Пятая переменная

«Беллатрикс Лестрейндж, немедленно перестань пялиться на губы грязнокровки и возьми себя в руки, чёрт побери!»

— Из личных записей Беллатрикс Лестрейндж, после одной из тренировок

Гермиона в очередной раз едва успела увернуться от стремительно летящего в её сторону огненного шара, который профессор Лестрейндж послала без всяких предупреждений и предварительных команд. Эти дуэли становились всё менее похожими на учебные занятия и всё больше напоминали жестокие испытания на прочность. Профессор уже давно не давала советов и практически не поправляла её ошибки, словно понимая, что Гермиона сама осознаёт и исправляет их, учась на собственных ощущениях. Пот струился по её шее, стекая на грудь и впитываясь в промокшую рубашку. Гермиона тяжело дышала, но даже не думала сдаваться. Не сейчас, когда она, наконец, могла выдерживать атаки профессора больше нескольких минут подряд, отвечая на них своими собственными заклятиями, не просто обороняясь, а контратакуя с дерзостью, от которой сама же и краснела. — Экспеллиармус! — крикнула Гермиона, целясь прямо в изящную фигуру Беллатрикс, которая казалась абсолютно невозмутимой даже сейчас, несмотря на то, что движения ученицы с каждым днём становились всё резче и точнее. Профессор легко отразила заклятие, направив его в стену, от которой отлетели искры. На лице Лестрейндж мелькнула странная, едва заметная улыбка. Гермиона старалась не думать о том, что это могло значить, но её сердце начинало стучать быстрее, не только от физических усилий, но и от этого взгляда, глубокого, пристального, и от этой едва заметной улыбки, которая теперь снилась ей по ночам. — Что, Грейнджер, устала? — голос Беллатрикс звучал спокойно и насмешливо одновременно, словно она наблюдала забавное представление. Она сделала шаг вперёд, почти незаметный, но для Гермионы это было как гром среди ясного неба. Расстояние между ними снова сократилось, и она почувствовала, как начинает паниковать. Её мысли перемешались, сбивая с толку, заставляя ошибаться, и она чуть не пропустила новое заклинание, едва успев уклониться в последний момент. — Нет, — процедила Гермиона сквозь стиснутые зубы, стараясь звучать уверенно, хотя голос дрогнул. — Я только разогреваюсь. Беллатрикс подняла бровь и молча атаковала снова, быстро и резко, без пауз, без передышек. Гермиона двигалась практически на инстинктах, отвечая и защищаясь. Сейчас между ними возникла напряжённость, которую она боялась признать. Она отчаянно гнала эти мысли, пытаясь не смотреть на её тонкую фигуру в чёрном платье, не замечать, как завораживающе движутся её руки, с какой грацией она делает шаг вперёд, сокращая расстояние. — Ты можешь лучше, Грейнджер! — насмешливо подбодрила профессор, в её голосе прорезался вызов. Она наклонила голову и чуть заметно ухмыльнулась, отчего сердце Гермионы пропустило удар. — Я и так делаю всё, что могу, — раздражённо выпалила Гермиона, на мгновение опуская палочку и тут же пожалев об этом, едва успев защититься от очередного заклинания. Лестрейндж двигалась так плавно и уверенно, что Гермиона почувствовала себя неуклюжей и неопытной. Но в тот же миг внутри неё поднялось упрямство и нежелание сдаваться, будто она отчаянно хотела доказать ей, что заслуживает большего, чем эти насмешки и равнодушие. Беллатрикс молча оказалась ещё ближе, их разделяло теперь не больше пары шагов, и Гермиона чувствовала, как адреналин бурлит у неё в крови, как от этой близости дрожат её колени. Она подняла глаза и вдруг поймала на себе взгляд профессора. Взгляд глубокий, оценивающий, странно горячий и опасный. В нём было что-то ещё, что Гермиона не могла понять и не смела даже предположить, потому что мысли, которые возникали у неё в голове, заставляли сердце бешено колотиться от ужаса и какого-то дикого, абсолютно недопустимого возбуждения. — В чём дело, Грейнджер? Потеряла концентрацию? — прошептала Лестрейндж, наклоняясь чуть ближе, словно специально проверяя её на прочность. Гермиона почувствовала, что краснеет. Ей вдруг отчаянно захотелось сбежать, укрыться от этого взгляда, но одновременно она не могла пошевелиться, застыв на месте, словно зачарованная. Она резко выдохнула и шагнула вперёд, вызывающе, почти нагло поднимая палочку, не думая ни о чём, кроме того, чтобы стереть эту насмешку с лица профессора. — Нет, профессор, наоборот, я сейчас очень даже сосредоточена, — тихо сказала она, пытаясь придать голосу уверенность, которой не было. Губы Беллатрикс дрогнули в лёгкой усмешке, и в её глазах вспыхнул азарт, которого раньше Гермиона не видела. Дуэль возобновилась ещё яростнее, заклинания следовали одно за другим, и Гермиона уже не могла разобрать, где защита, а где атака, она двигалась так быстро, что почти не осознавала своих действий. Она вдруг заметила, что теперь профессор вынуждена была защищаться чаще, чем атаковать. — Ты стала намного лучше, Грейнджер, — сказала Беллатрикс внезапно и тихо, почти шёпотом, голос её звучал неожиданно мягко и как-то особенно тепло, и от этого Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она опустила палочку, едва дыша, понимая, что уже не сможет продолжать. Беллатрикс тоже