясь скрыть удивление и при этом за спиной зажать руку, но не успела. Профессор уже смотрела прямо на неё, взгляд холодный, цепкий, как у совы, засекшей мышь. — Оставь, — сказала она коротко, и в следующий миг её пальцы сомкнулись на запястье Гермионы. Без силы, но с такой точностью, что та едва не вскрикнула. Травмированная кожа вспыхнула болью, будто её окунули в кипяток. Шипение сорвалось с губ прежде, чем она успела его сдержать. Гермиона рванулась было назад, но пальцы Лестрейндж держали намертво, точно стальной капкан. — Покажи, — тихо сказала она, и голос её не допускал возражений. Гермиона попыталась вывернуть руку, но та только сильнее сжалась. — Я сказала — покажи. Она опустила плечи. Горячий стыд пополз по шее. Она не могла бороться. Не с ней. Не с этим. И не с тем, что пылало в груди не меньше, чем на ладони. Профессор развернула её руку к свету факела. Красные, набухшие надписи покрывали всю тыльную сторону. «Я должна уважать старших и Министерство магии» — слова были неровные, местами слипшиеся, как будто их писали кровью, а не пером. Лестрейндж не произнесла ни звука. Но Гермиона видела, как по её лицу прошла едва заметная тень, как челюсть напряглась, как сжались пальцы на другом конце мантийного рукава. — За мной, — сказала она и отпустила руку. Гермиона не успела ничего сказать. Не спросила куда. Не возразила. Она просто пошла следом. Рука пульсировала с каждым шагом, боль накатывала, волной захлёстывая пальцы. Ступени поднимались к северному крылу, пустому в этот час, и почему-то Гермиона ожидала, что их путь закончится в покоях Лестрейндж. Там, где было бы приватно, надёжно, и... почти интимно. Но профессор распахнула дверь класса по Защите от Тёмных искусств. Он был тёмный, без огня, без жизни, будто замёрзший в ожидании утра. Она вошла первой, коротким движением палочки зажгла свечи на стенах, пламя вспыхнуло рывком, за ним — камин. Обстановка ожила, стены дрогнули от нового дыхания. — Внутрь, — бросила она через плечо и закрыла дверь. Затем взмахнула палочкой ещё раз — и воздух стал гуще. Заглушающие чары. Гермиона чувствовала, как по коже прошёлся тонкий озноб. — Неужели, мисс Грейнджер, — прошипела Лестрейндж, поворачиваясь к ней, — язык — это то, что вы не способны держать за зубами? Гермиона отшатнулась, инстинктивно прижав раненую руку к груди. — Я... — Вы решили сыграть в рыцаря. Защитницу правды. На первом же уроке. Против кого? Против Министерства? Или против нового профессора? Или вы не отличаете одного от другого? Она медленно приближалась. Движения были точные, выверенные, как на дуэли. — Я не могла молчать, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Она… — Она — кто? — холодно перебила профессор. — Эта тошнотворная розовая жаба? Да, я понимаю. Она вызывает желание выцарапать себе глаза, чтобы не видеть. Но вы — не в подземной группе сопротивления, мисс Грейнджер. Вы в школе. И в школе вы подчиняетесь правилам. Гермиона стиснула зубы. — Значит, по-вашему, то, что она делает, — это правила? Профессор не ответила сразу. Глядела ей в глаза. Долго. Тяжело. И только потом выдохнула, словно сквозь зубы: — То, что она делает, — это жалкое извращение власти. Уродливая симуляция контроля. Но я говорю не об этом. Гермиона впервые почувствовала, как дыхание застревает в горле. Она не знала, что именно ожидала — крика, злости, может быть, ещё одного обвинения. Но не... этого. Не такого тона. Лестрейндж медленно подошла ближе, остановилась почти вплотную. Взгляд холодный, но под ним — движение, глубинное, едва уловимое. — Покажи снова, — тихо сказала она. Гермиона опустила взгляд, нерешительно протянула руку. На этот раз Беллатрикс взяла её осторожно. Почти мягко. Подушечки её пальцев едва коснулись кожи — но даже от этого лёгкого прикосновения боль взвыла, как под порывом ветра. Гермиона зажмурилась. Лестрейндж смотрела на надписи долго. Слишком долго. Словно пыталась запомнить. Или выжечь в памяти. — Перо, — проговорила она наконец. — Заколдованное. Это извращение артефакта. Очень тонкая работа. Я видела такое однажды. Гермиона вздрогнула. — Это проклятие? — Нет, — коротко сказала Лестрейндж. — Это хуже. Потому что оно законно. Министерство умеет изощряться. Она всё ещё держала её руку. Большой палец провёл по надписи, и Гермиона невольно вздрогнула, не столько от боли, сколько от того, как по ней прошёл этот жест — как будто кожа стала тоньше, будто она была вся вывернута наружу. Почему-то захотелось спрятаться, исчезнуть, сделать шаг назад, но одновременно — остаться в этом моменте. Она не понимала, что это было. Только знала, что дыхание сбилось. — Я не позволю, чтобы ты... — начала Лестрейндж, но замолчала. Сжала пальцы чуть крепче, потом отпустила. — Завтра ты не идёшь к Амбридж. — Но... — Я сказала — нет. Я улажу это. Гермиона стояла посреди класса, словно проваливаясь в пол. Мурашки бежали по спине, и не от холода. От её слов. От её интонации. От того, как легко «ты» соскользнуло с губ профессора, как будто это было допустимо. Как будто всё это — допустимо. И правильно. Профессор Лестрейндж развернулась к одному из шкафчиков, скрытых в полумраке у дальней стены, отодвинула грифельный ящик, в который были небрежно задвинуты пузырьки с настойками, флаконы с зельями, сложенные свитки. Хруст пробкового горлышка и звон стекла в её руках звучали почти буднично, и всё же Гермиона не могла отвести глаз. Профессор