Пятая переменная

«Я не понимаю.

Точнее — я отказываюсь это понимать.

Что в ней такого? Эта девчонка.

Грязнокровка. Прилежная, вечно с прямой спиной, с поднятой рукой, с этой своей верой в систему, которую она же и подрывает. Она раздражает меня — до скрежета зубов, до желания вцепиться в плечи и встряхнуть, пока не вылетит эта глупая наивная уверенность, будто правда и порядок — это одно и то же.

Но когда я увидела, что сделала с ней эта жаба... эта вещь в розовом...

Я хотела убить.

Не испугать. Не унизить. Не разрушить карьеру. Я хотела сломать ей все кости. Я хотела, чтобы она не могла больше смеяться своим липким смешком. Хотела, чтобы она вонзилась в землю лицом, чтобы воздух вышел из неё навсегда. Я хотела, чтобы она знала, что значит боль.

И это... странно.

С сестрами в детстве я чувствовала что-то похожее. Инстинкт — защитить, отвести удар, зарычать, если кто-то замахнётся. Но это... это была Грейнджер. Не Блэк. Не чистокровная.

Почему? Почему мне захотелось её спасти?»

— Запись в личной тетради, обтянутой тёмной кожей, без даты. Почерк чёткий, строгий, с лёгким нажимом, будто каждая буква вытесана ножом