остановилась, глядя на неё пристально и странно, почти мягко, словно впервые увидев её по-настоящему. — На сегодня достаточно, — наконец произнесла Лестрейндж и резко отвернулась, направляясь к выходу, оставляя Гермиону одну, растерянную и ошеломлённую. Гермиона стояла и смотрела ей вслед, чувствуя, как в груди бурлят тысячи противоречивых чувств, каждое из которых она была не в состоянии понять. Она попыталась прогнать эти мысли, но знала, что это бесполезно. Она окончательно и бесповоротно влюбилась в Беллатрикс Лестрейндж и понятия не имела, что с этим теперь делать. Она еще несколько мгновений стояла в тишине, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. В груди было горячо и тяжело одновременно, как будто дыхание заклинило на полпути и никак не могло прорваться наружу. Наконец Гермиона глубоко вдохнула и решительно направилась в гостиную Гриффиндора, стараясь как можно быстрее оставить позади воспоминания об этой тренировке и о глазах профессора, которые, казалось, впивались в её сознание намертво и не собирались отпускать. В следующие дни её жизнь заполнили события, которые немного отвлекли её от собственных эмоций. Гермиона с облегчением заметила, что тренировки в Отряде Дамблдора идут даже лучше, чем они ожидали. Гарри отлично справлялся с ролью учителя, объясняя заклинания чётко и доходчиво, а ученики, похоже, действительно были заинтересованы и хотели учиться. Особенно радовали успехи Невилла, который начал уверенно применять защитные чары, и Луны Лавгуд, чьи движения и заклинания стали точнее. Гермиона гордилась идеей с зачарованными галлеонами, которые помогали Отряду легко назначать и переносить тренировки без лишнего внимания со стороны преподавателей. Однако с приближением первого квиддичного матча занятия в Отряде пришлось временно прекратить. Гермиона видела, как волнуется Гарри, переживающий за Рона, который явно испытывал проблемы с уверенностью в своих силах. Всё это вносило напряжение и в их общение. Накануне матча Гермиона застала Рона в гостиной, сидящего на диване и мрачно смотрящего в камин. — Рон, не надо себя накручивать, — попыталась она его утешить, садясь рядом. — Это всего лишь матч, ты отлично справлялся на тренировках. — Гермиона, одно дело тренировки, а другое — целый стадион, полный людей, которые смотрят, как я пропускаю мяч за мячом, — пробормотал Рон, тяжело вздохнув. — И слизеринцы... уже представляю, как они будут смеяться. — Просто не слушай их, — мягко сказала Гермиона. — Им это только и надо, чтобы вывести тебя из себя. Играй так, будто их вообще нет. Рон лишь слабо улыбнулся и снова уставился в огонь, явно не убедившись в её словах. В день матча погода была прохладной и серой, что казалось дурным знаком. Гермиона сидела на трибуне рядом с Джинни и Невиллом, наблюдая за игрой. Сердце её болезненно сжималось каждый раз, когда Рон пропускал очередной гол, а слизеринцы кричали и издевательски пели, унижая его прямо на поле. Когда Гарри поймал снитч и игра закончилась победой Гриффиндора, радости это не принесло — ощущение торжества было смазано тяжелым осадком после того, как слизеринцы устроили потасовку, и Амбридж объявила о пожизненном отстранении Гарри и близнецов Уизли от квиддича. В тот вечер атмосфера в гостиной была гнетущей, несмотря на победу. Гермиона сидела рядом с Гарри у камина, когда появился Рон, выглядевший таким несчастным, что у неё сжалось сердце. — Я всё испортил, да? — тихо произнёс он, опускаясь на кресло рядом с ними. — Рон, никто ничего не испортил, — спокойно сказал Гарри. — Амбридж и слизеринцы сами этого добивались. Ты тут ни при чём. — Если бы я лучше играл, они не стали бы нас провоцировать, — с горечью возразил Рон. — Из-за меня вы все лишились квиддича. — Не говори ерунды, — мягко вставила Гермиона. — Ты сделал всё, что мог, и мы все это знаем. Рон снова вздохнул, ничего не ответив. Наступила тишина, которую прервал только шорох потрескивающего камина. Гермиона поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется сейчас сидеть здесь и думать обо всех неприятностях. Её сознание предательски возвращалось к последней тренировке с профессором, к её взгляду и тону голоса, в котором впервые за долгое время Гермиона почувствовала одобрение и что-то ещё, совершенно не похожее на обычную холодность Лестрейндж. Она вздрогнула, осознав, куда завели её мысли, и тут же попыталась избавиться от них, но не успела: её внимание привлёк странный звук, доносившийся снаружи. Она вскочила и подошла к окну, выглянув на улицу. Вдалеке она разглядела огромную, знакомую фигуру, и не смогла сдержать радостного возгласа: — Хагрид вернулся! — она повернулась к Гарри и Рону, улыбаясь впервые за долгое время. Гарри тут же подскочил и подбежал к окну, широко улыбаясь при виде их друга. — Пойдёмте, — решительно сказал он. — Нужно узнать, где он был всё это время. Они добрались до хижины Хагрида под мантией-невидимкой — быстро, почти не говоря ни слова. Гермиона старалась идти осторожно, не цеплять снег ботинками, но всё равно с каждой секундой чувствовала, как промокает носок, а мантию всё труднее держать ровно, чтобы под ней помещались все трое. Когда они наконец