двигалась медленно, сосредоточенно, выискивая что-то конкретное, в то время как тень от камина срывалась с изгиба её плеча, словно пытаясь приникнуть ближе. — Почему ты не написала мне сразу? — спросила она негромко, не оборачиваясь. Гермиона вздрогнула. На мгновение ей показалось, что она ослышалась, но Лестрейндж даже не прервала движения. Протянула руку, приподняла один из тёмных флаконов на свет свечей, наклонила голову чуть набок, словно оценивая густоту или вязкость. — Я... — Гермиона замялась и поймала себя на том, что вновь сжимает пострадавшую руку. Жжение не утихало. — Я не думала, что стоит... жаловаться. Тишина повисла на миг, и Лестрейндж коротко, резко фыркнула, будто усмехнулась самой идее. — Действительно, — протянула она, наконец обернувшись, флакон зажат в перчатке. — Лучше терпеть, когда тебе магически вырезают на руке какую-то чушь и сидеть в кабинете розовой жабы. Прекрасное решение, мисс Грейнджер. Гермиона отвела взгляд. Щёки запылали, но в груди при этом разлился какой-то странный, упрямый жар. Ей хотелось... сказать что-то. Не оправдаться. Не пожаловаться. Просто... вернуть. Оттолкнуть укол — не рукой, словами. — А что бы вы сделали, профессор? — выдохнула она прежде, чем смогла себя остановить. — Побили бы Амбридж? Устроили бы ей прилюдную порку? Лестрейндж вскинула бровь. Ни тени удивления. Только лёгкое, ленивое изящество движения — словно оценивала не вопрос, а тон, с которым он был задан. — Если ничего другого бы не подействовало и это был бы единственный способ уберечь тебя от этого... — она сделала паузу, будто взвешивая каждое слово, — да. Поверь, я бы сделала это. Гермиона вспыхнула до корней волос. Губы пересохли, и она прикусила нижнюю, чтобы не выдать себя ни звуком. Взгляд Лестрейндж задержался на ней дольше обычного, и в этой тишине она почувствовала, как комната будто сузилась — как будто весь Хогвартс с его башнями, коридорами, ночной прохладой, превратился в один-единственный уголок возле тёмного шкафа, где между ними не было ничего, кроме слов и теней. — Не строй такую удивлённую морду, львица, — произнесла Лестрейндж всё тем же спокойным голосом, возвращаясь к зельям. — Я назначу тебе «наказания» на то же время, что и у Амбридж. Конечно, это не будет наказанием, но это хотя бы убережёт тебя от этой розовой гадины. Гермиона стояла на месте, словно её кто-то приклеил к полу. Рука пульсировала. Не от боли. От этих слов. От интонации. От... названия. Львица. Она не знала, как реагировать. Что говорить. Что чувствовать. Это было не просто нарушение дистанции — это была... трещина. В реальности. В мире, где профессор должен быть только профессором, где она — просто ученица. Трещина, из которой пробивалось нечто такое, о чём она боялась думать. — Я не прошу, — Лестрейндж вновь заговорила, уже перебирая другой ряд пузырьков, — я распоряжаюсь. Пока ты ходишь на её «занятия», ты в зоне её власти. Пока ты сидишь перед ней, как жертва перед палачом, — ты ей подчиняешься. А я не хочу, чтобы ты ей подчинялась. Ни словом. Ни телом. Гермиона сглотнула. Слишком много, слишком быстро, слишком глубоко. Слова, будто вытягивали из неё воздух, заставляли сердце колотиться чаще, а разум — метаться между удивлением, обидой и чем-то ещё, неоформленным, липким, тревожным. — Я справлюсь, — произнесла она тихо, почти упрямо. Лестрейндж на этот раз обернулась. Медленно. Глаза её были тёмными и внимательными, ни капли насмешки. Только вес — холодный, неотвратимый, как каркас железа под тонкой тканью. — Не сомневаюсь, — кивнула она. — Но, возможно, я не хочу, чтобы ты с этим справлялась. Возможно, я предпочитаю, чтобы это больше не случалось. Она подошла ближе. Поднесла пузырёк к свету, сверяя состав по оттенку и консистенции. Гермиона невольно вдохнула его запах — в нём было что-то терпкое, пряное, чуть хвойное. Зелье от воспалений. Работает медленно, но эффективно. Лестрейндж протянула его, и Гермиона взяла, осторожно, едва коснувшись пальцев профессора. Слишком короткое прикосновение, чтобы считать его случайным, и слишком неуловимое, чтобы счесть намеренным. — Пей по половине столовой ложки дважды в день, — тихо сказала Лестрейндж. — Утром и вечером. И не используй магию на рану. Ни охлаждающих, ни заживляющих — перо зачаровано. Это только усилит боль. Гермиона кивнула, ощущая, как в горле скапливается что-то тяжёлое и горячее. Хотелось что-то сказать. Поблагодарить. Отстраниться. Вернуться в свою роль. Но она молчала. Потому что не знала, кем теперь была в этой комнате. И кем была она — Беллатрикс Лестрейндж — для неё. — Я... — выдохнула она наконец, — спасибо. Лестрейндж отступила к столу и кивнула. — Уходи, Грейнджер. У тебя есть занятия. И, возможно, мозги, чтобы всё-таки воспользоваться моим советом. Хотя бы раз в жизни. Гермиона шагнула к двери, чувствуя, как горит затылок, как скользит зелье в пальцах. Но, прежде чем выйти, остановилась. Обернулась. И на секунду, только на одну, поймала её взгляд. Прямой, без брони и без иронии. — Я не жертва, — тихо сказала она. Лестрейндж приподняла уголок губ. — Посмотрим. И дверь захлопнулась за ней. Гермиона поднялась по мраморной лестнице, зелье было сжато в руке, как напоминание о том, что сегодняшний день ещё не закончился. Ноги вели её автоматически — мимо портретов, мимо шепчущихся доспехов и до боли знакомой лестницы, ведущей в башню Гриффиндора. Она не помнила, как пробормотала