Прошло уже пять дней с тех пор, как профессор Лестрейндж — по формальности, сдержанно и почти равнодушно — назначила Гермионе «наказание» у себя. Гермиона каждый вечер в семь поднималась на четвёртый этаж и, свернув направо у гобелена с троллем в балетной пачке, входила в пустой, тёмный класс Защиты от тёмных искусств. Лестрейндж всегда была там первой. Они не говорили. Почти не говорили. Профессор сидела за своим столом, спиной к окну, и перебирала пергаменты, иногда делала пометки. На ней всегда было чёрное, высоко застёгнутое платье, корсет, перчатки — даже в классе. От неё пахло чем-то терпким, тяжёлым, напоминающим палёный апельсин и что-то металлическое. И Гермионе, как бы она ни старалась, не удавалось не замечать, как точно профессор двигалась. Не шумно, не театрально — но каждая её траектория была выверена до сантиметра. Гермиона сидела за одной из передних парт. Разворачивала учебники, чернила, листы, список домашки. Старалась в первый вечер спросить — что ей делать — но Лестрейндж только подняла глаза: — Делайте то, что посчитаете нужным. Я не вмешиваюсь. Так и пошло. Она писала эссе, решала упражнения, делала пометки на полях. Иногда ловила себя на том, что следит за Лестрейндж. Как та поворачивает голову. Как подносит руку к виску, будто бы задумалась. Как однажды сорвала перчатку, обнажив бледную кисть с длинными пальцами, и Гермиона поймала себя на мысли, что смотрит слишком пристально. Стыдно. Неуместно. Абсурдно. Она себя ругала — мысленно, жёстко, со всеми полагающимися «ты что, совсем?», но тело не подчинялось. Щёки горели. Каждый раз, когда Лестрейндж подходила ближе, чтобы пройти к шкафу за книгой или пергаментом, у Гермионы перехватывало дыхание. Она делала вид, что пишет. Или читает. Или чертит схему заклинаний. Но пальцы дрожали, а сердце стучало с такой силой, что она боялась, вдруг профессор услышит. И главное — Беллатрикс никак это не комментировала. Ни разу. Будто всё в порядке. Будто всё это было... нормой. Иногда Гермионе казалось, что это какая-то игра. Или ловушка. Или вообще испытание. Она вспоминала, как Лестрейндж в первый день молча подвинула ей стакан с тыквенным соком, когда та закашлялась от мела, поднявшегося с пола. Как поправила свечу на краю её стола, чтобы свет падал ровнее. Не говорила ни слова, но каждое движение казалось намеренным. Осмысленным. Почти заботливым. Почти... Глупости. Глупости. Это же Беллатрикс Лестрейндж. Хищная. Безжалостная. И если она что-то делает, то с целью. И Гермиона не могла поверить, что целью была... защита. После того, как та буквально выдернула её из-под наказания Амбридж. Не объясняя. Не обсуждая. Просто приказала, как будто имела на это полное право. И всё же — каждую ночь, возвращаясь из класса, Гермиона чувствовала себя странно. Не расстроенной. Не униженной и даже не наказанной. Скорее... сбитой с толку. Как будто в ней самой что-то менялось. Как будто каждую ночь она открывала книгу, о которой не знала, что когда-либо начнёт читать. И эта книга пахла кардамоном. И кожей. И опасностью. В пятницу вечером она снова пришла ровно в семь. Класс был тускло освещён, как всегда. Беллатрикс сидела за столом, аккуратно раскладывая стопку тонких пергаментов. Она не подняла глаз, когда Гермиона вошла. — Добрый вечер, профессор, — произнесла она, как всегда, спокойно и нейтрально — Мисс Грейнджер, — прозвучал привычный холодный голос. Гермиона уселась. Вынула перо, раскрыла пергамент, стала что-то писать. Писала строчку, потом стирала. Снова начинала. Снова недовольна. Боковым зрением увидела, как Лестрейндж откинулась в кресле, чуть приподняв бровь. Что-то в этом взгляде заставило её сказать первое, что пришло в голову: — Простите, а вы правда считаете, что Амбридж... в своём уме? — Это вопрос философский, — ответила Лестрейндж. — Предел нормы весьма размытый. Особенно когда речь идёт о власти. — Но... — Гермиона прикусила губу. — Это же неправильно. Эти наказания и.… пытки. Беллатрикс опустила глаза на бумагу, но пальцы её застыли. Несколько секунд она молчала. Потом сказала: — Вам повезло, что сегодня вы здесь. — Я знаю, — прошептала Гермиона. — Но... — И всё же вы спрашиваете. — Потому что мне кажется, что вы — не такая. — Слова сами вырвались. И прозвучали слишком лично и прямо. Беллатрикс посмотрела на неё. Долго. Очень долго. — Иногда то, что кажется, — опаснее реальности, — спокойно произнесла она. И Гермиона замолчала. Опустила взгляд. А через несколько минут продолжила писать, уже молча. Лестрейндж снова взялась за бумаги. И всё было как обычно. Но воздух между ними изменился. На следующий вечер Гермиона вновь зашла в класс ровно в семь. Профессор уже сидела за столом — сегодня, как ей показалось, в чуть более тёмном, почти бархатном платье, с тонкими, словно вытянутыми из самой ночи, перчатками. Снова эти точные, экономные движения. Снова лёгкий запах чего-то горьковато-пряного в воздухе, заставлявший Грейнджер невольно дышать чуть глубже. Она уселась за свою парту, раскрыла тетрадь, приготовила перо… и тут же поняла, что делать ей сегодня совершенно нечего. Все задания были выполнены ещё вчера. Всё перечитано, переписано, выверено. Гермиона обвела взглядом класс и уставилась в потолок. Он был затянут перекрёстными балками, где между пыльных узоров из паутины отражался свет от тусклых свечей. Она слушала скрип пера Лестрейндж, иногда — мягкий шелест переворачиваемых страниц, и вдруг мысль, промелькнувшая раньше, как тень, вспыхнула в голове с почти физической силой. Они же хотели учиться. Хотели настоящих знаний. Хотели, чтобы Гарри показал им, как защищаться, если вдруг снова придётся. Если Министерство продолжит закрывать глаза. Если Амбридж продолжит вытирать ноги об правила и разум. А сейчас... сейчас она сидела перед профессором Защиты от Тёмных искусств. Перед членом Ордена. Перед женщиной, которая ненавидела Амбридж не меньше их всех, если не больше. Это же был шанс. Реальный, практический шанс. И вдруг стало страшно — не от Лестрейндж, нет. А от собственной решимости. От того, что сейчас, впервые за всё это время, у неё появилась возможность не просто жаловаться, не просто обсуждать с Гарри и Роном, как всё плохо, а сделать что-то конкретное. Она подняла взгляд и, не в силах больше сдерживать мысль, негромко сказала: — Профессор? Беллатрикс не сразу отреагировала, будто не ожидала, что её действительно окликнут. Потом медленно подняла голову и отложила перо. — Да, мисс Грейнджер? — Я... — голос предательски дрогнул, и Гермиона сжала пальцы. — Я хотела бы… если бы вы могли… я подумала… могли бы вы... обучить меня? Практике. Защите. Настоящей. На мгновение воцарилась тишина, будто в комнате резко стало меньше воздуха. Потом губы Лестрейндж чуть дрогнули в чём-то очень похожем на усмешку. — А я всё гадала, когда же ваша умная голова дойдёт до этой просьбы, — спокойно, почти лениво произнесла она, откидываясь в кресле. Гермиона застыла. Она не знала, чего ожидала — может, насмешки, отказа, равнодушного «нет». Но точно не этого. Щёки вспыхнули, и она, чувствуя, как начинает судорожно перебирать воздух носом, как-то глупо прошептала: — То есть... вы?.. — Мисс Грейнджер, — перебила её Беллатрикс, — я преподаю у вас Защиту уже пятый год. И, как вы помните, состою в Ордене. Конечно, мне хочется, чтобы вы умели защищаться. Даже более того — мне необходимо, чтобы вы умели. Потому что, если вы — одна из тех, кто в будущем станет принимать решения, вести за собой, строить — вы не должны быть беспомощны. То, что эта... — угол её губ дёрнулся — ...жаба запретила вам практику, это преступление. Вас всех отбрасывают назад в магическом развитии. А я не настолько глупа, чтобы этого не понимать. Гермиона смотрела на неё, приоткрыв рот. Сердце билось так, будто хотело пробить рёбра. — Я... я думала, что вы... ну, что вам не до... — она осеклась, поняв, что начинает нести откровенную чушь. — Что мне не до учеников? Или до вас? — Лестрейндж приподняла бровь. — Возможно. Но я ставила на вас. Потому что Поттер, как бы ни был одарён, сейчас захлёбывается в собственных эмоциях. Он подросток, упрямый, порывистый. А вы — куда более разумный подросток. Гораздо трезвее. И умеете слушать, что не менее важно, чем уметь действовать. Она замолчала, поднимая бокал с водой — тонкое стекло, не под стать Хогвартсу, но вполне подходящее её манере быть не от мира сего. Сделала глоток, отставила. И вдруг внимательно посмотрела на Гермиону. — Итак. Хотите заниматься — будем. Но с одним условием. — Каким? — хрипло выдохнула Гермиона. — Никакой романтики. Никаких восхищённых глаз и игр в «ученицу, которая хочет стать героем». Только работа. Я не из тех, кто будет щадить. Это вас устраивает? Гермиона медленно кивнула, чувствуя, как жар расползается по шее, словно кто-то проложил там дорожку раскалённым пером. — Да. Я... именно этого и хочу. Лестрейндж опустила взгляд на бумаги, отложила их в сторону. Потом встала. Шаги по каменному полу прозвучали резко, точно. Она прошла к шкафу, открыла его, извлекла тренировочный манекен — старый, в шрамах, будто переживший не одно поколение учеников, и всё же... внушающий уважение. Установила его на середину класса. — Начнём завтра. В это же время. Возьмите с собой учебник, пусть послужит для контраста. Сегодня — отдыхайте. И подумайте, чего именно вы хотите достичь. Гермиона кивнула, но не встала. Профессор уже вернулась к своему столу и больше на неё не смотрела. Казалось, вопрос был закрыт. Всё решено. Всё на своих местах. Но когда Гермиона покидала класс, сердце у неё колотилось так, будто она только что сражалась. И всё внутри было напряжено, сбито, но одновременно — странно живо. На пороге она обернулась. Лестрейндж сидела, склонившись над бумагами, как будто всё это — её обычная, обыденная жизнь. Как будто не было этого разговора. Как будто она не взяла ответственность за грязнокровку. И в этом было... что-то тревожное. Что-то странное. Что-то, что Гермиона совершенно не умела называть. Когда наступил следующий долгожданный день, Гермиона пришла на «наказание» слишком рано — настолько, что поймала себя на том, что по дороге едва не пробежала мимо библиотекарши мадам Пинс, а потом чуть не врезалась в доспех у входа на четвёртый этаж. Слишком громко стучали каблуки. Слишком много электричества под кожей. Сердце било неестественно быстро, и каждый шаг по коридорам казался и важным, и каким-то нелепо приподнятым. Она ругала себя за это — за дурацкое волнение, за ту странную лёгкость, за то, что дышалось иначе. Это же просто занятие. Просто защита. Просто Лестрейндж. Профессор. И всё же, оказавшись перед дверью класса, она остановилась, заставила себя выдохнуть. Раз, ещё раз. Только потом толкнула створку. Лестрейндж уже была внутри. Стояла спиной, закрывая дверь лёгким взмахом палочки — и тут же Гермиона почувствовала, как воздух вокруг будто на мгновение сгустился. Был наложен комплексный звукопоглощающий барьер, и следом — ещё один, куда более плотный, закрывающий, как она поняла, от любого проникновения снаружи. Магия буквально прокатилась по стенам — и это было внушительно. Не броско, не эффектно, но… очень ощутимо. — Надеюсь, вы никуда не опоздаете, если мы задержимся, — произнесла Лестрейндж, не оборачиваясь. Голос её был спокоен, низок, как всегда, но в нём чувствовалась особая сосредоточенность. — Я не буду объяснять, насколько важно, чтобы никто сюда не вошёл. Гермиона едва заметно кивнула, хотя Лестрейндж этого и не видела. Она прошла в класс, положила сумку на стол, достала палочку и встала ровно. Не знала, как себя вести. Спросить? Подождать? Напомнить? Но Беллатрикс уже повернулась. И, посмотрев на неё, произнесла: — Снимите мантию. Распустите волосы. Сегодня у нас практика, а не бал. Гермиона быстро сбросила мантию, сложила на спинку стула. Волосы распустила, хотя они тут же начали лезть в глаза, что было весьма неудобно. Она выпрямилась, держа палочку крепче, чем нужно. И Лестрейндж, всё ещё не приближаясь, кивнула: — Начнём с самого простого. Нападение, защита, уход. Всё по сигналу. Если не уверены — импровизируйте. Сегодня я смотрю, как вы думаете в бою. И, прежде чем Гермиона успела как-то отреагировать, волна энергии вспыхнула с левого края класса — и в неё полетел первый заклинательный сгусток. Она отразила его инстинктивно, почти без паузы, но тут же пришлось отскочить в сторону — второе заклинание, посланное уже не напрямую, а по касательной, срикошетило от стены и ударило по полу в нескольких сантиметрах от неё. Профессор двигалась почти беззвучно. Не размахивала палочкой, не выкрикивала заклинаний. Просто направляла, это было точно, без пауз. Гермиона вспотела уже через десять минут. Не от жары — от напряжения. От постоянного ожидания удара, от того, что её заставляли двигаться, думать, оценивать углы и темп, и пространство. Беллатрикс не щадила её. Ни на секунду. Не было ни одного намёка на поблажку. — Быстрее. Вы думаете, в настоящем бою у вас будет время сомневаться? — Я не сомневаюсь! — выкрикнула она и тут же пригнулась, потому что из воздуха метнулось яркое вспышкообразное заклинание — незнакомое, но явно сильное. Она успела защититься, но волна от рикошета ударила по руке — резко, до покалывания. — Тогда действуйте, — сухо отрезала Лестрейндж. — Или падайте. Гермиона стиснула зубы и повела палочкой в сторону стеллажей — отвлекающий взрыв, затем немедленно щит — и тут же контратака. Но Лестрейндж перехватила движение на полпути, резко сместившись вбок. Волосы её взметнулись, она сделала короткий шаг вперёд, и в этот момент Гермиона успела заметить, насколько точно она двигается. Как змея. Как танцовщица. Без напряжения, но с абсолютной