подошли к двери, Гарри постучал дважды — коротко, почти по-своему. Хагрид сразу отворил, и они юркнули внутрь, сбрасывая с себя невидимку, как только дверь захлопнулась. Внутри было жарко, пахло древесным дымом и... чем-то странным, обугленным. Хагрид выглядел ужасно. Он держался на ногах, но только за счёт привычки — на лице были багровые синяки, один глаз почти не открывался, а щека распухла так, что и без слов было ясно: туда что-то угодило, причём с размаху. Он стоял, держа в руке сырой кусок чего-то мясистого и розоватого, и прикладывал его ко лбу. — Мерлин, — прошептала Гермиона, чувствуя, как всё внутри сжалось. — Хагрид, кто это с тобой такое сделал? — О, пустяки, — пробурчал тот, отмахиваясь. — Не впервой. Бывает. Вы лучше расскажите, как вы тут. Всё нормально? Гарри, Рон, Гермиона — рад вас видеть. Да садитесь вы уже. Они опустились на скамью у очага, и только теперь Гермиона заметила, что то, что он держит в руке, это кусок драконьего мяса. Она вздрогнула. — Ты лечишь это... мясом? — Ага. Работает. Лучше, чем всё, что в Больничном крыле. Только вонь, правда, — Хагрид хмыкнул, перекладывая мясо на подбородок. — Хагрид, — начала Гермиона, и голос её был тише обычного, — пожалуйста, расскажи нам, что случилось. Мы правда волновались. Ты пропал на столько времени... Он посмотрел на них с неожиданной серьёзностью. Плечи у него были опущены, как будто всё, что он тащил за собой, вдруг навалилось ещё сильнее. Он сел напротив, понизил голос: — Только никому ни слова. Ни МакГонагалл, ни тем более Амбридж. Особенно ей. — Мы молчим, — быстро сказал Гарри. — Клянусь. Хагрид кивнул, шумно втянул воздух и начал говорить. Его рассказ был долгим, иногда сбивчивым, но Гермиона слушала, не перебивая. Она всё это время чувствовала, как в груди нарастает тяжесть: и от ужаса, и от сочувствия, и от того, как всё, что казалось до этого важным, вдруг потеряло масштаб. Они с мадам Максим отправились к великанам, в горы где-то в Восточной Европе. Им пришлось пробираться по холодным тропам, ночевать на снегу, избегать магловских деревень. Всё ради встречи с вождём великанов, старым и, по словам Хагрида, довольно разумным для своего вида. Первые разговоры шли неплохо — они даже принимали подарки, отнеслись с уважением. Но на третий день всё пошло наперекосяк: кто-то устроил драку, вождя убили, а новый оказался грубым и враждебным. И тут, как по заказу, появились посланники от Пожирателей Смерти. — Их, видать, ждали. Их приняли сразу, — с горечью сказал Хагрид. — Подарки у них, видно, получше были. Или угрозы — убедительней. Они с Максим продолжили общение с теми великанами, кто остался недоволен новым лидером, но и это быстро закончилось. Один за другим тех, кто говорил с Хагридом, просто убили. Остальные исчезли или притворились, что ничего не было. Оказалось, мать Хагрида умерла давно, и никакой поддержки у него там не было. Максим уехала первой — якобы, чтобы отвлечь внимание, — а он остался дольше, пытаясь ещё кого-то убедить. — И вот это всё... — Гермиона кивнула на синяки. — Это они? — Некоторые, — угрюмо сказал Хагрид. — Некоторые — да. А некоторых... я сам спровоцировал, наверное. Наступила тишина. Гарри молчал, Рон тоже. Гермиона чувствовала, как по спине ползёт тревожный холод. Она не знала, что сказать, но знала — так оставлять нельзя. — Ты должен быть осторожен, — сказала она наконец. — Особенно сейчас. Амбридж будет искать, к чему придраться. Она уже пытается уволить профессора Трелони. Теперь на очереди ты. — Она уже ходит за мной по пятам, — буркнул Хагрид. — Знаю. Но что я могу? Прятаться не стану. Он как раз поднимался с места, когда в дверь громко постучали. Гермиона вздрогнула и молниеносно схватила мантию-невидимку. — Быстро! — прошипела она. Гарри и Рон бросились под ткань, и троица вжалась в угол у печки, стараясь не дышать. Хагрид тяжело подошёл к двери, отворил её. В проёме стояла Амбридж, вся в розовом, с нелепой вязаной накидкой на плечах. На лице её была отвратительная вежливая улыбка, глаза поблёскивали ядовито. — Профессор Хагрид, — протянула она с притворной любезностью. — Надеюсь, я не слишком поздно. Просто... увидела, что в вашем доме горит свет. А ещё на снегу — следы. От троих, кажется. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. — Гулял по лесу, — спокойно ответил Хагрид. — Заблудился, вот и натоптал. — Разумеется, — хмыкнула Амбридж, оглядывая помещение. — У вас тут... как всегда. Своеобразно. Надеюсь, никаких... животных, не предназначенных для контакта с учениками, вы ещё не принесли? — Пока нет, — коротко бросил Хагрид. Амбридж не торопилась уходить. Она оглядела стол, заглянула под лавку, осмотрела пол — и, казалось, вот-вот сунет голову прямо под мантией-невидимкой. Но, к счастью, отвлеклась и перешла к допросу. — Где вы были, Хагрид? Почему так долго отсутствовали? Почему мисс Максим вернулась значительно раньше? — Это не ваше дело, — ответил он глухо. — Теперь — моё. Согласно Декрету об образовании, я имею право задавать вопросы. Как генеральный инспектор. — Ну, а я вот всё равно не скажу, — буркнул Хагрид. Гермиона сжала кулаки. Ей хотелось заорать, выпрыгнуть, выставить Амбридж