пароль, не помнила, как ступила внутрь, но в следующее мгновение оказалась в круглом, залитом мягким светом камина помещении, где пахло старым деревом, шерстью кресел и сладким дымом. — О, слава Мерлину, ты наконец пришла! — раздался голос Гарри от камина. Он стоял чуть сгорбившись, с поникшими плечами, и в первый миг Гермиона даже не узнала его. Лицо было бледным, как будто он только что вышел из больничного крыла, а губы сжаты в одну тонкую, упрямую линию. Она подбежала ближе, машинально поставив флакон на ближайший столик, и только тогда заметила, что рядом стоял Рон, сияющий, будто под ним сейчас расправили крылья гиппогрифа. — Ты не представляешь, — выдохнул он, хватая её за плечи, — я в сборной! Меня взяли! Анджелина взяла меня в сборную! Это… это было как... — Он чуть не свалился с метлы от шока, — буркнул Гарри, но в голосе не было злости. Только усталость. Как будто всё, что случилось с Роном, происходило на другом конце замка, и его это едва касалось. — Поздравляю, — улыбнулась Гермиона, но в следующий же момент нахмурилась, подойдя ближе к Гарри. — Ты... ты в порядке? Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Не совсем, — пробормотал он, и в следующую секунду заговорил, быстро, будто хотел выговориться, пока не передумал. — Это... во время наказания. Она... коснулась моей руки. Чуть-чуть. Но в этот момент шрам заболел так, будто в него воткнули иглу. Нет, хуже. Будто кто-то ударил изнутри. Гермиона замерла. Она присела на край дивана и медленно опустила взгляд на его руку. — Так вот почему ты так выглядел тогда... Я подумала, это из-за пера. Я ведь сидела рядом. Видела. Ты не сказал ни слова. — Потому что сначала думал, что это совпадение, — буркнул Гарри. — Но потом понял. Нет, это не совпадение. Это что-то... другое. Рон, наконец, оторвался от собственного восторга, нахмурился и присел рядом. — Ты должен рассказать Дамблдору. — Не хочу, — отрезал Гарри. — Не буду. — Гарри, — голос Гермионы стал тише, но отчётливей, — если это связано с Амбридж, если она каким-то образом может влиять на... — Она не может, — перебил он резко. — Она даже колдовать толком не умеет. Это не её. Но это случилось, когда она прикоснулась ко мне. — Тем более надо рассказать, — вмешался Рон. — А что, если она делает это специально? Или если это как-то связано с Тем... с Волан-де-Мортом? — Я сказал — нет, — зло повторил Гарри. — Я напишу Сириусу. Пусть он знает. — Нет, не надо, — сразу сказала Гермиона. — Это глупо, Гарри. Он в розыске. Ему нельзя появляться даже на минуту. Ты же знаешь, какова Амбридж. Если она хоть что-то заподозрит... — Я не собираюсь звать его в школу, — огрызнулся он. — Я просто хочу понять, что это было. Он должен знать. Он может знать. Он... — И что ты ему напишешь? — перебила она. — «Привет, Сириус, тут Амбридж дотронулась до меня, и мне показалось, что у меня в голове что-то взорвалось»? Прекрасный способ отправить его прямо под руки дементорам. — Гермиона права, — тихо сказал Рон. — Правда, Гарри. Это риск. Зачем? Гарри промолчал. Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Пару мгновений в комнате стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине и приглушённым стуком шагов где-то в коридоре. Гермиона смотрела на него, и впервые ей показалось, что он и правда не знает, что делать. Не притворяется. Не спорит. Просто не знает. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Не буду писать. Пока. Но если это повторится... — Тогда скажем Дамблдору, — закончила она за него. — Обещаешь? Он кивнул, не глядя на неё. И она знала — это был максимум, что он мог сейчас выдать. — А теперь, — вмешалась Анджелина, появившись словно из ниоткуда, — мне нужно сказать тебе кое-что, Поттер. Гарри резко поднял голову. Анджелина выглядела мрачно, руки скрестила на груди, а глаза щурились, как у преподавателя на экзамене. — Я предупредила Рона, — сказала она. — Ну, не совсем. Но почти. И теперь предупреждаю тебя, потому что ты носишься, как бешеный, и не замечаешь, что тебя окружают живые люди. — Я... — Нет, дослушай. Я не в восторге от Рона. Я не думаю, что он лучший игрок в истории квиддича, — она бросила взгляд на Рона, который тут же напрягся, — но он лучше, чем никто. А у нас пока никто. Поэтому я взяла его. И если он хочет остаться в сборной, тебе, Поттер, придётся помочь ему. Да, тебе. Потому что, если ты не поможешь — я найду кого-то другого. А если не найду — вылетим с треском все. И все будут винить тебя. Гарри уставился на неё, потом на Рона, и в конце концов кивнул. Медленно. — Ладно. Помогу. — Превосходно, — отрезала она и развернулась на каблуках, исчезнув так же внезапно, как и появилась. Гермиона, наконец, позволила себе выдохнуть. День подходил к концу, но ей казалось, что он длился неделю. Она забрала зелье со столика и взглянула на свою руку. Шрам, оставленный пером Амбридж, ещё саднил. Не так, как в первый раз, но достаточно, чтобы напомнить: это не сон. И всё, что сегодня случилось — Гарри, Лестрейндж, тень Амбридж над классом — это не выдумка. Это теперь их реальность. Хрупкая, натянутая, опасная. Она встала, пробормотала, что пойдёт спать первой, и поднялась в спальню. Только когда за ней захлопнулась дверь, она позволила себе на мгновение остановиться, прислониться лбом к холодному стеклу окна и закрыть глаза. — Я не жертва, — шепнула она себе под нос. Но в этот раз голос её звучал менее уверенно.