контролируемой силой. Потом был ещё один удар. Затем — встречный. Удар о щит. Снова вспышка. Снова отражение. Класс наполнился искрами. Перо со стола Гермионы загорелось, и она даже не сразу это поняла. Кисть руки ныла. Дрожала. Каждый выброс магии проходил через неё, как через проводник. Она понимала, что это нормально. Но легче не становилось. Волосы прилипали к вискам. Рубашка стала влажной между лопатками. А Лестрейндж всё ещё стояла спокойно. Не вспотела и даже не запыхалась. — Ещё, — коротко бросила она. Гермиона подняла палочку. Ещё. Ещё раз. Снова. Кольцо огня. Соприкосновение барьеров. Ещё. Удар по барьеру. Стол треснул в углу. Она едва устояла. Пятка соскользнула. Сердце в горле. И снова — щит. Ответ. Ответ. Ответ! Лестрейндж наконец остановилась и подняла руку. Магия исчезла так резко, что воздух в классе будто опал. Гермиона ещё несколько секунд стояла, тяжело дыша, не опуская палочку. Потом выдохнула и села. Или, вернее, сползла на ближайший стул, чувствуя, как гудят пальцы. Рука была как ватная. Лестрейндж бесшумно подошла ближе. Взяла её ладонь. Гермиона дёрнулась. Тепло. Коснулась пульса. Прижала к себе, повернула ладонь. — Слишком крепко сжимаете палочку. Расслабьте хват. Или через год у вас будет хроническое воспаление связок. — Я... — Вы справились. Но это уровень третьекурсника. Умного, хорошо подготовленного — но всё ещё третьекурсника. Гермиона отрывисто кивнула. Губы пересохли. — У вас хороший темп, — добавила Лестрейндж. — Но вы слишком много думаете. В дуэли это не всегда преимущество. Ваша магия идёт с задержкой, потому что разум проверяет каждый импульс. Это делает вас предсказуемой. — Я могу исправить это. — Знаю. Поэтому я и согласилась. Встаньте. Мы не закончили. — Что? — Гермиона ошарашенно посмотрела на неё. — У нас ещё тридцать минут? — У нас ещё полтора часа. И вам, мисс Грейнджер, если хотите научиться защищаться, придётся выжать из себя всё — до конца. Иначе смысла нет. Гермиона закрыла глаза. Сделала вдох. Потом поднялась. Рука дрожала. Кисть болела. Но палочку она снова взяла. И снова встала напротив. В этот момент она ещё не понимала, что будет вспоминать этот вечер много лет спустя. Не из-за боли. Не из-за заклинаний. А из-за того, как Лестрейндж смотрела на неё в те короткие секунды перед началом нового раунда. Точно и внимательно. Как на равную. Как на интересную. Как на ту, в ком есть нечто, заслуживающее внимания. Гермиона задыхалась. Не от страха — от темпа, от безостановочного ритма заклинаний, от выматывающих перекатов, резких разворотов, блоков и импульсов. Казалось, всё тело превратилось в один пульсирующий нерв, в непрерывную вибрацию, которую она не могла ни замедлить, ни заглушить. Пот тек по спине, по вискам, в глаза, и она пыталась не моргать, не отвлекаться, но каждый новый взмах палочки профессора требовал всей собранности, которой в ней почти не осталось. Щит. Уход. Контрзаклинание. Лестрейндж блокировала всё — будто предугадывала. Будто Гермиона была книгой, уже прочитанной ей вдоль и поперёк. — Не сбивайтесь! — рявкнула Беллатрикс, и голос её, обычно сдержанный и ледяной, прорезал воздух с таким напором, что Гермиона едва не споткнулась о собственную ногу. — Значит, теорию вы глотаете том за томом, но в практике разваливаетесь на третьем раунде? Вам кто-то сказал, что в бою вас будет ждать глава из справочника? Следующее заклинание пришло сбоку, и Гермиона только по наитию успела отразить его. Кисть свело болью, будто прошёлся ток. Она стиснула зубы и выдохнула сквозь них, собираясь на последнюю атаку, вложив туда всё, что у неё ещё оставалось. Но Лестрейндж легко отклонилась, почти без усилия, и в следующую секунду разоружила её так быстро, что Гермиона даже не заметила, как палочка вылетела из руки. Она отшатнулась, споткнулась об обломанный край стола, не удержалась и упала. С глухим шлепком спина коснулась пола. Пот стекал в глаза, на губах чувствовалась соль. Дыхание сбилось до хрипов, и в груди так стучало, будто кто-то колотил изнутри кулаками. Болела каждая мышца. Рука дрожала. И Гермиона вдруг поняла, что не может сразу встать. Не из-за боли — из-за изнеможения. Она зажмурилась, стараясь не разрыдаться от злости, обиды, бессилия и... чего-то ещё. Какой-то части себя, которую она не понимала. Которая пульсировала при каждом взгляде Лестрейндж, при каждом слове, при каждом раунде их молчаливого, напряжённого обмена ударами. Тишина повисла над ними. Волшебства в воздухе больше не было, но эхо ощущений всё ещё гудело в костях. И вдруг неожиданно мягко Беллатрикс сказала: — Воды? Гермиона открыла глаза. Над ней стоял силуэт в чёрном на высоких каблуках, хотя сама профессор была не маленькой, в перчатках, с лёгким запахом... кожи, цитруса, пряности. Она молча кивнула, не доверяя голосу, и в следующее мгновение холодный, запотевший стакан оказался в её руках. Настоящий. Не вызванный заклинанием. И почему-то именно это поразило её сильнее всего. Беллатрикс присела рядом. Не близко и не слишком далеко. Просто достаточно, чтобы её голос звучал прямо в ухо, негромко, но отчётливо. — Вы неплохо держались. Для новичка. Для шестнадцатилетней. Но вы хотите большего, и это — ваш выбор. А значит, и мои требования к вам будут другими. Гермиона делала глотки. Медленно. Вода текла по горлу, как спасение. Но взгляд не отводила. Она не могла. И не хотела. И внутри всё снова путалось. — Вы уверены, что готовы? — спокойно продолжила Лестрейндж. — Уверены, что сможете выдерживать это снова и снова, с каждым разом поднимая планку? Потому что жалости здесь не будет. — Я справлюсь, — хрипло произнесла Гермиона, осипшим голосом. — Я должна. — Не должна. Вы хотите. Это важно различать. «Должна» — это про внешний контроль. А «хочу» — это сила. Это ваш выбор. И ваша ответственность. Гермиона молчала. Потом кивнула, очень сдержанно. Губы дрожали. Кисть ныла. Мозг всё ещё не улавливал слов. Только обрывки, образы, запахи, взгляд. Она чувствовала, как что-то в ней тянется — и пугается этой тяги. Не понимала, чего именно боится: боли, власти Лестрейндж или того, что... слишком хочется снова. Ещё и лучше. — Ваша сила — в том, что вы учитесь быстрее, чем остальные, — Лестрейндж говорила не громко, почти спокойно. — Но ваш недостаток — в том, что вы постоянно хотите быть правильной. Безупречной. Это не работает в бою. В бою вы — грязь, пот и разрезанный воздух без красивых формулировок. — Но... — Гермиона сделала паузу. Горло пересохло снова, несмотря на воду. — Я не могу просто... отключить себя. Это же я. Это то, как я думаю. — Именно. И это ваш барьер. Значит, научитесь думать иначе. Быстрее и более гибко. Или проиграете. Лестрейндж выпрямилась. Бросила взгляд на сломанный стол, обугленную кромку, где вспыхнуло пламя от одного из отражённых заклинаний. — На сегодня достаточно. Вы можете идти. Завтра — в то же время. Если всё ещё будете хотеть. Гермиона не ответила сразу. Встала с пола, медленно, неуклюже, но не прося помощи. Подняла мантию. Накинула на плечи. Взяла палочку — и только тогда снова посмотрела на неё. Профессор уже вернулась к столу, к своим записям, будто они только что обсуждали новый план урока. Но что-то в её плечах было иное. Почти незаметное напряжение — как у кошки, которая оценивает движение перед прыжком. Гермиона вышла. За дверью снова стало слышно коридорное эхо. Чей-то смех. Шорохи. Движение учеников. Но она шла по ним сквозь туман. Всё тело болело, но внутри горела странная, упрямая, колючая решимость. Утром Гермиона едва смогла сесть на постели. Казалось, мышцы рук, ног, спины — даже те, о существовании которых она раньше не подозревала — сговорились действовать против неё. Каждое движение отзывалось глухой ноющей болью, будто её тело накануне не тренировалось, а прошло сквозь мясорубку. Она попыталась натянуть носки — и чуть не выругалась, потому что икры сводило судорогой от малейшего напряжения. Рюкзак с книгами она закинула на плечо только с третьей попытки. Всё остальное утро, включая завтрак и дорогу по коридорам, проходило под внутренний, сдержанный скулёж: «Зачем я вообще пошла туда вчера? Почему я иду снова?» И всё же — она шла. Не потому, что чувствовала воодушевление. Наоборот, сердце стучало глухо, не от предвкушения, а скорее как у того, кто знает, что сейчас будет больно, и всё равно открывает дверь. И она знала, что профессор предупредила честно. Ни капли пощады, ни тени снисхождения. Кабинет Защиты от Тёмных искусств был пуст, когда Гермиона вошла. Лестрейндж стояла у окна, к ней спиной. Волосы, как всегда, лежали на плечах тяжёлыми тёмными волнами. На ней снова было чёрное — корсет, длинная облегающая юбка, перчатки до локтя. На каблуках она казалась ещё выше, и звук её шагов по каменному полу всегда казался чересчур чётким, как выстрел. Когда Гермиона подошла ближе, Лестрейндж, не поворачиваясь, произнесла: — Десять минут опоздания. Не в вашем стиле, Грейнджер. — Я... шла. — Гермиона сдержала в голосе всхлип усталости. — Просто... медленно. Лестрейндж обернулась. Глаза, холодные, как обсидиан, оглядели её с головы до ног, задержались на чуть дрожащих пальцах, на напряжённой шее, на том, как тяжело Гермиона держала рюкзак. — Отлично. Значит, тело начало отвечать. Снимайте мантию. — Простите? — Я сказала — снимайте мантию. Сегодня вы почти не будете держать палочку. Вы будете держать вес собственного тела. Уж поверьте, это куда тяжелее. И началось. Сначала — разминка. В которой ни одно движение не шло гладко. Каждый наклон, каждое сгибание отзывались стоном внутри. Но Лестрейндж не дала ей упасть в жалость к себе. Ровным, почти отрешённым тоном она давала команды: — Пятьдесят приседаний. С отведением рук назад. Да, я вижу, что вы дрожите. Именно этого я и добиваюсь. — Десять отжиманий. Правильных. Если грудь не касается пола — не засчитывается. — Поясницу держите! Вы хотите в бою рухнуть после первого уворота? Гермиона старалась. До онемения. До того, что руки переставали её слушаться. Пот капал с подбородка на пол. В какой-то момент она поняла, что губы пересохли настолько, что язык будто прилип к нёбу. Но Лестрейндж не прекращала. Даже когда Гермиона встала на колени и попыталась отдышаться, согнувшись в три погибели, та холодно сказала: — В бою не будет паузы. Не будет никого, кто подаст вам платочек и скажет: «Отдохни, милая». Если вы действительно хотите быть лучшей, то привыкайте к боли. Она — ваша единственная честная учительница. — Вы... не даёте ни секунды... — Гермиона выдохнула в пол, ощущая, как всё тело дрожит. — Потому что ни один противник не даст. А значит — я не имею права. Потом были упражнения на спину и корпус, и каждый раз, когда она пыталась найти хоть какое-то облегчение в движении, Беллатрикс поправляла её стойку. Она трогала её запястье, выпрямляла локоть, наклоняла корпус под нужным углом. От этих прикосновений по спине Гермионы пробегал холод, а в животе всё неприятно сжималось — не от страха, а от чего-то неуправляемого. И эта дрожь вызывала злость. На себя. На Лестрейндж. На собственное тело, которое предавало её не только болью, но и смущающей, липкой реакцией. — Держите палочку, — вдруг сказала Беллатрикс. — Нет, не так. Не как школьница, не как благовоспитанная мисс. Как ведьма или же охотница. — А как это? — выдохнула Гермиона. — Это — не про форму. Это про намерение. Палочка — не только продолжение руки. Это продолжение воли. Вы должны держать её так, будто она готова вырваться вперёд даже без вас. Она попробовала. Перехватила рукоять крепче. Напрягла кисть. Почувствовала, как старое, больное, натруженное напряжение снова возвращается — от пальцев к локтю, к плечу. А потом Беллатрикс шагнула ближе. Подошла так, что за спиной почувствовался её запах — терпкий, горьковатый, с пряностями. И в следующий момент она положила руки на её плечи и развернула. — Стойка у вас слабая. Левую ногу чуть назад. Центр тяжести ниже. Опора — на переднюю часть стопы. Если я сейчас ударю — вы упадёте. — Вы и так ударите, — пробормотала Гермиона. — Именно, — с лёгким полутоном удовлетворения произнесла Лестрейндж. — И вы должны быть готовы. Они отрабатывали только стойку. Целый час. Ни одного заклинания. Только стойка. Постановка рук. Центр тяжести. Уход от линии атаки. Гермиона ощущала, как ноги подгибаются. Рубашка прилипла к спине. Пот стекал по вискам. Кисть изнывала всё сильнее — будто весь вес её упрямства скопился именно там. А Лестрейндж была непреклонна. Холодна и молчалива. От неё не исходило ни поощрения, ни осуждения. Только точные корректировки, только профессиональное спокойствие. Но именно это сводило с ума, потому что Гермиона ощущала себя разобранной на части. Как будто та не просто переучивала её — а перестраивала. Как будто говорила: ты не ведьма. Ты — глина. Я сделаю из тебя оружие. Если выдержишь. В какой-то момент Гермиона не выдержала. Не плача и не жалуясь. Просто встала на колени. Опустила палочку. И, всё ещё тяжело дыша, прошептала: — У меня... просто уже нет сил. Пауза была долгой, а потом Беллатрикс снова подошла. Молча. И так же молча поставила рядом на пол стакан воды. Холодный. С конденсатом на стенках. И села на корточки напротив. — Это не провал, Грейнджер. Это — предел. Его надо находить, чтобы знать, где начинается следующий. Пейте. И она пила. Молча. Вновь заливаясь потом и вновь, уже не впервые, ощущая внутри что-то странное. Как будто Лестрейндж была не только преподавателем, а чем-то ещё. Слишком близким и опасным. Слишком... желанным? И от этой мысли внутри всё съёжилось в комок, как от удара. Но она не убрала взгляд. Не отвела глаза. И Лестрейндж тоже. Ни слова. Только тишина, в которой, кажется, билось больше, чем в любом заклинании.