вон, но она только молча слушала, как Хагрид стоит до конца, не сдаваясь ни в одном слове. После ещё нескольких бесплодных попыток что-то вытянуть, Амбридж наконец удалилась, фыркнув на прощание и оставив за собой лёгкий запах розовой пудры и мерзкого сладкого парфюма. Когда дверь захлопнулась, троица вылезла из-под мантии. У Гермионы дрожали колени. — Хагрид, ты не можешь дальше так. Она будет за тобой следить каждый день. Нельзя давать ей повода, ты же видишь. — Я не дам, — мрачно сказал он. — Но и прятаться не стану. Я вернулся, чтобы работать, и не позволю ей выкинуть меня отсюда. — Тогда хотя бы временно откажись от своих занятий, — тихо сказала Гермиона. — Хотя бы с опасными животными. Пожалуйста. Сделай это ради нас. Он долго молчал, глядя в огонь. Потом только вздохнул и кивнул. С неохотой. — Подумаю. Но не обещаю. Когда они уходили, Гермиона шла последней. Снег уже начинал припорашивать их следы, и она тщательно замела всё с помощью заклинания. Только когда Хагрид вновь остался один, она наконец расслабила плечи и позволила себе выдохнуть. — Надо быть осторожнее, — сказала она, когда они свернули в сторону замка. — Нам всем. Никто не спорил. На следующий же день, ближе к полудню, Гермиона снова спустилась к хижине Хагрида. Снегу за ночь намело по колено, и теперь каждая ступень по тропинке, ведущей от замка, давалась с трудом. Мантия намокала снизу, сапоги хлюпали, щеки саднило от ветра. Она всё же упрямо шла вперёд — ни Гарри, ни Рону она ничего не сказала: знала, что оба не отговаривали бы, но, скорее всего, посчитали бы бесполезным. А она всё ещё надеялась. Хижина оказалась заперта, и Гермиона постучала дважды. Изнутри послышался глухой грохот и ворчание, потом скрип засовов, и дверь распахнулась. — А, это ты, — Хагрид выглядел уставшим, но всё же кивнул, впуская её внутрь. — Проходи, только осторожно, у меня тут... эм... кое-что ползает. — Очаровательно, — отозвалась Гермиона, смахнув с мантии снег. — Хагрид, я пришла не просто так. Он вздохнул и опустился обратно на табурет у очага, швырнув в костёр ещё одно полено. Пламя треснуло, осветив его синяк под глазом. — Знаю, зачем. Только скажу сразу — всё равно проведу урок, — сказал он, не глядя. — Я не пытаюсь лишить тебя работы. Я просто не хочу, чтобы она, — Гермиона не договорила, но в её голосе ясно слышалась ненависть, — нашла на тебе повод отыграться. Ты видел, как она смотрит. Ей даже не нужно основание. Её интересует власть, не правда. — А ученики? Им же нужно учиться, — упрямо сказал Хагрид. — Это моя работа. И я буду делать её, пока могу. — Можно хотя бы... не с фестралами, — тихо сказала Гермиона. — В первый же день. Это слишком рискованно. Хагрид посмотрел на неё — медленно, внимательно, как будто впервые действительно вслушивался. — Они не опасны, если к ним правильно подходить. — Но Амбридж этого не поймёт, — сказала Гермиона. — Её не интересует правда. Она увидит то, что хочет видеть: монстров, угрозу, поводы для обвинений. Пожалуйста, подумай. Он снова не ответил. И Гермиона поняла, что дальше уговаривать бессмысленно. Когда она вышла на улицу, ветер усилился. Она подняла воротник, вцепилась в ремешок сумки и, почти не глядя по сторонам, зашагала к замку, чувствуя, как в груди нарастает глухая злость. Хагрид всё-таки провёл урок с фестралами два дня спустя. Сразу после завтрака, Гермиона, Гарри и Рон вместе с остальными пятокурсниками Гриффиндора и Слизерина вышли к Запретному лесу, где на поляне уже стоял Хагрид. За ним, у самой кромки деревьев, двигались тени, однако Гермиона их не видела. — Это фестралы, — спокойно сказал Хагрид, когда все подошли ближе. — Не бойтесь. Они не тронут вас. И, как вы, наверное, знаете, видят их только те, кто видел смерть. На минуту повисла тишина. Несколько слизеринцев хихикнули — Гермиона едва не скривилась от раздражения. Гарри стоял с напряжённым лицом, глядя на кого-то. Остальные выглядели сбитыми с толку, как и сама Гермиона. — Я их вижу, — сказал Гарри. — Я тоже, — отозвался мальчик с растрёпанными каштановыми волосами, стоявший чуть поодаль. — А мы — нет, — прошептала Парвати, у которой по лицу было видно, что она старается разглядеть хоть что-то. — Ты точно ничего не выпил, Гарри? — Парвати, замолчи, — резко сказала Гермиона. — Они есть. Просто... не для всех. Хагрид, казалось, не обратил внимания на реплики. Он рассказывал, как фестралы живут, чем питаются, как находят путь сквозь лес. Он говорил мягко, спокойно, но в глазах у него то и дело вспыхивал огонёк — он явно скучал по урокам. Гермиона смотрела, как он гладит шею кого-то невидимого. И всё равно у неё не проходило ощущение надвигающегося провала. И она не ошиблась. Из-за деревьев появилась фигура в розовом. Амбридж приближалась к ним с блокнотом в одной руке и самодовольной улыбкой на лице. Её глаза скользили по ученикам, по животным, по Хагриду. Она не спешила говорить, а просто открыла страницу, щёлкнула пером и сделала пометку. — Кхе-кхе. Урок проходит вне здания замка. — Щелчок пера. — Без должной охраны. — Ещё щелчок. — Используются потенциально опасные магические существа, не одобренные департаментом магических существ. — Перо заскользило по строчке. — Преподаватель... — она посмотрела на Хагрида, чуть прищурилась и медленно добавила: — ...