***

Проснулась она от едва уловимого гула. Субботнее утро в башне Гриффиндора начиналось не с птичьего пения и не с ветра за стеклом — а с приглушённых голосов внизу и скрипа кресел в общей гостиной, когда кто-то слишком нетерпелив, чтобы остаться в постели. Гермиона на мгновение пролежала неподвижно, уткнувшись щекой в подушку, и только затем медленно открыла глаза. Свет был тусклым, мягким, серо-жёлтым — такой бывает накануне дождя. Сквозь щель в тяжёлых бордовых шторах просачивалась тонкая полоска рассвета, и казалось, будто он ещё не определился, будет ли этот день тёплым. Она села, отодвинула занавеску и посмотрела вниз, во двор замка. Пусто. Никаких студентов. Только чайки где-то за башнями, и ленивое покачивание плюща на южной стене. За всё утро у неё не было ни одной мысли, связанной с учёбой. Это было непривычно. Будто сознание на время отреклось от учебного плана и дало слабину — позволило просто быть. Переодевшись и спустившись в гостиную, Гермиона заметила, что Гарри с Роном уже сидели у одного из столов, окружённые целой горой пергамента. Рон сосредоточенно склонился над каким-то свитком, периодически закусывая кончик пера, а Гарри держал в руках запечатанный конверт и что-то размышлял, глядя в огонь. — Доброе утро, — сказала она, опускаясь рядом. Гарри поднял взгляд, кивнул и сразу спрятал письмо в карман мантии. — Это… Сириусу? — тихо спросила она, хотя уже знала ответ. — Да. Ночью написал. Не мог заснуть. — Гарри, ты же обещал... — Я знаю, — перебил он, немного резче, чем хотелось бы. — Но я ничего не написал прямо. Просто... спросил о «новой преподавательнице маггловедения», об одном «случае» и упомянул, что Хагрид до сих пор не появился. Всё в завуалированной форме. Никаких имён. Гермиона прищурилась, но возражать не стала. Всё, что она могла — это надеяться, что никто в Министерстве не перехватит письмо и не станет разбираться в метафорах. — Идёшь в совятню сейчас? — Да. Пока Рон воюет с эссе по Трансфигурации. — Я его почти закончил, — буркнул тот, не поднимая головы. Гарри вышел, а Гермиона пошла вслед — не потому, что хотела уследить, а потому что что-то в ней не давало остаться. Как будто весь разговор с Лестрейндж, и всё, что последовало после, не отпустило её, и теперь тянуло за собой, намёками, интонациями, тревожными взглядами Гарри, — она чувствовала, что напряжение не рассосалось. Оно копилось. Потихоньку. Совятня встретила их холодом и запахом помёта, к которому, несмотря на годы, привыкнуть было невозможно. Гарри уже привязывал письмо к лапке красивой совы с бронзовыми глазами, когда дверь распахнулась, и на пороге появилась Чжоу Чанг. Гермиона невольно замерла. Девушка подошла к Гарри, немного неуверенная, но с твёрдостью в лице, которой раньше у неё не было. — Привет, Гарри, — сказала она и слегка улыбнулась. — Можно? — Конечно, — он поспешно отступил, давая ей пройти. — Ты… ты тоже пришла отправить письмо? — Да. Родителям. Они всё ещё думают, что Амбридж — это просто обычная преподавательница. Как будто можно объяснить, почему она наказывает тебя за правду. Гарри уставился на неё, будто не ожидал услышать от неё что-то подобное. — Ты считаешь, что я сказал правду? — А ты не сказал? — спокойно ответила она. Гермиона заметила, как Гарри слегка покраснел. Не от смущения, скорее от облегчения. И, может быть, чего-то большего. Они переглянулись, и в этой тишине совятни что-то мелькнуло — неуловимое, тонкое, как перышко на сквозняке. Чжоу протянула письмо сове и мягко провела ладонью по её спине. — Ну ладно, — сказала она, — удачного дня. — Тебе тоже, — ответил Гарри чуть тише обычного. Она ушла, и спустя несколько мгновений дверь вновь хлопнула. Гарри стоял, всё ещё глядя в ту сторону, будто надеялся, что она вернётся. — Ты в неё влюбился? — вдруг прозвучал голос Гермионы, и она сама удивилась, насколько ровным он был. Гарри удивлённо моргнул. — Что? Нет. Просто… это приятно. Когда кто-то не смотрит на тебя, как на сумасшедшего. Гермиона кивнула. Она поняла. Гарри был на пределе. И если бы Чжоу сказала тогда не то — кто знает, как бы он это пережил. На обратном пути они почти не говорили. Гермиона шла немного позади, думая, как быстро всё начало меняться. Гарри. Атмосфера в замке. И даже она сама. После завтрака, где они прочли статью в «Ежедневном пророке» о Сириусе, настроение вновь рухнуло. Слова о том, что его видели в Лондоне, прозвучали, как приговор. Рон сразу догадался — это мог быть только Люциус Малфой. Гарри молчал, а Гермиона знала: он обвиняет себя. А ещё — зреет новый виток напряжения, потому что эта история далеко не закончена. Весь день пролетел, как в тумане. После квиддича Рон был