***

Дни сливались в плотную вязкую массу — как пергаменты, исписанные мелким почерком до краёв, где уже не различить, где начинается утро, а где заканчивается вечер. Гермиона жила между уроками и тренировками, между цифрами в таблицах трансфигурации и болью в мышцах, между домашними заданиями и той тягучей тишиной в кабинете Защиты, когда она стояла лицом к лицу с Лестрейндж, с мокрыми от пота волосами и вспыхивающим где-то в груди нервным беспокойством. Отвечая на вопросы Гарри и Рона односложными «потом», «завтра», «разберусь», она казалась им, наверное, уставшей и немного раздражённой. В какой-то мере так и было. Только ни Гарри, ни Рон не видели, как она плачет от усталости в ванной. И не слышали, как бьётся её сердце, когда Лестрейндж подходит слишком близко, обходит сзади, и её дыхание касается самой уязвимой части шеи. Вскоре тело стало слушаться её по-другому. По-другому она начала чувствовать себя и в собственных движениях — больше опоры, больше уверенности, и главное — стабильности. Исчезла дрожь в ногах от напряжения, кисть крепче держала палочку. Даже ударные заклинания стало легче направлять — как будто магия шла не откуда-то извне, а изнутри, через спину, плечо, руку, пальцы. Гермиона училась ощущать момент, когда колени подгибаются от усталости, но ты всё равно стоишь. Когда с плеч катится пот, и ты продолжаешь держать палочку. И, чёрт возьми, в какой-то момент она поняла, что ей это... нравится? Нравится ощущение силы. Нравится — чувствовать контроль. Даже если это иллюзия, даже если на другой стороне — человек, способный уничтожить её одним движением, — но именно он делает её сильнее. Профессор становилась зеркалом, в котором Гермиона начинала видеть не испуганную, напряжённую отличницу, а кого-то, кто умеет двигаться, кто выдерживает удары. Это сбивало с толку. Но ещё больше сбивало то, как Лестрейндж иногда касалась её — небрежно, деловито, но так, что внутри всё будто вспыхивало. — Руку выше, — говорила Лестрейндж, подходя сзади, и её пальцы легко касались локтя. — Не зажимайте плечо. Если будете держать себя как деревянная кукла — станете такой же бесполезной. Гермиона молчала, прикусывая язык, потому что если бы открыла рот, то точно сорвалась бы. Эти слова не ранили — они, наоборот, будто включали в ней сопротивление. И каждый раз, когда Лестрейндж снова поправляла стойку, дотрагиваясь до её талии или направляя бедро, у Гермионы кружилась голова. Поначалу она думала, что это от усталости. Потом — от жары. Но правда оказалась хуже. Или лучше. Она уже не знала. Одной ночью, после особенно тяжёлой тренировки, она сидела на подоконнике в гостиной Гриффиндора, укутавшись в плед, уставившись в темноту за стеклом, в которой только ветер шевелил верхушки деревьев Запретного леса. Тело болело. Волосы были влажными после душа, пальцы дрожали от усталости, но в голове пульсировала только одна мысль. Странная и слишком отчётливая. И от неё захотелось зажмуриться. Она влюбилась. Влюбилась в Беллатрикс Лестрейндж. В своего профессора. В бывшую Пожирательницу смерти. В женщину, которая старше её почти вдвое. В женщину, чья репутация всё ещё обсуждается в коридорах, даже если сейчас она носит мантию Хогвартса. В ту, чьё имя когда-то звучало как проклятие. Гермиона закрыла лицо ладонями, сжалась в комок. Хотелось кричать, но даже мысли об этом казались предательством. И всё же — всё складывалось. Слишком много совпадений и слишком ясно всё ощущалось. Эти прикосновения, эти взгляды, даже то, как Лестрейндж молчала рядом — всё это оставляло след. В её снах теперь не было ничего приличного. Она просыпалась с жаром на коже и влажностью между ног, задыхаясь от образов, от которых пыталась отгородиться, но которые возвращались снова и снова. А на следующий вечер она снова приходила в кабинет. Снова стояла перед ней. Снова чувствовала, как всё внутри переворачивается. — Вы держите палочку, как будто боитесь, что она обидится, — говорила Лестрейндж, проходя мимо. — А надо — как будто вы её приручили. — Я не приручаю палочки, — выдохнула Гермиона, прищурившись. — Я с ними работаю. — Тогда работайте жёстче. И дуэль начиналась. Они отрабатывали отражение. Быстрые взмахи, вспышки света. Гермиона взмокала в первые десять минут, к двадцатой минуте почти не чувствовала кисть, но продолжала, потому что в этой боли было что-то странно живое. С каждым отражённым заклинанием она чувствовала, как её тело подчиняется не через силу, а через согласие. Как будто оно наконец поняло, чего хочет. Потом был перерыв. Лестрейндж подошла ближе, взяла её руку, в которой дрожала палочка. Пальцы касались кожи — холодные, но твёрдые. Осмотрела суставы, небрежно провела пальцем по натруженной поверхности ладони. — Кисть у вас на износ. Завтра болеть будет ещё сильнее. Но не останавливайтесь. Через боль приходит устойчивость. Всё остальное — фарс. Гермиона смотрела на неё, не отводя глаз. Больше не могла ни скрывать, ни игнорировать. Сердце грохотало. Всё в ней просило не показывать этого, но и дальше делать вид, что это просто тренировка, тоже было невозможно. — Почему вы... — начала она, но не закончила. Потому что не знала, что именно хочет спросить. Почему она так к ней относится? Почему эта тишина между ними почти давит? Почему не прерывает этот контакт? Почему позволяет всё это? Беллатрикс не отстранилась. Пальцы всё ещё были на её запястье. Она только посмотрела чуть вбок, будто услышала что-то за окном, и потом тихо сказала: — Ваша задача — держаться. Остальное не имеет значения. И ушла к столу, будто ничего не было. Будто эта сцена, как и сто других до неё, не имела веса. Но Гермиона стояла, будто в неё попало заклинание паралича. Не от боли. От понимания, потому что в этот момент всё в ней собиралось в одну отчётливую, острую, недопустимую мысль: она влюблена. Не в образ и не в то, что казалось. В живую женщину с руками, ногами, глазами, голосом. С силой, от которой захватывало дух. В холодную, недосягаемую, пугающе-прекрасную профессор Лестрейндж. И хуже всего было то, что чем яснее становилось это осознание, тем сильнее она хотела быть рядом. Гермиона вышла из кабинета, будто оттуда её вытолкали. В ушах всё ещё звучал голос профессора, и не потому, что она сказала что-то особенно важное, а потому что каждый раз, когда та говорила, казалось, будто слова впечатываются под кожу. Она спустилась по лестнице, плотно сжав палочку в кармане, и только дойдя до третьего этажа, позволила себе выдохнуть. Это было уже не притяжение. Это было помешательство. Пожалуй, если бы кто-то её сейчас остановил и спросил, всё ли с ней в порядке, она бы просто рассмеялась. Прошло две недели с того вечера, когда они с Роном вполголоса предложили Гарри тренировать их самих. Тогда Гермиона поддержала, но недавно поняла, насколько эта идея слаба. Что толку, если тренироваться будут только они втроём, когда в Хогвартсе сотни учеников, и все они — такие же беззащитные под «теоретическим подходом» Амбридж. Долорес с её карикатурной манерностью и ядовито-розовыми нарядами каждый день отрезала от уроков Защиты по кусочку — никакой практики, никаких дуэлей, никакой реальной подготовки. Только запоминание тезисов и пустая болтовня. У Гермионы от этого буквально зубы сводило, и именно поэтому она предложила Гарри создать группу. Не кружок, не клуб, а именно группу — чтобы учиться, защищаться, готовиться к тому, что обязательно случится, когда маски спадут. Сначала Гарри воспринял её идею в штыки. Он не хотел говорить, не хотел снова ворошить, не хотел становиться центром чего бы то ни было. Он уставал от взглядов, от слухов, от всего, что несла с собой фамилия Поттер. Но время прошло. Что-то в нём изменилось. И в тот день, когда Гермиона снова обратилась к нему с этим, он кивнул — коротко, сухо, но уверенно. — Только не в замке, — сказала она тогда. — Амбридж будто чувствует всё. Как будто стены подслушивают для неё. — Где? — удивился Гарри. — В Хогсмиде. Трактир «Кабанья голова». Туда не ходит никто, кто дружит с Министерством. Он чуть приподнял брови, но не стал спорить. И вот наступила суббота. Хогсмид встретил их слякотью и серым небом. Гермиона шла впереди, кутаясь в шарф и сжимая в кармане список фамилий. Сердце билось чуть быстрее обычного — от напряжения, ожидания и непонятного беспокойства, которое не отпускало её последние дни. Рон шёл рядом, по привычке болтая о предстоящем матче с Пуффендуем, но Гермиона его почти не слушала. Она считала шаги. Думала, сколько человек придёт. Вдруг никто не решится? Но в «Кабаньей голове» уже сидели Фред и Джордж. Джинни. Полумна. Парень с шестого курса Когтеврана, которого она видела в библиотеке. Два младших Криви, немного нервные, но явно решительные. С каждой новой минутой помещение наполнялось голосами и шагами. Кто-то смеялся, кто-то переговаривался. Гермиона заметила, как Гарри замер у порога, и на мгновение в его глазах мелькнула паника. — Их слишком много, — пробормотал он. — Они пришли не только из-за тебя, — сказала она быстро. — Они пришли, потому что хотят знать, как себя защитить. — Это не одно и то же, — отозвался он, но уже шёл за ней к дальнему столу. Она дождалась, пока все устроятся. Воздух в трактире был густой — от запаха дешёвого пива, мокрой одежды и давно не чищенных полов. Гермиона открыла свиток, разложила на столе, глубоко вдохнула и начала: — Спасибо всем, что пришли. Я знаю, что сейчас непросто найти время даже для домашних заданий, и тем более — собраться вот так. Но вы знаете, как проходят уроки Защиты. И вы понимаете, что без практики мы не сдадим СОВ. И что важнее — не сможем защитить себя, если настанет момент, когда это будет нужно. Мы предлагаем... — она взглянула на Гарри, — …организовать занятия. Где Гарри будет показывать, как применять заклинания. Реально применять, а не просто читать о них. Гарри молчал, слегка нахмурившись. Несколько человек закивали. Кто-то поднял руку. — Это из-за Того-Кого-Нельзя-Называть? — спросила девочка с пятого курса Пуффендуя. — Это из-за того, что нас ничему не учат, — ответила Гермиона. — Но да, и это тоже. — Ты правда был там, когда... — начал парень из Когтеврана, но не договорил. — Да, — глухо сказал Гарри. — И я бы не стал делать это снова, если бы мог. — Я слышала, что ты можешь вызвать телесного Патронуса, — подала голос Сьюзен Боунс. — Нам говорили, что это невозможно для школьников. Гарри чуть дёрнул плечом, будто отмахнулся. — Меня учили. Я не смог бы сделать этого один. — Ты скромничаешь, — вскипел Джордж. — Он натравил Патронуса на десяток дементоров и вышел живым. Думаю, этого достаточно, чтобы вести занятия. — Да никто не говорит, что он не может, — буркнул Захария Смит. — Но, если уже собрались, пусть покажет, на что способен. Или опять только разговоры? — Ты можешь помолчать? — Джинни резко повернулась к нему. — Если не веришь — не приходи. Никто не держит. Обстановка накалилась, но Гермиона быстро вмешалась: — Мы здесь не ради споров. Если кто-то сомневается, пусть уходит. Никто никого не принуждает. Но если вы решаете остаться — вы соглашаетесь участвовать на равных. Без насмешек и срывов. Пауза. Медленные кивки. Несколько человек переглянулись, но никто не встал. Тогда Гермиона вытащила пергамент. — Я подготовила список. Те, кто подпишутся, обязуются не распространяться о том, что здесь обсуждается. Это неформальное соглашение, но, если кто-то нарушит его, — последствия могут быть серьёзными. Некоторые подписывались сразу. Другие — долго вчитывались, но в итоге всё равно ставили имя. Полумна взяла перо с такой улыбкой, будто подписывается на что-то по-настоящему чудесное. Фред нарисовал маленькую ракету рядом со своей фамилией. Захария Смит подписал в углу, с видом человека, который заранее сомневается в происходящем, но всё равно хочет быть в курсе. Когда все закончили, Гермиона собрала пергамент, аккуратно свернула его и спрятала в сумку. Люди начали вставать, перешёптываться, уходить парами. Остались только Чжоу Чанг и её подруга. Гермиона заметила, как Чжоу почти не отрывает взгляда от Гарри, а тот, наоборот, старается её не замечать. На улице было пасмурно, но воздух стал свежее, и