вызывает затруднения при понимании речи. Гермиона почувствовала, как у неё закипает кровь. — Он прекрасно объясняет, — вырвалось у неё. Амбридж повернулась к ней с выражением ложной удивленности. — Простите, мисс Грейнджер, вы хотите что-то сказать? Или решили, что ваши оценки позволяют вам оценивать работу преподавателя? — Я думаю, что — да, — спокойно ответила Гермиона. — Потому что я его понимаю. И все остальные — тоже. Некоторые гриффиндорцы кивнули, кто-то даже сказал «точно», но слизеринцы промолчали. — Записано, — холодно произнесла Амбридж. — Спасибо, мисс Грейнджер. Урок продолжался, но уже не был прежним. Хагрид старался, но говорил реже, больше показывал руками, и даже фестралы словно стали осторожнее. Амбридж не уходила до самого конца, продолжая строчить в своём блокноте. Когда всё закончилось, Гермиона шла рядом с Гарри и Роном, чувствуя, как нарастает досада. — Она специально, — сказала она. — Всё это — спланировано. Она хочет его уволить. Даже не из-за фестралов. Просто, потому что он — не такой, как ей нужно. — Неужели Дамблдор ничего не может сделать? — спросил Гарри. — Пока — нет, — ответила Гермиона. — Она у него в школе официально от Министерства. И пока она не нарушит хоть что-то, он не сможет вмешаться. Только если она переступит черту. А она слишком хорошо знает, где она проходит. Прошло ещё несколько дней. Приближалось Рождество, и Гермиона впервые за долгое время почувствовала, что немного выдохлась. Последние занятия Отряда прошли на удивление спокойно — Гарри даже согласился не начинать новую тему, а повторить старые чары. Гермиона следила за учениками, поправляла, помогала, исправляла движения палочек. Всё шло гладко. Она даже удивилась, как ловко Парвати освоила Чары Помех. Когда всё закончилось, она вышла одна — у неё была встреча в библиотеке, а Гарри остался. Позже, уже в гостиной, он вернулся... странный. Весь какой-то смущённый, немного задумчивый, будто не понимал, как себя чувствовать. Рон его почти сразу начал дразнить, но Гарри не возражал. Он только сказал: — Мы... с Чжоу поцеловались. Гермиона взглянула на него и сразу поняла, что дело не только в этом. Он выглядел потерянным. — Она плакала, да? — мягко спросила она. — Да, — подтвердил Гарри. — Всё время. — Это из-за Седрика, — тихо сказала Гермиона. — Она сама, наверное, не до конца понимает, что чувствует. Горе, жалость, тоска, привязанность... и всё к одному человеку. И этот человек — ты. Он молчал, и Рон больше не смеялся. Ночью Гермиона проснулась от шума. Комната девочек была тихой, но до неё донёсся грохот с лестницы и резкие голоса. Она выбежала в коридор — и тут же увидела МакГонагалл, ведущую Гарри по направлению к выходу. Он был бледен, почти серый, глаза красные, на губах — рвотные следы. — Гермиона, всё в порядке, — сказала профессор. — Я просто отведу его к директору. Немедленно. Гарри не сказал ни слова. И Гермиона вдруг сжала плечи руками, чувствуя, как по спине снова ползёт холод. Всё это не могло быть случайностью. Всё, что происходило, было связано. И она чувствовала это слишком остро. В общем и целом, она так и не смогла уснуть. Сначала лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к каждому скрипу лестницы, каждому порыву ветра за окнами. Потом села, обняв колени, и долго сидела в темноте, уставившись на свою полку с книгами, которые никогда не подводили и всегда могли дать ответы. Но сегодня ни одна не подходила. Сегодня она чувствовала, что ответа нет. Или, по крайней мере, он не в книгах. Она натянула свитер поверх ночной рубашки, обмоталась шарфом, сунула ноги в тёплые носки и на цыпочках вышла из спальни. Коридор был пуст. Осторожно, чтобы не скрипнули доски, она спустилась в гостиную, прошмыгнула мимо дремлющей Полной Дамы и, не останавливаясь, направилась к лестницам. Её пальцы крепко сжимали палочку в кармане. Встречи с Филчем или каким-нибудь бродячим призраком ей сейчас были совершенно ни к чему. По пути она услышала, как где-то внизу хлопнула дверь, но шагов не последовало. Её сердце всё равно ухнуло вниз. Она остановилась, прислушалась, потом быстро свернула и добралась до класса Защиты от Тёмных Искусств. Дверь, как она и ожидала, была заперта, но Гермиона знала, как с этим справиться. — Алохомора, — прошептала она, и замок щёлкнул. Класс был погружён в полумрак. Сквозь высокие арочные окна лился холодный свет луны, падая на парты, доску, пустой преподавательский стол. Гермиона закрыла за собой дверь и, не включая свет, прошла внутрь. Вдохнула. Глубоко. Воздух здесь пах магией. Пыльной, настоящей, опасной. Такой, как нравилась профессору Лестрейндж. Мысль пришла сама собой, и от этого стало неуютно. Гермиона отогнала её и направилась к шкафу у стены. Манекен, сложенный из нескольких частей, был тяжёлым, но она справилась. Установила его по центру класса, чуть отступила назад и принялась разминаться. Повороты плечами, размах палочкой, стойка. Тело всё ещё помнило тренировки. Оно быстро включалось, и с каждой секундой становилось легче дышать. Первое заклинание вышло почти машинально: — Экспеллиармус! Манекен отшатнулся, слегка накренился, но остался стоять. Гермиона передвинулась, сменила стойку, направила палочку иначе. — Конфринго! Вспышка света, треск, и один из пластиковых суставов манекена лопнул. Сердце всё ещё колотилось — слишком быстро. Она снова подняла руку. — Редукто! Ступефай! Протего! Инсендио! Словно запущенная пружина, она повторяла движения снова и снова, перебирая заклинания, одно за другим, — не чтобы отработать технику, не чтобы добиться совершенства, а чтобы не думать. Не чувствовать. Чтобы измотать себя настолько, чтобы потом просто упасть на кровать и забыться. Манекен уже был весь исцарапан, оплавлен, и всё равно стоял. Гермиона дышала тяжело, волосы прилипли к лбу. На щеках горел румянец, на шее пульс стучал, как под ударом молота. Каждое движение вызывало отдачу в мышцах. Но она не останавливалась. Она думала о Гарри. О том, как он выглядел. О том, что МакГонагалл сказала — «всё в порядке», но глаза у неё были тревожные, губы поджаты, а шаги слишком быстрые. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Она думала о Хагриде. О том, как Амбридж смотрела на него, будто он не человек, а ошибка, которую нужно вычеркнуть. О том, как записывала фразы в блокнот, даже не пытаясь сделать вид, что её интересует суть урока. И о том, что Хагрид — добрый, честный, ранимый — и он не умеет лгать, не умеет притворяться. Он не выстоит против неё. И, главное, она думала о ней. О Беллатрикс Лестрейндж. О том, как та смотрела на неё на последнем занятии, не вынося ни одного замечания, лишь иногда поднимая бровь или наклоняя голову. О том, как держала дистанцию — точную, выверенную, но не отстранённую. Как будто ждала. Или проверяла. Или всё сразу. — Диффиндо! — выплюнула Гермиона и, не дожидаясь, когда луч ударит в манекен, крутанулась в другую сторону и снова послала заклинание. — Экспульсо! Пот с висков стекал по шее, по спине. Тело ныло. Но вместе с болью приходило и что-то ещё — будто выходил яд. С каждой атакой, с каждым толчком энергии, с каждым выдохом она выбрасывала всё, что копилось внутри. Всё, что невозможно было высказать, потому что не существовало слов, подходящих для того, как это — бояться за друга, которого почти не узнать; видеть, как уволят доброго, преданного человека; слышать, как кто-то вроде Амбридж командует школьной жизнью, как будто это её частная лавочка; и знать, что ты ничего не можешь. Она уже не следила за временем. Профессорские часы на стене давно отсчитали полночь. В какой-то момент она просто остановилась. Не из-за усталости — скорее, потому что в ней закончилось движение. Палочка дрожала в пальцах. Дыхание ещё не выровнялось. Ладони были влажные, пальцы будто онемели. Гермиона подошла к манекену и коснулась одной из расплавленных граней. Материал был тёплым. Она провела по нему рукой, будто извиняясь. Потом присела прямо на пол, вытянув ноги, и закрыла глаза. Прошло несколько минут. А может, полчаса. Она не знала. Но когда услышала тихий шелест за дверью, даже не удивилась. Просто осталась сидеть. Не встала. Не спрятала палочку. Дверь отворилась. Тихо. Без скрипа. И на пороге появилась она. Беллатрикс. Никаких торопливых шагов. Она просто вошла, как будто это было вполне ожидаемо. Как будто ей здесь самое место. И Гермиона даже не сразу поняла, что чувствует: неловкость, раздражение, облегчение? — Ты выглядишь... как человек, которого бросили в клетку со злыми духами, и он всех одолел, но остался без обуви, — сказала Беллатрикс, проходя внутрь и оглядывая пол вокруг манекена. — Спасибо, — устало сказала Гермиона. — Очень поэтично. — Не старалась, — отозвалась та и кивнула на пол. — Можно? Гермиона пожала плечами. Беллатрикс присела рядом, но не слишком близко. Сняла перчатки, убрала их за пояс платья. Потом молча смотрела на манекен, как будто пытаясь понять, сколько в нём злости осталось. — Ночь. Уроков нет. Почему здесь? — Потому что иначе — никак, — выдохнула Гермиона. — Иначе я просто взорвалась бы. — Это ты уже сделала, — заметила Беллатрикс, всё так же спокойно. — Почти буквально. — Не смешно. — А я и не смеюсь. Они замолчали. Гермиона не смотрела на неё, но чувствовала — взгляд на себе. Чувствовала, как профессор её изучает, будто примеряет в уме: вот такую — после полуночи, злую, потрёпанную, без желания быть умной или правильной. Просто — настоящую. — Гарри видел что-то во сне, — сказала Гермиона. — Что-то ужасное. МакГонагалл отвела его к Дамблдору. Я не знаю подробностей, но он... он был в ужасном состоянии. Его трясло. Он почти не стоял на ногах. — Ты за него боишься? — Да, — коротко сказала Гермиона. — За него, за Хагрида, за школу. За то, что эта с… делает. — Она сжала кулаки. — Я не понимаю, как это допустили. Она разъедает Хогвартс изнутри. И никто не может её остановить. Беллатрикс чуть склонила голову. Лицо оставалось спокойным. Как всегда. — А ты бы хотела? — Что — остановить её? — Нет. Пройти через это. Всерьёз и до конца. Гермиона посмотрела на неё. И вдруг поняла, что Беллатрикс спрашивает не о законах. Не о школьной политике. Не о правилах. Она кивнула. Медленно. — Я уже прохожу. И не собираюсь останавливаться. — Тогда