расстроен настолько, что отказался даже от пирога на ужин, а Гарри ушёл в спальню, не попрощавшись. Гермиона молча убрала за ними остатки заданий, поджала губы и забрала себе свитки, чтобы закончить всё сама. Рон удивился, но не стал спорить. А когда пришло письмо от Перси, он сжал его пальцами так, что хрустнул пергамент, и, прочитав, скомкал и бросил в камин. — Самый большой гад на свете, — сказал он тогда. — Даже Каркаров показался бы мне лучше. И вот теперь, поздним вечером, они сидели втроём в пустой гостиной, в креслах у камина. Гермиона закончила переписывать последнее задание, и только хотела сказать, что пора бы спать, как пламя в камине изменилось. Оно взвилось вверх, потемнело, и в нём проступило лицо. Пыльное, серьёзное, напряжённое. Сириус. — Привет, — сказал он. — Только быстро. Времени нет. Любой шифр можно взломать, так что пришлось использовать Летучий порох. — Ты получил письмо? — тихо спросил Гарри. — Получил. Я понял, что ты хотел сказать. Слушай внимательно. Амбридж — не Пожиратель смерти. Это точно. Но у неё давняя репутация. Ещё с Министерства. Она ненавидит полулюдей. Кентавров, великанов. Всех. Если она узнает про Хагрида — Хогвартс его больше не увидит. Так что молчите. — А почему её вообще прислали? — нахмурился Рон. — Фадж уверен, что Дамблдор готовит армию. Хочет захватить Министерство. Именно поэтому вас не учат защищаться. Он боится, что вас учат нападать. Гарри сжал кулаки. — Но это бред. — Конечно. Но Фадж не слушает никого. Даже тех, кто когда-то был на его стороне. — Ты хотел прийти в Хогсмид, — вдруг сказал Рон. — Но не надо. Тебя узнал Малфой в облике пса. Сириус замер. На его лице отразилось разочарование. — Я понимаю. Но если что-то пойдёт не так — вы сообщите мне. Через голову в камине. И... спасибо. За осторожность. Он исчез с лёгким хлопком. Пламя стало обычным, и в гостиной вновь повисла тишина. Гермиона встала первой. — Нам пора спать. Завтра будет долгий день. Но когда она уже поднялась по лестнице, в голове всё ещё вертелась мысль: если даже Сириус теперь прячется по углам, значит, опасность ближе, чем они думали. На следующий день Гермиона проснулась рано. Тогда, когда в спальне царила ещё густая тишина и за плотными шторами пробивался холодный рассветный свет. Под одеялом было тепло, и тело упрямо не хотело двигаться, но разум уже давно бодрствовал. Мысли о Сириусе, о письме, о Фадже, о Лестрейндж, о грядущем понедельнике — они сновали, будто мыши под полом, не давая забыться ни на миг. Ничего из сказанного накануне не дало ей покоя... Она поднялась, тихо, чтобы не разбудить других девочек, оделась и спустилась вниз в ещё пустую гостиную. В камине догорал огонь, оставляя угли, мерцающие алым в пепле. На кресле у окна сидел уже одетый Гарри, зажав в руках номер «Ежедневного пророка». Он не листал его, не читал — просто вглядывался в первую страницу, как будто всё остальное не имело значения. — Что там? — спросила она, подходя ближе. Он повернул к ней газету, и Гермиона сразу увидела жирный заголовок: «НОВЫЙ ДЕКРЕТ. ДОЛОРЕС АМБРИДЖ — ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ИНСПЕКТОР ХОГВАРТСА». Сердце пропустило удар. Она взяла газету и начала читать. Тон статьи был хвалебным, совершенно лишённым объективности. В ней говорилось, что Министерство, обеспокоенное «разложением» в образовательной системе Хогвартса, приняло новый Декрет об образовании № 23, наделяющий Долорес Амбридж полномочиями инспектировать работу преподавателей, обеспечивать порядок и, цитата, «искоренять вредные элементы». Подробно объяснялось и то, как она вообще оказалась в школе: Дамблдор не сумел найти кандидата на должность преподавателя маггловедения, что дало Фаджу возможность воспользоваться Декретом № 22 и назначить её самостоятельно. — Это уже даже не вмешательство, — медленно произнесла Гермиона, — это оккупация. — Она может теперь в любой момент прийти на любой урок, — отозвался Гарри. — И следить. Подслушивать. Проверять. — А потом увольнять, — добавила она. — Или хуже. Рон спустился следом, с заспанным лицом и хрипловатым голосом. — Что за утреннее веселье? Гарри молча показал ему статью. Рон пробежал глазами заголовок и присвистнул. — Ну конечно, — процедил он. — Она же жаба не просто так. Теперь будет квакать во все кабинеты. Сначала маггловедение, потом травология, а там и до Лестрейндж доберётся. Гермиона подняла голову. — Она не посмеет. — Посмеет. Разве ты вчера их в Большом зале не видела? Ещё немного, и Лестрейндж бы выкинула её в окно. А жаба даже не поняла бы, за что. — Она всё понимает, — сказала Гермиона, убирая газету в сторону. — Просто действует по инструкции. Она не импровизирует. Не