Гермиона, шагая между домами Хогсмида, впервые за долгое время чувствовала, что они делают хоть что-то полезное. — Джинни теперь встречается с Майклом Корнером, — сказала она между делом, больше из желания заполнить тишину. Рон остановился. — С кем? — С когтевранцем. Нормальный парень. Учится хорошо. — Я его знаю. Он за Когтевран в квиддич играет. Отлично. Просто замечательно. — Ты чего заводишься-то? — удивился Гарри. — Да не завожусь я, — буркнул Рон. — Просто она могла бы сказать. — Ты же даже не интересовался, с кем она дружит. — Вот теперь поинтересовался, — отрезал он и пошёл быстрее. Гарри смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Гермиону. Она слегка прищурилась. — Что у тебя с Чжоу? — Ничего. — Это «ничего» очень внимательно на тебя смотрело. Гарри промолчал. Гермиона, переглянувшись с ним, чуть улыбнулась. А потом, уже в стороне от всех, задержалась у стены и ненадолго прикрыла глаза. Потому что, несмотря на весь этот разговор, пергаменты и даже странный триумф, внутри неё снова поднялось ощущение — слишком живое, слишком горячее, слишком знакомое — того взгляда, которым профессор Лестрейндж смотрела на неё в кабинете. Этого было достаточно, чтобы сердце сбилось с ритма. Когда наступило следующее утро, всё словно сдвинулось на полтона — будто кто-то наложил на замок слабое, но стойкое проклятие. Гермиона заметила это, едва войдя в Большой зал: за столами царила странная тишина, неестественная для понедельника. Даже первокурсники не щебетали. Шестикурсники читали что-то, нахмурившись, а у одного из столов четверокурсники передавали друг другу сложенный вдвое пергамент. Рон шёл чуть впереди и уже обернулся к ней с угрюмым лицом. — Видела? — спросил он, едва они подошли к доске объявлений. — Ну вот и всё. Приехали. Гарри стоял рядом, с тем же выражением, как в кабинете профессора МакГонагалл, когда она в пятый раз за семестр поймала его с недоделанным эссе. Он молча смотрел на свежеприкреплённый, безукоризненно отпечатанный на пергаменте приказ. Гермиона придвинулась ближе, читая уже скорее для порядка: УКАЗ №24 О ГЕНЕРАЛЬНОМ КОНТРОЛЕ ЗА ОРГАНИЗАЦИЯМИ Все уже существующие ученические объединения, общества, команды и клубы распускаются. Создание новых возможно только с письменного разрешения Генерального инспектора. Нарушение указа карается исключением. Внизу — характерная подпись Амбридж. Круглая, чуть наклонённая, с закрученной завитушкой в букве «д». — Она знает, — пробормотал Гарри. — Или что-то подозревает, — уточнила Гермиона. — Но пергамент я заколдовала. Если кто-то и проболтался, он это на себе очень скоро почувствует. Рон прищурился. — Что ты сделала с ним? — Простой оберег на клятву. Вскрытие информации — и лицо покрывается прыщами. Очень выразительное слово. ЯБЕДА. Причём снять нельзя. Даже Снейп вряд ли справится. Рон усмехнулся, но тут же снова стал серьёзным. — Значит, теперь и квиддич под ударом? — Да, — коротко сказал Гарри. — Посмотри на список под указом. Ниже висел второй документ, на котором было написано, что любые команды, даже существующие ранее, обязаны пройти дополнительное утверждение у Генерального инспектора. Для Слизерина уже было подписано разрешение. Для Гриффиндора — «на рассмотрении». — Она издевается, — проворчал Рон. — Тренировка в среду отменяется. Это нарочно, Гермиона, ты же понимаешь. — Конечно, понимаю. Она просто играет в мышеловку. Сначала дразнит, потом бьёт по рукам. Главное — не реагировать слишком резко. Нам нельзя выдавать, что мы знаем, что она что-то знает. — Прекрасно, — буркнул Гарри. — Осталось только начать подпольную войну в подземельях замка. Они направились в класс истории магии. Гермиона, как всегда, достала свиток, но, вместо того чтобы слушать монотонный голос профессора Бинса, поглядывала на Гарри. Он всё утро был нервным, и она заметила, как он постоянно косился в окно. Потом на стол. Потом на сумку. Примерно на середине урока в окно с глухим стуком ударилось что-то серое. Гарри вздрогнул, бросился к стеклу, и через мгновение распахнул створку. Это была Букля, но выглядела она ужасно — перья были взъерошены, одна лапа странно поджата, а из правого крыла торчал обломанный перышко с засохшей кровью. — Букля! — воскликнул Гарри, вырываясь из-за парты. — Профессор, мне нужно выйти, срочно. — Полагаю, причина достаточна веская, мистер Поттер? — протянул сквозь сон Бинс, даже не отрываясь от конспекта. Гарри не стал отвечать. Он аккуратно снял птицу с подоконника и выбежал из класса. Гермиона заметила, как он свернул к лестнице, ведущей к учительской, и больше не вернулся. Когда занятия закончились, они с Роном нашли Гарри возле теплиц. Тот стоял с опущенной головой и мял в руках записку. — Письмо было от Сириуса? — осторожно спросила Гермиона. Гарри кивнул. — Просто: «Сегодня, там же, в тот же час». МакГонагалл была в учительской и увидела меня. Она поняла, откуда письмо. Сказала, чтобы я был осторожнее. Что каналы могут отслеживать. — Значит, она не донесёт, — тихо сказала Гермиона. — Нет, — отозвался Гарри. — Но она может не прикрыть, если будет допрос. А у Амбридж как раз настроение в духе «допросов». Позже, уже перед зельеварением, настроение окончательно испортилось. У дверей подземелий их встретил Малфой. — Что, Поттер, любимая сова пострадала? Сочувствую. Надо было получше выбирать почтовую службу. Невилл неожиданно шагнул вперёд, так резко, что даже Гермиона опешила. Он сжал кулаки и сказал хрипло: — Заткнись, Малфой. — О, да ты с характером, Долгопупс, — усмехнулся Драко, но уже с осторожностью. Гарри и Рон удержали Невилла, когда тот уже занёс руку. Однако в этот момент появился Снейп. — Минус десять очков с Гриффиндора, — сказал он холодно. — За попытку драки в коридоре. Амбридж появилась чуть позже и устроилась в углу, впившись в каждого ученика взглядом так, будто они все собирались прямо сейчас сварить какое-то запретное зелье из ингредиентов в виде преподавательского состава. Когда Снейп начал объяснять рецепт сложного антисептического эликсира, она подняла руку. — Слишком трудно, — сказала она своим детским голоском. — Не думаю, что пятому курсу это по плечу. Не стоит ли вам пересмотреть учебный план, Северус? Снейп не ответил. Просто посмотрел на неё, как будто хотел испарить взглядом, и продолжил объяснение, чуть снизив тон. На ужине Гермиона ела вяло, прокручивая в голове всё за день. Когда в гостиной Фред и Джордж открыли коробку с новой партией Забастовочных завтраков, комната оживилась. Кто-то хохотал, кто-то проклинал острый привкус, кто-то хвалил эффект. К полуночи остались только они трое. Гарри сложил книги, потянулся и вдруг замер. В камине, где ещё секунду назад трещал обычный огонь, появилась голова Сириуса. Он выглядел уставшим, но глаза горели. — Вы что, с ума сошли? — спросил он сразу. — Наземникус слышал о собрании. Передал мне. А Молли теперь уверена, что вас исключат. — Мы были осторожны, — начал Гарри. — Недостаточно. Но... — Сириус слегка улыбнулся. — Мне это нравится. Вы делаете то, что должны. Он хотел сказать ещё что-то, но пламя в камине вспыхнуло. Голова исчезла. На её месте появилась короткая, толстая рука, пальцы-обрубки с перстнями судорожно сжались в воздухе, будто пытались поймать невидимые волосы. — Бежим, — выдохнула Гермиона. Они разбежались по лестницам, не сговариваясь и не оборачиваясь. Гарри с Роном — в спальню мальчиков, Гермиона — вверх по другой винтовой лестнице, в башню, к себе. Сердце у неё всё ещё колотилось от адреналина, но ноги удивительно легко несли по ступеням, ни малейшего признака одышки. Она почти не вспотела и, добравшись до своей двери, на секунду даже остановилась с лёгким удивлением. Раньше после таких забегов у неё перехватывало дыхание и закладывало уши. Видимо, все эти странные «наказания» в виде индивидуальных уроков с Лестрейндж действительно приносили эффект. Физический, по крайней мере. Она прошла в спальню, скинула мантию и замерла. Тишина, мягкий шелест ночного замка, чуть приоткрытое окно, через которое дул прохладный ветер. Она подошла к кровати, села, потом легла, и почти сразу уткнулась лицом в подушку. Несколько мгновений просто молчала, прислушиваясь к своему дыханию, а потом, сдавшись, простонала тихо, искренне, с какой-то злой тоской: — Ну это просто невозможно... Она снова перевернулась на спину, уставилась в балдахин, как будто тот мог дать ответ на все вопросы. Почему? Почему именно она? Почему профессор? Почему не кто-нибудь попроще? Не Рон, в конце концов. Да, он бы вечно забывал про её День Рождения, клал бы грязные носки на её книги и делал вид, что ничего не понял, когда она начинала спорить. Но... с ним всё было бы понятно. С ним можно было бы хотя бы попытаться. А с Лестрейндж... Она закрыла глаза и попыталась не вспоминать её лицо. Бесполезно. Эта женщина каким-то образом умудрилась засесть у неё в голове так прочно, как будто ввинтилась туда заклинанием. Иногда достаточно было просто услышать, как каблуки Лестрейндж отстукивают в коридоре, как воздух в груди становился гуще. А когда та вдруг подходила слишком близко — всё тело Гермионы напрягалось, как перед дуэлью, хотя никакой дуэли не было. Просто взгляд, запах духов и голос, которым она, казалось, могла одним словом заставить всех замереть. Гермиона резко отвернулась к стене, прижалась лбом к прохладной подушке. Она честно пыталась объяснить себе, что именно её так цепляет. Это же просто влияние. Просто страх, наложенный на уважение, смешанный с какой-то глупой подростковой реакцией на чужую харизму. Ничего такого. Но... всё было не так. Это было не как с Флёр. Тогда это было ясно, почти биологично. Полувейла, всё очевидно. Уже на четвёртом курсе она начинала догадываться, что её взгляд на девушек не совсем такой, как у большинства её одноклассниц. А когда летом сидела дома, в родительской гостиной, читала безумное количество книг и пыталась понять саму себя — всё стало на свои места. Да, её привлекали и девушки тоже. Да, родители, скорее всего, приняли бы это. Мама точно. Папа, может, посмеялся бы, сказал что-то вроде «Ну, главное, чтобы ты была счастлива». Её это не пугало. Она не считала это странным или стыдным. Но здесь не в этом дело. Не в том, что профессор — женщина. А в том, что это именно эта женщина — Беллатрикс Лестрейндж. Холодная, строгая, безупречная. Пугающая. Властная. Мастер в дуэлях, специалист по Защите, стратег, которому Дамблдор доверяет. А она, Гермиона, смотрела на неё так, будто из всех людей в замке — только эта женщина могла сказать что-то, что имело значение. Это было ненормально и опасно. И это бесило. Гермиона зажмурилась, прикусила губу, потом перевернулась на спину, зарылась в одеяло. Завтра снова будет день, и снова будет «наказание». Снова класс Защиты от Тёмных искусств, где Лестрейндж почти не скажет ей ни слова, просто даст возможность сидеть и делать своё. Где не будет почти никакого физического контакта, ни угроз, ни поощрения. Только присутствие. Только лёгкий наклон головы, когда она входит. И её глаза, в которых всё — как будто Гермиона книжка, и профессор уже прочитала её до конца. И, может, перечитывает в свободное время. Сколько это ещё будет продолжаться? Гермиона выдохнула, встала, подошла к окну, села на подоконник и уставилась в тёмный сад. Там было тихо. Она обняла колени, уткнулась подбородком в ткань пижамных штанов и ни о чём больше не думала. Только слушала тишину. Уже завтра начнётся новая неделя, опять уроки, очередной обмен колкостями с слизеринцами, попытки удержать Гарри от необдуманных поступков, а Рона — от желания всё свести к шутке. А вечером она снова окажется в том пустом классе, где профессор будет сидеть у окна, повернувшись к ней спиной, с книгой на коленях, и ничто в её голосе не подскажет, что она помнит, как именно смотрела на неё тогда, в тот первый раз, когда Гермиона пришла на «наказание». Но она всё равно будет помнить. И это было худшим из всего. Потому что каждый раз, когда она слышала этот голос, видела этот силуэт в чёрном корсетном платье — внутри что-то отзывалось. Словно заклинание, но без слов и палочки. Просто что-то, что делало её... слабее. И сильнее одновременно.