иди до конца, — сказала Беллатрикс. — Но не ночью, в одиночестве, так ещё и в пустом классе. Это глупо. — У меня не было выбора. — Умные находят выбор в том, что кажется тупиком. И замолчала. А потом встала, надела перчатки и, подойдя к двери, обернулась. — Прибери, когда закончишь. Иди в спальню через третий лестничный пролёт — у того преподавательского патруля сегодня другой маршрут. Гермиона не спросила, почему профессор решила сказать это. Только кивнула и проводила её взглядом, пока та не исчезла. А потом встала, взмахнула палочкой — манекен сложился в шкаф, следы заклинаний исчезли, пол вновь стал чистым. На душе стало тише. Но не спокойнее. И всё-таки — немного легче. Когда Гермиона всё же поднялась в спальню, за окнами уже начинал светать. Воздух был неподвижным и холодным, пах старым деревом, золой и книгами. Она прошла мимо спящих однокурсниц, осторожно ступая между кроватями, и почти беззвучно опустилась на свою. Подушки были холодными, одеяло сбивалось комом, и всё тело ныло так, будто она пробежала марафон. Сна не было. Даже намёка. Она лежала, глядя в потолок, и в какой-то момент просто уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить пульсацию в висках. На рассвете, когда за окнами едва золотился горизонт, Гермиона всё-таки задремала и проснулась поздно — насколько это вообще возможно в Хогвартсе. Комната была уже пуста, шторы распахнуты, на подушке валялась записка от Лаванды с чем-то вроде «Ты в порядке? Мы не дождались тебя ночью». Гермиона перевернула записку и не нашла больше ни слова. Просто клочок пергамента, явно написанный в спешке. Она отложила его в сторону и медленно встала. Мышцы ныли. Даже брови, казалось, болели. В плечах будто сидел гоблин с молотком. Но в голове — тишина. Без резкости, без липкого страха. В ванной было пусто. Она умылась, стоя чуть дольше, чем обычно, у раковины, смотрела на себя в зеркало и пыталась понять, на кого, чёрт возьми, она похожа. В глазах была какая-то сосредоточенность, как будто внутри работал мотор. Не ярость, не паника — просто напряжение. Постоянное, как в натянутой струне. На завтрак она опоздала. Большой зал уже опустел наполовину, но её поджидал Невилл с подносом, на котором были тосты, чашка чая и два яйца. Он только пожал плечами в ответ на её взгляд и сказал: — Девочки сказали, что ты вчера не ночевала в спальне. Я подумал... вдруг понадобится еда. — Спасибо, — сказала Гермиона и почувствовала, как сжалось что-то внутри. — Гарри и Рон у Дамблдора, — сказал он чуть тише. — Я не знаю, что произошло, но... Рон выглядел, как будто у него в животе поселился снитч и дерётся там с василиском. Она кивнула, откусила тост, не почувствовала вкуса и проглотила. На мгновение захотелось всё бросить и побежать к кабинету директора, выяснить, что случилось. Но она знала — если бы Дамблдор захотел, чтобы она была в курсе, он бы сказал. А пока — её место здесь. На Зельях Снейп был в ещё более мерзком настроении, чем обычно. Снижая баллы у Гриффиндора направо и налево, он даже Малфоя отчитывал — по-своему, конечно, с легкой ухмылкой, но всё же. Гермиона почти не слышала его. Сидела, записывала всё, как автомат, и смотрела на пузырьки в котле, пока те не сливались в ровный цвет. Только когда они вернулись в гостиную и она открыла книгу по заклятиям, прилетел ворон. Статный, красивый, с аккуратным свитком, запечатанным сургучом. Гермиона сразу узнала почерк. Мгновение поколебалась, прежде чем развернуть. Там было: «Если хочешь поговорить — в семь вечера. Место знаешь. И, пожалуйста, в этот раз без фейерверков. Б.» Она аккуратно свернула записку, сунула в учебник между страницами, и больше до вечера не думала о ней. Почти. К ужину она спустилась последней. Почти не ела. Тело всё ещё ныло. В коридоре она свернула к нужной двери ровно в семь. Беллатрикс уже была там. Стояла у окна, как будто просто проверяла, не идёт ли снег. Пальцы в перчатках были сцеплены за спиной. Голос не прозвучал резко — просто ровно, буднично. — Я так и думала, что придёшь. — Почему? — Потому что ты устала всё держать внутри. По крайней мере, я так подумала после того, что увидела ночью. Гермиона села на край стола. Не отвечала. Профессор подошла ближе, остановилась рядом, не нависая, но и не создавая дистанции. — Ты выглядишь лучше, чем ночью. Выспалась? — Не совсем. Немного дремала в библиотеке. Вряд ли это считается. — Тебе нужно отдохнуть. — Если бы было когда. Она говорила почти шёпотом, но не из-за страха, а потому что иначе не получалось. Усталость впиталась в голос. — Я знаю, что что-то случилось. Гарри... он не такой. И вы все молчите. МакГонагалл, Дамблдор. Даже все Уизли. Они просто исчезли, и всё. Беллатрикс помедлила. Взгляд у неё стал жёстче, но она не отвернулась. — Артур Уизли сейчас в больнице Святого Мунго. Его укусила змея. — Что? Гермиона резко выпрямилась. Всё внутри сжалось. Беллатрикс подняла руку, как будто пыталась удержать её на месте, и спокойно добавила: — Не паникуй. Его уже лечат. Всё под контролем. Дамблдор отреагировал моментально. — Почему вы мне не сказали? — Потому что ты не должна была об этом знать. Это не школьное дело. Это Орден. И ты не член, равно