спорит. Не враждует напрямую. Она действует как паразит. Медленно. Через бумажки. После завтрака — короткого, наспех прожёванного между столами и тревожными взглядами студентов, — они отправились на зельеварение. Гермиона обычно любила этот предмет. Несмотря на язвительность Снейпа, ей нравилось точное соблюдение формул, логика, аккуратность, запахи и структура. Но в этот раз напряжение было ощутимо. Снейп раздавал проверенные домашние задания с выражением человека, которому неприятно держать в руках столь бесполезный пергамент. Гарри получил свою работу последним. Оценка — «отвратительно». Он попытался держаться спокойно, но Гермиона сразу заметила, как он съёжился. Она не стала задавать вопросов. Знала: если бы это касалось кого-то другого — вмешалась бы. Но не Гарри. Он не любил жалость. После зельеварения они поднялись в Большой зал — день выдался серым и вялым, и сквозняки в коридорах продували мантии. Обед был шумным, как обычно, но настроение оставалось напряжённым. Близнецы Уизли подсели к ним с видом людей, знающих нечто интересное. — Ты в курсе, Гарри, — начал Джордж, — что «отвратительно» на экзамене СОВ — это почти дно? — Спасибо, я догадался, — мрачно ответил Гарри. — А между тем, — подхватил Фред, — чтобы пройти, надо не меньше «приемлемо». «С», по-нашему. — А ты получил почти что «Т» — «тролль», — добавил Джордж, не без ехидства. — Заткнитесь, — буркнул Рон. — Вы тоже не блистали в прошлом году. — Мы? — невозмутимо отозвался Фред. — Мы блистали фейерверками. А экзамены — это скучно. Гермиона при этом заметила, что Гарри не стал ни спорить, ни огрызаться — лишь отодвинул тарелку, хотя едва прикоснулся к еде. У него был этот особый взгляд, когда он про себя что-то решал. И она знала — он решил, что больше не позволит себе провалиться. Урок прорицаний прошёл без неё — она давно бросила этот предмет. Но Гарри и Рон вернулись с него позже, чем обычно, и с рассказами, от которых у Гермионы пересохло во рту. Амбридж пришла на урок в качестве инспектора. Сидела в углу с маленьким розовым блокнотом и пухлым пером, что-то писала и время от времени задавала вопросы Трелони. Та запиналась, покрывалась пятнами, забывала предсказания, не могла вспомнить астрологические символы, и в какой-то момент даже упала на кресло, бормоча что-то о «тёмных облаках над Хогвартсом». В конце концов она выдала огромнейшее домашнее задание: прочесть три главы вперёд, составить предсказания на три ближайших месяца и выучить наизусть трактовку карт второго круга. — Она была просто в панике, — говорил Гарри, снимая мантию у камина. — А Амбридж только кивала и делала записи. Всё это было... мерзко. Гермиона покачала головой. Она не питала особой симпатии к Трелони, но даже ей стало жаль бедную женщину, оказавшуюся под прицелом этой розовой жабьей вежливости. — Она будет делать это с каждым, — тихо сказала она. — Медленно. По очереди. И не важно, что ты знаешь или как ведёшь урок. Если ты не «по линии партии» — тебе конец. — Только не Лестрейндж, — заметил Рон. — Вот уж кто может поджарить жабу. В прямом смысле. Закусим лягушачьими лапками, так сказать. Но Гермиона не смеялась. Она думала о том, что именно такие, как Амбридж, чаще всего побеждают. Не силой. Не магией. А документами, инструкциями и улыбкой, за которой — яд. И если сейчас она только наблюдает, то скоро, вероятно, начнёт действовать. И тогда всё действительно изменится. В класс Защиты от тёмных искусств они вошли почти одновременно с Амбридж. Гермиона заметила, как она появилась у порога с тем самым омерзительно-сладким выражением, которое стало её фирменным — будто кто-то вот-вот получит угощение, а на самом деле будет яд. Лестрейндж стояла у доски, спиной к классу, что-то записывая пером. Она не обернулась даже тогда, когда послышалось показное «кхе-кхе» — лёгкое, почти вкрадчивое, но неприятное, как звук когтей по стеклу. Амбридж вошла, поигрывая цепочкой на блокноте, за ней — двое старшекурсников в мантиях с розовыми лентами на груди. Инспекционная дружина. Лестрейндж повернулась медленно, точно рассматривала кого-то на краю поля зрения. На губах была лёгкая полуулыбка, в глазах — безразличие. И всё же Гермиона почувствовала, как что-то изменилось в воздухе, как перед грозой — когда сухо, но листья начинают шевелиться без ветра. — Профессор Лестрейндж, — пропела Амбридж с тем самым голоском, от которого у Гермионы в животе скручивалось, — сегодня я решила провести инспекцию вашего урока. В целях соответствия новых стандартов Министерства. Лестрейндж кивнула, будто слушала мелкую статистику о погоде в Суррее. — Как пожелаете, мадам Инспектор, — спокойно произнесла она. — Только, надеюсь, ваша