***

Как только массивная дверь класса Защиты от Тёмных искусств с глухим щелчком закрылась за Гермионой, воздух едва успел сжаться от тишины, как в неё резко ударила дуга золотистого света. Она едва успела поднять палочку — из неё вырвался щит, слабее, чем хотелось бы, но всё же достаточный, чтобы заклинание отскочило вбок и расплавило кромку деревянной панели рядом. — Прекрасно. Ты уже не тормозишь на входе, — услышала она ровный голос из полумрака. Профессор Лестрейндж стояла в нескольких метрах от неё — прямая, как натянутая струна, в чёрном платье без единой складки, с палочкой, опущенной к бедру. Глаза, как чёрный лёд, сверкали в полумраке. Ни малейшего усилия, ни жеста — просто короткий взгляд, и следующее заклинание метнулось откуда-то из воздуха, сорвав с Гермионы мантию. — Это серьёзно? — бросила она, тяжело дыша. — Вы нападаете сразу, без предупреждения? — В жизни тебя никто предупреждать не будет. Ты хотела научиться, — голос у Лестрейндж был тихий, но в нём сквозило едва уловимое возбуждение. — Не притворяйся, что удивлена. — Я не притворяюсь. Я просто… — Гермиона еле успела увернуться от следующего выпада. Удар прошёл почти у самого уха, волосы взметнулись и опали обратно, а правая кисть отдала тупой болью — она резко отбила ответное заклинание, и пол покрылся сетью трещин. — …пытаюсь дышать! — Дышать надо было в библиотеке, — Лестрейндж шагнула ближе. — Здесь — выживать. Гермиона стиснула зубы, ведь у неё очень сильно болела правая рука, боль будто втекала в плечо, но она снова подняла палочку. Действовала скорее интуитивно — отражала, крутилась, била в ответ. Она уже не вслушивалась в слова, просто ловила направление магии, напряжение воздуха перед импульсом. Лестрейндж больше не произносила ни звука. Ни единого. — Это нечестно, — выдохнула Гермиона, отлетая к стене, ударяясь плечом. — Вы даже не… — Не произношу заклинания? Не жду, пока ты подумаешь, что сейчас я ударю слева? Так бывает, Грейнджер. Что же ты хотела — симметричной дуэли и чашку чая в перерыве? В ней закипело. Её трясло не только от боли в руке — от злости, от этой ледяной отстранённости, с которой профессор следила за её каждым движением. Будто это не урок, а игра на выбывание. Будто ей нравилось видеть, как она отлетает к стене, как напрягается каждая мышца, как пальцы сводит от напряжения. Гермиона знала, что та сильнее. Знала, что не победит. Но отступать? Сдаться? Этого не будет. Следующее заклинание она отбила с неожиданной точностью. Магия сорвалась с палочки резко, как хлыст, и впервые Лестрейндж на полшага отступила, склонив голову чуть вбок. — Вот это уже лучше, — сказала она. — Продолжай. Не думай. Просто бей. И Гермиона била. Магия шла через руку, через плечо, вдоль позвоночника, как напряжённый нерв. Пот стекал по спине. Форма прилипла к телу. Каждое заклинание отзывалось резкой болью в запястье, как будто внутри кости вспыхивали иглы. Она почти не слышала собственное дыхание, только замирание тишины перед каждым ответом профессора. Лестрейндж не двигалась просто так. Не промахивалась. Она управляла дуэлью так, как дирижёр управляет оркестром. Могла позволить Гермионе пробиться ближе, только чтобы отбросить назад и снова взять верх. Последний обмен был резким — Гермиона отправила резкое проклятие, Лестрейндж отбила его, закрутила встречную струю, и всё закружилось. Палочка вылетела у Гермионы из руки, отлетела в сторону, а сама она ударилась о каменную стену. Не сильно, но достаточно, чтобы выдохнуть резко, потеряв ориентацию. Профессор подошла медленно. Плавно. Высокая, уверенная, как тень. Остановилась прямо перед ней. Одним движением подняла палочку — и приставила к горлу Гермионы, точно в то место, где пульсировала вена. Магия вокруг гудела. — Если бы я хотела — ты бы уже лежала, — сказала она. — Но ты всё ещё стоишь. К слову, даже без палочки и с ощущением, что у тебя сейчас разрывает руку и плечо. Гермиона смотрела в глаза — тёмные, глубокие, холодные. От них невозможно было отвести взгляд. Они стояли слишком близко. На грани. Запах был густой, как специи и кожа — ни один парфюм не пах так. Не должен пахнуть. Она чувствовала жар от тела профессора, чувствовала, как дрожит собственное дыхание, как щеки пылают, а пальцы, сжатые в кулак, дрожат от смеси боли, усталости и… возбуждения. — Зачем вы так? — выдохнула она наконец. — Это… Это не урок. Я даже не была готова. Не размялась, в конце концов. — Так и скажи какому-нибудь Пожирателю, когда с ним столкнёшься, — прошептала Лестрейндж. — Думаешь, он пожалеет тебя? Гермиона замерла. Слова прозвучали не громко, но будто прошли сквозь кожу. Профессор медленно опустила палочку. На мгновение между ними не осталось ничего, кроме воздуха. И чего-то другого — навязчивого, тяжёлого, нерассказанного. Того, что нависало над каждой их встречей. — Возьми палочку, — сказала она. — Завтра в это же время. У тебя есть, что мне показать. Или же нет? Гермиона не ответила. Просто кивнула, подняла свою палочку, но взгляд не отводила. В груди всё ещё стучало быстро, в голове всё спуталось. Она даже не заметила, как снова начала вспотевшими пальцами теребить рукав мантии. — До завтра, мисс Грейнджер. И Лестрейндж отвернулась. Медленно, грациозно, будто ничего не было. Гермиона смотрела ей вслед, не двигаясь, пока та не скрылась в другой части кабинета. Только потом смогла выдохнуть. У неё дрожали колени, рука горела, как после ожога. И, несмотря на всё, внутри была злость. Она не повернулась к двери. Не шагнула назад, как должна была. Вместо этого сжала палочку сильнее. Рука уже не так дрожала. Боль в кисти казалась теперь не наказанием, а топливом. Гермиона медленно вдохнула через нос, прикрыла глаза и заставила себя вспомнить всё — до мельчайших деталей. Как Лестрейндж учила двигаться, как говорила не держать магию только в руке, а пускать её через всё тело — через спину, ноги, плечи. Как поправляла дыхание — «через живот, а не грудь». Как колола заклинанием в плечо, когда она ошибалась, и объясняла: «Боль запоминается лучше, чем слова». Как стояла за её спиной и поправляла хват палочки, холодными пальцами разжимая судорожно сжатые руки. Как дышала так близко, что у Гермионы немело всё тело. И тогда, не открывая глаз, она сосредоточилась, представила движение, импульс, скорость. И сделала шаг вперёд. Заклинание сорвалось с палочки — ровное, точное, сильное. Луч света вонзился в воздух, направленный в спину Лестрейндж, но та отразила его не оборачиваясь, легко, будто именно этого и ждала. Ловко развернулась, и на лице вспыхнула хищная ухмылка — опасная, будто вызов, будто азарт перед охотой. — А вот это уже интересно, — тихо сказала она, чуть склонив голову. — Хочешь второй раунд? Ответом стало новое заклинание. На этот раз Гермиона не отвела взгляд и не дрогнула. Магия исходила не рывками, а шла, как волна, подчинённая дыханию. Она не думала — просто действовала. Внутри стало странно пусто и ровно. Не было злости. Не было обиды. Была только цель. Рука двигалась сама. Она чувствовала силу в каждом повороте, в каждом отскоке, в каждом шаге вбок. Больше не уворачивалась в панике, а скользила, как будто танцевала. Отвечала сразу, без колебаний. Лестрейндж засмеялась — тихо, коротко, и в этом смехе не было ни насмешки, ни пренебрежения, только азарт. В глазах промелькнул огонь, и она пошла вперёд — теперь уже по-настоящему. Заклинания полетели одно за другим. Быстрые, плотные, невербальные. Щиты, удары, блоки, импульсы — всё переплеталось в бешеном ритме, в котором Гермиона еле успевала сориентироваться. Она не слышала ничего, кроме собственного дыхания и тихого шелеста платья Лестрейндж. Каждый раз, когда ей удавалось отбить или обойти удар — внутри вспыхивала искра. Удивление. Восторг. Оттого, что она может, что умеет, что дошла до этого за две недели. Она не чувствовала, как пот капал со лба, как прилипали волосы к вискам, как мокрая мантия мешала движениям. Только то, как палочка отзывалась в руке. Как под кожей шевелилась магия и как взгляд Лестрейндж становился всё более сосредоточенным, цепким. — Не злишься больше? — бросила та, отбивая её заклинание и тут же атакуя сама. — Где твоя гордость, Грейнджер? — А зачем злиться, если можно драться? — выдохнула Гермиона и кинула ответ. — Вот и я так думаю, — коротко бросила Лестрейндж и снова пошла вперёд. Она двигалась легко, будто скользила по воздуху, ни одной лишней траектории. Гермиона снова почувствовала этот знакомый жар под кожей — не от магии, не от страха. Совсем не от страха. Это ощущение становилось почти постоянным — каждый раз, когда она ловила её взгляд, когда слышала тихий, низкий голос, когда та приближалась слишком близко. Но сейчас всё было иначе. Не только жар, но и холодный, чистый фокус. Её тянуло к Лестрейндж так же сильно, как хотелось обойти её защиту. Как будто одно было неотделимо от другого. Рука болела всё сильнее — пальцы уже онемели, запястье горело. Но отступать она не собиралась. Отражала, била, смещалась. Она даже не заметила, как оказалась почти впритык. Лестрейндж шагнула резко — одно движение, и Гермиона не успела уклониться. Палочка вылетела у неё из руки, отскочила в сторону. Второй раз за вечер. — Твоё дыхание сбилось, — сказала Лестрейндж, глядя сверху вниз. Голос был низким, медленным. — Слишком много думаешь, когда приближаешься. — Это было почти, — ответила Гермиона, упрямо глядя в глаза. — Я видела, как вы перенесли вес на правую ногу. — Почти — значит, не попала, — тихо сказала та. Она сделала шаг. И Гермиона снова оказалась у стены. Между ними было меньше шага. Она чувствовала тепло её тела, запах — пряный, горьковатый, слишком насыщенный, чтобы остаться незамеченным. Лестрейндж подняла палочку — не к лицу, а к шее. Кончик вновь замер над пульсирующей веной. — Удивительно, как быстро ты учишься, — сказала она почти шёпотом. — Ещё немного — и я начну подозревать, что тебе это нравится. Гермиона не знала, как ответить. В голове было пусто, тело горело, но взгляд не отводила. Ресницы Лестрейндж были такими длинными, что отбрасывали тень. Она даже не шевелилась, только взгляд бегал по её лицу — внимательный, точный. — А если нравится? — вырвалось. Молчание. Не резкое, не напряжённое — какое-то… странно плотное. Лестрейндж не пошевелилась, только уголок губ чуть дёрнулся, будто она что-то поняла раньше неё. — Тогда это может стать проблемой, — ответила она. — Но пока что… это делает тебя лучше, и я закрою на это глаза. И убрала палочку. Медленно, будто не хотела. Но отступила. Вернулась в прежнюю, непроницаемую, холодную себя. — Завтра в то же время. Только не опаздывай. У меня плохое настроение, если приходится ждать. — Я не опаздываю, — автоматически ответила Гермиона, поднимая палочку. Рука дрожала. Лестрейндж развернулась, больше ничего не говоря. Гермиона стояла ещё несколько секунд. Только потом вышла из класса. Медленно. Пальцы всё ещё дрожали, в голове пульсировала боль, а на губах остался странный, невысказанный привкус. Что-то было. И это что-то никак не отпускало. Следующее утро оказалось каким-то особенно серым. Гермиона, проснувшись чуть раньше, чем обычно, долго сидела на кровати, смотрела в окно и будто не могла оторваться от мутного неба. Всё внутри было каким-то вязким. От последнего урока с Лестрейндж осталась странная смесь истощения и острого, как игла, напряжения, которое не проходило даже после сна. Она с трудом собралась, натянула мантию, заплела волосы в тугой хвост, чтобы не лезли в глаза, и отправилась на первый урок — Заклинания. В классе она села между Гарри и Роном, как обычно, и почти не слушала, о чём они переговариваются. Пока Гарри пододвигал к себе пергамент с домашним заданием, а Рон жевал что-то из кармана, Гермиона вдруг сказала почти вполголоса: — Гарри, я думаю, Амбридж перехватывает твою почту. Парни замолчали. Гарри нахмурился и посмотрел на неё, будто пытаясь понять, услышал ли он правильно. — Почему ты так решила? — Потому что ты говорил, что Сириус давно не отвечал. Потому что ты всё ещё надеешься, что он появится в камине, хотя он точно знал, что после последнего раза Амбридж следит за каминами. Ты сам это сказал. Но если бы он знал, что ты получил письмо, он бы не полез. — Может, он просто… не может писать? — пробормотал Гарри, глядя в сторону. — Нет. Он бы нашёл способ, — упрямо сказала Гермиона. — Он бы не стал молчать. Особенно зная, что ты волнуешься. А ты волнуешься, и я это вижу. Просто… ты не хочешь в это верить. Рон уставился в перо, потом резко вздохнул: — Если она правда читает его письма, это уже совсем через край. Нам бы стоило рассказать Дамблдору. — Да, потому что Дамблдор прям в восторге от нас в последнее время, — проворчал Гарри. — Всё равно, — сказала Гермиона. — Мы не можем дать ей продолжать это. Надо предупредить Сириуса другим способом. Может быть… через кого-то ещё. Через Тонкс. Или Люпина. — Только не сейчас, ладно? — Гарри резко задвинул пергамент подальше. — У нас ещё Травология, и мне нужно закончить эссе по Прорицаниям. Если я ещё раз приду с пустым листом, Трелони окончательно решит, что я умру в ближайшие сутки. Рон фыркнул, но дальше говорить было некогда — профессор Флитвик вошёл в класс, и они затихли. Урок прошёл на удивление быстро. Гермиона, несмотря на тревожные мысли, справлялась с заклинаниями на автомате, как будто тело само знало, что делать. Сказывались и дополнительные тренировки. На перемене их догнала Анджелина Джонсон, вся в мантии со следами травы и капель дождя на плечах. — Хорошие новости, — сообщила она без прелюдий. — МакГонагалл устроила разнос, Дамблдор — тоже, и, похоже, Амбридж решила, что ссориться с половиной преподавательского состава невыгодно. Так что мы играем. Разрешение подписано. Тренировка сегодня в семь. — Правда? — Гарри оживился. — Значит, всё-таки не зря мы сдали ей список игроков в трёх экземплярах. — Лучше бы не зря бегали по замку с бумажками неделю, — буркнул Рон, — но если всё-таки выйдем на поле, то ладно. Кто против, чтобы я потренировал пару ударов на тебе, Поттер? — Как трогательно, — сказала Гермиона с лёгкой усмешкой. — Только, может быть, ты сначала хотя бы один раз попадёшь по бладжеру, а не по Гарри. Они вышли во двор, и воздух оказался неожиданно прохладным. Небо всё ещё было серым, но дождь пока не начинался. На каменной скамейке под навесом было относительно сухо, и они уселись там, передавая по кругу тыквенный пирожок, который вытащил Рон. — Я всё-таки думаю, — сказала Гермиона после короткой паузы, — что, возможно, мы поторопились с этой группой по Защите. Сириус слишком воодушевился. Это… странно. — В каком смысле странно? — Гарри уставился на неё. — Ну, посмотри сам. Он сидит в этом доме, как в ловушке, и, кажется, начинает воспринимать нас как продолжение своего прошлого. Как будто мы — это он, Джеймс, Римус и Питер. Только… мы — не они. А Сириус… Он не всегда вменяемо оценивает ситуацию. — Он просто хочет помочь, — тихо сказал Гарри. — Я знаю. Я не говорю, что он плохой. Просто... нужно понимать, что его советы не всегда обдуманы. Мы не можем действовать по принципу «Сириус так сказал». Мы должны думать сами. — Гермиона, — вмешался Рон, — может, не сейчас? У нас квиддич, домашка, Амбридж… Если мы ещё и с Сириусом начнём копаться, я точно с ума сойду. — Ладно, — тихо сказала она. — Просто… имейте в виду. После уроков Гермиона пошла в библиотеку, чтобы закончить эссе по зельям. Вечером, когда остальные уже начали собираться на тренировку, она свернула пергаменты, аккуратно положила их в сумку и отправилась в гостиную. Гарри, насквозь промокший, вернулся неожиданно быстро — судя по лицу, погода окончательно испортилась, и даже Анджелина сдалась. — Как прошло? — спросила она, глядя, как он сбрасывает мокрую мантию и пытается вытереть очки подолом свитера. — Плохо. Мы только поднялись в воздух — и пошёл ливень. Ещё и в шрам заболел. Кажется, Волан-де-Морт разозлился. — Опять? — Рон подошёл к креслу у камина. — На что теперь? — Не знаю. Что-то важное идёт слишком медленно. Он бесится. — Ты должен рассказать Дамблдору, — твёрдо сказал Рон. — Не буду. Он меня всё равно избегает. Гермиона хотела возразить, но Гарри уже сел в кресло и, уткнувшись в пергамент, начал что-то дописывать. Минут через десять он уснул прямо с пером в руке. Гермиона, собрав свои вещи, тихо поднялась в спальню, чувствуя, как устают глаза. Мысли крутились в голове, будто ей кто-то подливал кофеин прямо в мозг. Лестрейндж. Сириус. Амбридж. Всё было каким-то слишком плотным, тяжёлым. А на следующее утро, когда Гарри рассказал им о Выручай-комнате, и она поняла, что такое место действительно существует, внутри чуть полегчало. Если они будут осторожны… возможно, всё не так уж и глупо. Комната выросла из стены будто сама собой, так, как это описал Добби: глухой камень превратился в дубовые двери с простой латунной ручкой, и, когда Гарри потянул её, внутри оказалась настоящая тренировочная зала. Высокий сводчатый потолок, мягкие ковры, чтобы падать без последствий, полки с книгами, манекены, защищённые барьерами, и даже пара шкафов с заклинательными мишенями. Гермиона замерла у порога, внимательно осматривая помещение — не с восхищением, как Рон, а с какой-то сухой, практичной придирчивостью. Особенно её взгляд задержался на книжной полке. Подойдя ближе, она провела пальцем по корешкам — «Практическая магия: заклинания среднего уровня», «Оборонительная тактика для начинающих», «Формулы щитовых чар: теория и практика». Это не было случайным набором. Комната откликалась точно. Её слегка перекосило от ощущения, что магия может подбирать книги лучше самой мадам Пинс. Постепенно стали подтягиваться остальные. Вошли Невилл и Дин, за ними Лаванда и Парвати, потом Джинни, Захария Смит, Эрни Макмиллан, Чжоу Чанг с подругой и остальные. Гермиона отметила, что большинство явно нервничает, старается вести себя спокойно, но глаза бегают, пальцы мнут рукава мантии. Она чувствовала напряжение в толпе так же ясно, как чувствовала вчера напряжение собственной руки после занятия с Лестрейндж. Когда все собрались, Гарри, выглядевший чуть более уверенным, чем обычно, шагнул вперёд и слегка поднял голос, чтобы перекрыть гул: — Ну… спасибо, что пришли. Наверное, можно начать с того, что мы… ну, просто решим, как это будет работать. — Ты будешь учителем? — спросил кто-то из задних рядов. — Ну… да. В смысле, я не учитель, конечно, — Гарри явно смутился, — но я могу показывать, как я это делал… на Турнире, и не только. — А мы точно хотим, чтобы он нас учил? — проговорил Захария Смит с кривой усмешкой. — Он же просто везунчик. Постоянно выживает, но это не то же самое, что уметь чему-то научить. — Захария, если тебе что-то не нравится, ты можешь уйти, — спокойно ответила Гермиона, не глядя на него. — Никто не держит. — Ты, как всегда, за Гарри, — пробормотал тот, но всё-таки отступил. После небольшого обсуждения ребята всё-таки проголосовали за название. Гермиона предложила: «Отряд Дамблдора». У неё было ощущение, что от этого названия у Амбридж пошёл бы тик. Все заулыбались, проголосовали единогласно, кроме Смита, но тот и не скрывал недовольства. Затем Гарри начал распределять всех по парам. Гермиона оказалась с Роном, и это её слегка напрягло, но она постаралась не подавать вида. Он уже потирал руки, ухмыляясь так, как обычно перед игрой в шахматы, и, вытянув палочку, сказал: — Ну, готовься, сейчас огребёшь. — Мы же не на дуэли, Рон, — спокойно ответила она. — Но типа как дуэль, да? Ну, ты поняла, без проклятий, но кто кого оглушит — тот и прав. Гермиона едва сдержала вздох. Они встали на небольшом расстоянии друг от друга. Остальные пары уже начали упражняться. Комната наполнилась звуками заклинаний и щелчков отражённых чар. Она смотрела на Рона и понимала, насколько он открыт в движениях. Предсказуемый. Замахивается слишком широко, дыхание сбивается на втором слове, стойка заваливается назад. Когда она подняла палочку и спокойно произнесла: — Экспеллиармус, — Рон, не успев даже закончить своё заклинание, почувствовал, как палочка вылетает у него из руки, и ошарашенно вытаращился. — Эй, я ещё даже не начал! — Ты слишком широко машешь рукой. Нужно не силой, а направлением, — спокойно сказала Гермиона, возвращая ему палочку. — И заклинание должно идти в ритме с дыханием. Ты задержал его на вдохе. — С чего это ты вообще вдруг так разбираешься? — спросил он, потирая запястье. — Я читаю. И смотрю, как делают другие, — ответила она, стараясь говорить ровно, но щёки всё же начали слегка гореть. — Давай ещё раз. На этот раз я буду внимательнее. Следующий раунд прошёл чуть дольше, но закончился так же. И потом снова. И снова. Уже через десять минут Рон выглядел раздражённым, потным и совершенно растерянным. — Ты издеваешься? Ты что, тренировалась тайно с Флитвиком? — Нет, — чуть быстрее, чем хотела, ответила Гермиона. — Просто… я правда стараюсь. — Да я тоже стараюсь! — буркнул он. — Тогда не зажимай плечи. И перестань дёргать палочку вверх после заклинания. Ты сбиваешь себе импульс. К ним подошёл Гарри, остановился, наблюдая пару секунд, потом тихо сказал: — Эм… Гермиона, ты его только что оглушила трижды подряд. Даже я в шоке. — Я не специально. Просто так вышло, — пробормотала она, отводя глаза и пожимая плечами. — Да ну, ты, наверное, всю библиотеку перечитала, пока мы спали, — сказал Рон, натянуто усмехаясь. — Ты же не обижен, да? — с опаской спросила она. — Не. Ну, может, чуть-чуть. Но если уж проигрывать, то лучше тебе, чем, скажем, Смиту. Гарри хмыкнул и пошёл дальше, к другой паре. Он задержался около Чжоу Чанг, и Гермиона заметила, как он замедлил шаг и как будто стал меньше на полтона — смущённый, неловкий. Чжоу что-то говорила, кивала в сторону своей подруги, которая стояла с палочкой в руках и с недовольным выражением лица. Гермиона не вслушивалась, но уловила слова «родители», «Министерство» и «Седрик». Гарри выслушал, кивнул и что-то ответил, а Чжоу чуть улыбнулась, будто облегчённо. Когда час подошёл к концу, многие уже выглядели уставшими, но, к удивлению, Гермионы, почти все остались довольны. — Думаю, стоит проводить занятия почаще. Но так, чтобы не пересекалось с тренировками по квиддичу, — сказал кто-то из ребят, и все закивали. Они начали расходиться парами и тройками, кто-то переговаривался, кто-то обсуждал чары, кто-то уже строил теории, что будет в следующий раз. По дороге в башню Гриффиндора Рон и Гермиона шли чуть позади Гарри. Разговор шёл на повышенных тонах: — Да ладно тебе, я же попал хотя бы раз, — говорил Рон. — Один раз за девять попыток. Это не считается. — Зато твои волосы теперь торчат вверх из-за моего щита. — Потому что ты махнул палочкой так, что даже первогодка бы не понял, что ты делаешь. Гарри шёл чуть впереди, улыбаясь себе под нос. Он почти не слушал их спор — мысли крутились вокруг Чжоу, её слов о Седрике, о родителях, о том, что она всё-таки пришла. И в этом было что-то важное, что-то очень настоящее. Что-то, что он сам до конца не мог объяснить.