проверка не будет мешать учебному процессу? — О, ни в коем случае, — жеманно возразила Амбридж. — Я просто понаблюдаю... и задам несколько вопросов. Если вы не против. — Если бы была против, вы бы всё равно остались, — тихо заметила Лестрейндж. — Проходите. Она отступила от доски, позволив классу занять места. Гермиона уселась рядом с Гарри, взглядом метнувшись влево, туда, где уже располагалась Амбридж — в своём нелепом вязаном кардигане с брошью в виде кота. Рядом стояли те самые старшекурсники и строчили заметки. Амбридж достала своё розовое перо, ловко взмахнула им, и оно само начало писать. — Сегодня, как и предусмотрено учебной программой, — начала Лестрейндж, глядя прямо на Амбридж, — мы продолжаем теоретическое изучение применения заклинаний защиты в условиях ментального давления. Основной упор — на анализ и интерпретацию ситуаций. Практика, как известно, ныне запрещена. Амбридж сделала вид, что записывает, затем подняла глаза: — Простите, но разве вам не кажется, что дети... не совсем способны понять такие тонкие вещи без демонстрации? И особенно, — она прищурилась, — когда преподаватель в прошлом... скажем так... имел связи с определёнными кругами? Гермиона услышала, как Гарри резко вдохнул. В классе повисла тишина. Лестрейндж медленно скрестила руки на груди. Она чуть наклонила голову, как будто действительно размышляла над сказанным. Голос её, когда она заговорила, был тихим, с лёгкой ленцой — той самой, что вводила людей в заблуждение, заставляя считать её безучастной. — Если вы имеете в виду мой аристократический род — безусловно. Я происходила и продолжаю происходить из древнего и весьма уважаемого дома. Мы, мадам Инспектор, как вы понимаете, не меняем фамилии без необходимости и не отказываемся от истории. Что до остального... Я не обсуждаю свою биографию с теми, кто предпочитает домыслы фактам. Вы можете продолжать свои записи. — Но... — Амбридж чуть наклонилась вперёд, — в архивах Министерства, как мне кажется... — Кажется, — отрезала Лестрейндж, не повышая голоса, — весьма скользкая основа для обвинений, не так ли? Перо Амбридж замерло. Она откинулась назад, чуть улыбаясь. В её глазах мелькнуло раздражение, но она быстро спрятала его за новой порцией мёда в голосе. — Конечно. Мы не выносим суждений... до окончания инспекции. И тут Гермиона почувствовала, как жар поднимается к её щекам. Всё было неправильно. Сам факт, что Амбридж осмелилась оскорбить преподавателя на глазах у учеников, что позволила себе намёки, которые в любой другой школе стали бы поводом для официальной жалобы. Она подняла руку. — Профессор, простите, но, по-моему, это уже выходит за рамки инспекции. Мы пришли учиться, а не слушать намёки и подозрения. Класс замер. Гарри взглянул на неё, удивлённо. Даже Рон, сидевший сзади, вытянул шею. Амбридж развернулась к ней. На её лице было выражение сладчайшего изумления. — Мисс... Грейнджер, верно? — Да, — твёрдо ответила Гермиона. — Как любопытно, — прошептала Амбридж, вытягивая в сторону журнала. — За вмешательство в инспекционную процедуру... минус десять баллов с Гриффиндора. Гермиона открыла рот, но тут вмешался Гарри. — Это несправедливо! Она просто сказала... — Минус ещё двадцать баллов, — резко перебила Амбридж. — И неделя наказаний, мистер Поттер. Сегодня, как и всегда, в семь вечера, мой кабинет. — Что?! — вскрикнул он, вскочив. — Гарри, не надо, — прошептала Гермиона, хватая его за мантию. — Пожалуйста... Амбридж уже собиралась продолжить по поводу наказания Гермионы, как вдруг заговорила Лестрейндж: — Я, пожалуй, возьму на себя воспитательные меры касательно мисс Грейнджер. Её поведение, разумеется, заслуживает обсуждения. Мисс Грейнджер, каждый вечер в течение этой недели — в мой кабинет. Начнём завтра, ровно в семь. Амбридж моргнула, и Гермионе показалось, что она не сразу поняла, что произошло. — О... ну... если вы настаиваете, профессор Лестрейндж... — Настаиваю, — отрезала та, даже не взглянув на неё. Гермиона почувствовала, как весь класс смотрит на неё. В голове звенело. Это не было наказанием в обычном смысле. Это был жест. Способ сказать: я тебя прикрыла. Вновь. Её щеки горели от смущения, но она кивнула, стараясь не встречаться с чёрными глазами, в которых, как ей показалось, промелькнула еле уловимая тень насмешки. — Да, профессор. — Прекрасно. А теперь — откройте учебники. Тридцать шестая страница. «Психологическая устойчивость при воздействии нелегальных чар подавления». Мадам Инспектор, вам будет весьма интересно. Гермиона перевела дыхание. Её руки слегка дрожали, но внутри уже росло понимание: всё это — игра. Но правила можно изменить. Или научиться играть лучше.

***

Утро следующего дня выдалось шумным с самого начала. Гермиона ещё не успела как следует сделать первый глоток тыквенного сока, как в Большом зале раздался резкий голос — Анджелина Джонсон, совершенно не обращая внимания на присутствие преподавателей, буквально налетела на Гарри. От её слов у Гермионы тут же появилось ощущение, будто она сидела не за столом, а прямо на краю взрывающегося котла. — Ты что, с ума сошёл?! — воскликнула Анджелина так громко, что даже несколько сов взметнулись вверх под потолком. — Это же была первая тренировка! Первая, Поттер! А ты... ты сидел в кабинете у этой жабьей мрази! — Я не специально, — сквозь зубы ответил Гарри, стараясь не поднимать глаз. — Она дала мне ещё одно наказание, потому что я сказал... — Не важно, что ты сказал, — перебила Анджелина. — Тебя не было. И вратаря нового я не смогла проверить! А ты у нас, между прочим, ловец! И если ты думаешь, что квиддич как-нибудь сам... — Анджелина, тише, — прошептала Гермиона, заметив, как к ним стремительно приближается профессор МакГонагалл. — Что здесь происходит? — её голос был не громче обычного, но в нём звучала такая холодная решимость, что даже Анджелина сбавила тон, выпрямилась и сложила руки за спиной. — Я просто... — начала было она, но МакГонагалл уже достала журнал. — Пять баллов с Гриффиндора за шум в Большом зале. — Она повернулась к Гарри. — И ещё пять — за то, что вы, мистер Поттер, не можете держать язык за зубами даже в присутствии старших. Надеюсь, это станет для вас уроком. Гарри стиснул зубы, ничего не ответив, и уставился в тарелку. Гермиона молча пододвинула к нему кувшин с соком. — Попробуй. Иначе у тебя опять начнётся головная боль, — тихо сказала она. — Уже началась, — буркнул он. Позже, на трансфигурации, всё выглядело иначе. Амбридж опять сидела на задней парте с тем же розовым блокнотом, но МакГонагалл действовала по-другому, чем Трелони. Она не пыталась угодить, не нервничала. Наоборот, сдержанно и чётко вела урок, будто никакой инспекции не существовало вовсе. Когда Амбридж попробовала вставить свой хриплый «кхе-кхе» и заметила: — Простите, профессор МакГонагалл, а вы не считаете, что ученики не справятся без демонстрации? Это ведь... — Я считаю, — отрезала Макгонагалл, — что Министерство запретило нам практическое применение, и я, в отличие от некоторых, умею соблюдать законы. Взгляд её при этом был направлен прямо на Амбридж, и Гермиона увидела, как та буквально вжалась в спинку скамьи. Остаток урока Долорес только строчила, не произнеся больше ни слова. Гермиона чувствовала, как у неё внутри поднимается восхищение — как хорошо бы было, если бы все преподаватели могли так. Но они не были МакГонагалл. Не были Лестрейндж. На уходе за магическими существами Амбридж была другой. Она разговаривала с Граббли-Дёрг вежливо, даже, можно сказать, ласково. Однако вся её вежливость была как сироп — густой, липкий, и после него оставалось только раздражение. Гермиона чувствовала, как Рон хмурится, стоя рядом, а Гарри всё сильнее стискивает рукоять палочки в кармане мантии. Когда Амбридж в очередной раз произнесла что-то в духе: — Ах, как интересно... Но Хагрид, кажется, предпочитает довольно опасных созданий, не так ли? Что же, возможно, стоит пересмотреть, какие существа допустимы... Гарри шагнул вперёд. — Хагрид отличный преподаватель! Вы даже не присутствовали ни на одном его уроке, а уже судите! — Ещё один вечер, мистер Поттер, — спокойно произнесла Амбридж, не поворачиваясь. — После ужина, как обычно. Вы уже знаете дорогу. Гарри выругался себе под нос, но больше ничего не сказал. До конца урока он молчал. А вечером снова исчез. Когда Гермиона спустилась в гостиную ближе к часу ночи — она не могла заснуть, крутилась в постели, снова и снова вспоминая выражение лица Лестрейндж, — то не удивилась, увидев Гарри у камина. Его левая рука была забинтована, и он, кажется, пытался сделать вид, что всё в порядке, но сидел так, будто спина его болела. — Ты опять слишком долго там был, — сказала она, подходя. — Уже второй час. Гарри вздрогнул, но не стал отпираться. — Она сегодня допоздна держала... Ещё один текст под диктовку. Только теперь про дисциплину. Как будто я — главный хулиган Хогвартса. Рон поднялся с кресла у камина, протянул ему баночку с мазью. — Мадам Помфри дала. Гермиона уговорила. Сказала, что ты не пойдёшь сам. Гарри взял баночку, но ничего не сказал. Несколько секунд он просто смотрел в пламя. — Это ведь бред, да? — пробормотал он. — Уроки из-за этой... Амбридж. От них толку — ноль. — Никакого, — кивнула Гермиона. — Именно поэтому я думаю, что мы должны взять всё в свои руки. — В каком смысле? — Гарри повернулся к ней. — В том, что нам всё равно нужно учиться. Только не так, как она учит. А по-настоящему. Настоящей Защите. Как ты умеешь. Гарри изогнул бровь. — Я? — Да. Ты можешь преподавать нам. Не формально, не с доской. А как ты умеешь. Сражаться. Защищаться. Выживать. — Ты шутишь, — усмехнулся он, но без веселья. — Ага, конечно. Занятия по выживанию с Поттером. — Мы серьёзно, — добавил Рон. — Я согласен. Ты знаешь больше, чем все эти книги. — Вы оба сошли с ума, — буркнул Гарри. — Вы думаете, всё это... то, что было в прошлом... это были победы? Это было случайностью. Или везением. Или потому, что рядом были те, кто спасал меня. Это не Защита от Тёмных Искусств. Это... Это просто ужас. — Это и есть Защита, — твёрдо сказала Гермиона. — Ты выжил, и ты спас других. А ещё ты не сломался. Так что теперь помоги другим научиться тому же. — Вы не понимаете, — Гарри вскочил. — Вы думаете, это всё — история. Это было... Это было на грани. Я бы с радостью отдал всё, чтобы этого не было. — Мы понимаем, — Рон тоже встал. — Именно поэтому ты и должен нас учить. — Мы не герои, — добавила Гермиона. — И не хотим ими быть. Но если нам не дадут знаний, мы не выстоим. Нам нужно это. Ты нужен нам. Гарри долго молчал. Потом сел обратно, вздохнув. — Ладно. Только не сейчас. Дайте подумать. Гермиона кивнула. Они больше не настаивали. Когда спустя полчаса Гарри ушёл в спальню, Рон зевнул и пошёл за ним. Она осталась у камина ещё немного, сидя, подогнув ноги, и глядя, как тлеют угли. На коленях у неё спал Живоглот, уютно урча. В голове — уже крутились планы. Но в груди было странное предчувствие. Будто всё начиналось заново.