***

Удар был точным. Парализующее проклятие с хлёстким свистом пролетело у самого уха, срикошетило от стены, зацепив свиток, лежавший на столе — тот вспыхнул и тут же рассыпался в пепел. Гермиона отпрыгнула вбок, приземлившись на левую ногу, и не успела выпрямиться, как очередной луч — этот уже зелёного оттенка, не совсем смертельный, но явно не учебный — едва не задел край её мантии. — Слишком медленно, — прозвучало ровно, без раздражения, но и без сочувствия. Беллатрикс стояла в нескольких шагах от неё, выпрямившись, как всегда, до кончиков пальцев. Левую руку держала за спиной, в правой — палочка, слегка наклонённая вниз. Платье плотно обтягивало её фигуру, спина оставалась идеально прямой даже тогда, когда она шагнула вперёд и почти лениво вскинула запястье, посылая новый сноп искр. Гермиона успела отразить — и даже не сразу поняла, что это сработало. Она почувствовала, как дрожит локоть, запястье поддаётся, но проклятие исчезло — поглощённое серебристым щитом. В ушах звенело. Пот стекал по спине, по линии груди, а внутри пульсировало что-то слишком горячее, чтобы быть просто усталостью. Каждая тренировка заканчивалась так. Каждая оставляла её с саднящими синяками и прерывистым дыханием. Но и с каким-то почти болезненным удовлетворением — как будто она выжила в чём-то настоящем. — Сама, — выдохнула она, делая шаг вперёд, — без подсказок. — Прекрасно, — кивнула Беллатрикс, и на секунду в уголках губ дрогнула улыбка. Почти. Она смотрела на неё пристально, ни на что не отвлекаясь, как будто в этом зале не было больше ни души. Никого, кроме них. Заклинания посыпались снова — быстро, не давая передышки. Гермиона отразила два, третье пропустила, её отбросило к стене, но она, скатившись по полу, не теряя палочку, перекатилась, поднялась, и на этот раз атаковала сама. Беллатрикс едва заметно склонила голову, уворачиваясь, и почти вальяжно поставила щит. Это было раздражающе красиво. Раздражающе легко. Гермиона заскрежетала зубами, взмахнула снова, посылая связку из трёх проклятий, и на этот раз Беллатрикс отступила на шаг. Всего на один. Но это был шаг. Они дуэлировали уже почти полчаса без перерыва. Всё тело у Гермионы горело. Воздух в классе был плотным, будто пропитан напряжением. Она почти не слышала, как тикали старинные часы в углу. Почти не чувствовала, как тяжёлая штора дрогнула от сквозняка, тянувшего из открытой бойницы. Всё было сведено к точке между ними. — Ты больше не думаешь, — заметила Беллатрикс, отражая очередную вспышку, которая даже задела край её рукава. — Инстинкты начали работать? Гермиона не ответила. Не потому, что не хотела, а потому что не могла — она рванулась вперёд, снова, резче, ближе. Она не думала. Просто двигалась. Её палочка вылетела из руки — и на миг всё застыло. Беллатрикс улыбнулась — впервые по-настоящему, с этим лёгким превосходством, которое обычно раздражало до дрожи. Но Гермиона не отступила. Она бросилась вперёд так резко, что Беллатрикс явно не ожидала. Та отшатнулась, но слишком поздно: плечо Гермионы врезалось в её грудь, и они повалились вместе, заваливаясь на пол. Ткань мантии скользнула, дыхание сбилось. Гермиона оказалась сверху, попыталась дотянуться до своей палочки — но рука Беллатрикс сомкнулась на её запястье, и с силой оттолкнула, разворачивая корпус. Теперь Беллатрикс была сверху. Лицо близко. Слишком. Горячее дыхание ударило в щёку. Колени упёрлись по бокам. Ладонь прижала руку к полу. Гермиона чувствовала, как внутри всё сжалось, внизу живота что-то свело. Они смотрели друг на друга молча. Никто не двигался. Только грудь профессора ритмично поднималась и опускалась, а её волосы, распавшиеся из аккуратного узла, почти касались лица Гермионы. — Ты действительно кинулась на меня. Без палочки, — сказала она тихо, и голос её звучал почти удивлённо. — А вы меня выбили. Что мне оставалось? — Обычно в таких случаях сдаются. — Я не собиралась. Беллатрикс смотрела внимательно. Ниже. На губы, потом на ключицы и обратно в глаза. Пальцы сжались крепче. Не болезненно, но крепко. Как будто она думала, отпускать или нет. — Ты развиваешься быстрее, чем я рассчитывала. — Вам это не нравится? — Мне это чертовски нравится. И было что-то в этой фразе, сказанной спокойно, почти буднично, что Гермиона поняла: это не было насмешкой. Профессор действительно была в восторге. По-своему. В этом взгляде было что-то необъяснимое, что-то между одобрением и… чем-то, от чего сердце билось ещё быстрее. Она чувствовала, как от каждого прикосновения мурашки проходят по коже. Как горячая ладонь, прижимающая её к полу. Как близко бёдра. Как смотрит Беллатрикс. — Я могла бы уже забрать палочку, — прошептала Гермиона. — Но ты не двигаешься. — Вы тоже. — Интересно, почему? Молчание повисло. В зале было тихо. Только их дыхание. Только их взгляды. И тот факт, что расстояние между их губами — меньше, чем пол-ладони. Гермиона сглотнула. Она чувствовала, как всё внутри дрожит, напряжение — почти нестерпимое. Она уже давно знала, что влюблена. Но сейчас… это не походило на влюблённость. Это было что-то животное, инстинктивное. Хотеть, не объясняя, не думая, не анализируя. Просто хотеть. Она сжала зубы и резко перевернулась — толчком, всем телом, сбросила Беллатрикс с себя, перекатилась, схватила палочку. Встала первой, всё ещё тяжело дыша. Лестрейндж поднялась чуть медленнее, но не спеша, стряхнула с колена прядь волос, поправила платье. Они снова стояли друг напротив друга. — Ты осознанно остановилась, — сказала Беллатрикс. — Вы тоже. — Значит, ничья? — Возможно. И вдруг обе рассмеялись. По-настоящему. Это длилось секунду — может, две, — но Гермиона даже не могла вспомнить, когда профессор смеялась вот так. Без насмешки и холода. Просто — потому что это было смешно. Или неловко. Или настолько напряжённо, что иначе нельзя. Смех оборвался. Снова тишина. Гермиона вытерла лоб, пальцы были липкими от пота. Беллатрикс шагнула к столу, взяла свой бокал с водой, сделала один глоток, потом второй, а затем протянула его Гермионе. Та взяла, и это был жест — такой простой, но такой странный. От Беллатрикс Лестрейндж. — Ты не должна была тянуться к палочке. Ты должна была использовать меня. Гермиона нахмурилась. — Что? — Я потеряла центр тяжести. Если бы ты знала, как удерживать, ты бы меня прижала и развернула. Я бы не успела. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вдруг очень ярко представила себе эту картину. Профессор Лестрейндж — под ней. Двигающаяся, извивающаяся, пытающаяся вывернуться… Она быстро отвела взгляд. — Я не думала об этом. — Будешь думать. На войне так бывает. — Но это не война. — Ты уверена? Гермиона молчала. Она пила воду, стараясь не смотреть на то, как Лестрейндж снова стягивает перчатки, оголяя запястья — тонкие, но сильные. Как она закидывает волосы за плечо. Всё это было невыносимо — именно потому, что слишком. Слишком ясно, напряжённо и… желанно. — Завтра продолжим? Гермиона кивнула. Это был единственный способ сохранить лицо. — Лучше… утром. У меня потом занятия с Отрядом. — Конечно. Профессор подошла ближе. Совсем. На миг показалось, что она скажет что-то ещё — что-то лишнее. Но нет. Она лишь чуть склонила голову и прошептала: — Закрой за собой, когда уйдёшь. И вышла. Гермиона осталась одна. Стояла несколько минут, прижимая ладонь к груди, пытаясь замедлить дыхание. Всё тело дрожало от напряжения, усталости и дурацкого возбуждения. Она знала точно только одно: завтра она снова придёт и снова будет драться, и снова падать. Потому что это было слишком правильно — даже если абсолютно неправильно.