как и твои друзья. Просто Артур отец Уизли, а Поттер благодаря сну предупредил о нападении, чем, собственно, и спас жизнь. — Но Гарри — мой друг. Рон — тоже. Я имею право... — Ты имеешь право злиться. Но не требовать. Есть вещи, которые решаются без школьников, даже если они очень способные. Она говорила ровно, почти без эмоций, и от этого становилось только хуже. — Гарри всё это видел? Во сне? — Видел. Почти вживую. Как он сам сказал, через змею. — Это он виноват? — Нет. Он предупредил. И опять же, благодаря ему Артур жив. Гермиона сжала пальцы в кулак. — Он так не думает. — Конечно, не думает. Потому что чувствует. А чувства редко бывают разумны. Повисла пауза. Беллатрикс подошла к своему столу, налила себе воды, отпила глоток, не предлагая. Это не был жест отчуждения — скорее, контроль. Она не хотела, чтобы Гермиона отвлеклась. — И что теперь? — спросила Гермиона. — Теперь Уизли в Мунго. Гарри и твои друзья — на площади Гриммо. Там безопасно. Тебя не взяли, потому что всё произошло слишком быстро, а ещё потому, что в доме и так много людей. И да, от тебя ждали истерики, паники и обвинений. — Я бы не истерила. — Я знаю. Но они этого не знают. Гермиона вдруг почувствовала, как внутри всё закипает. Ей хотелось швырнуть что-то в стену. Или хотя бы просто ударить по столу. Вместо этого она просто сжала губы и села обратно, сложив руки на коленях. — Мне неприятно от того, что я осталась в стороне. — Я понимаю. — Нет, вы не понимаете. У вас никто не исчезает. Вы сами исчезаете, когда хотите. Профессор чуть вскинула бровь. — Это не совсем так. — А как? — У меня просто больше свободы. Но она многого мне стоила. Гермиона посмотрела на неё и вдруг поняла, что не знает, о чём та говорит. Прошлое профессора всегда оставалось в тени. Все знали, кем она была, кем стала, но никто не говорил, что было между. Что она потеряла, чтобы оказаться здесь. Что пришлось отдать, чтобы получить свободу. — Я могу поехать к ним? На Рождество? — Я уже обсудила это с Дамблдором. Если хочешь — поедешь. — А вы? — Я тоже буду там. Гермиона почувствовала, как щёки вспыхнули. К чёрту всё. Она старалась дышать ровно, не смотреть, не выдавать. — Тогда... ладно. Спасибо. — Не за что. И снова наступила тишина. Но теперь она уже не была напряжённой. Скорее — усталой. Гермиона опустила взгляд на пол, почувствовала, как чуть дрожат пальцы. Хотелось обнять кого-то. Или хотя бы, чтобы кто-то просто был рядом, молча. — Можно я останусь тут немного? — Конечно. Беллатрикс вернулась к столу, достала из ящика пачку пергамента, какие-то бумаги, стала что-то помечать, не обращая больше внимания на Гермиону. Не потому, что та стала неинтересна, а потому, что доверила — быть рядом и просто молчать. А Гермиона сидела, согнувшись, с руками в карманах, и впервые за много дней почувствовала себя не одинокой. И от этого было даже страшнее, чем от всего остального. Она даже не заметила, как уснула в углу кабинета, свернувшись калачиком, уткнувшись лбом в край подлокотника. Пергаменты на столе чуть шевелились от слабого сквозняка — окно было приоткрыто. Беллатрикс не разбудила её. Просто подошла, сняла свой плащ с крючка и накинула на Гермиону, не произнеся ни слова. Бумаги остались несортированными, чернильница была открыта, перо всё ещё покоилось на краю листа с диаграммой по курсу щитовых чар. Она села обратно за стол, продолжила писать. Тихо, ровно, как будто всё происходящее вписывалось в обычный ход дня. На часы она не смотрела — и так знала, что времени осталось немного. В пять утра Гермиону нужно будет разбудить, проводить до портала, и они вместе отправятся в дом на площади Гриммо. Ровно в шесть они стояли на тёмной мостовой, перед старым мрачным фасадом, скрытым между двумя домами. Беллатрикс не оборачивалась, не говорила ничего по пути, и Гермиона, хоть и чувствовала себя неловко, не нарушала тишину. Она была уверена, что если скажет хоть слово, то голос подведёт. Не потому, что ей было плохо — наоборот. В груди стояло странное ощущение: будто кто-то положил туда тёплый камень, и он мешал дышать, но не от боли, а от того, как трудно было принять, что сейчас всё, наконец, стабильно. Дверь открылась сама собой. Внутри было темно, пахло слегка пылью и чем-то варёным — в доме явно кто-то не спал. В кухне горел свет. Шаги спускались с лестницы, и через секунду показался Люпин, в поношенной мантии и с чашкой в руке. — Гермиона, — сказал он удивлённо, но без раздражения. — Мы не ожидали тебя так рано. — Дамблдор сказал, что так будет лучше, — ответила она, сжимая ремень сумки, как щит. — Конечно. Проходи. Ты голодная? Она покачала головой. Люпин кивнул, будто всё понял, и жестом указал на кухню. Только потом заметил вторую фигуру у двери. — Беллатрикс, — сухо произнёс он. — Доброе утро. — Не уверена, что оно доброе, — отозвалась та безо всякой тени дружелюбия. — Но спасибо за вежливость. Люпин ничего не ответил, лишь слегка кивнул и ушёл обратно на лестницу. Гермиона стояла в коридоре, разуваясь, пока Беллатрикс спокойно сняла перчатки, расправила платье и направилась на кухню, будто была здесь у себя дома. Хотя в каком-то смысле так и было. Это был её дом. Дом её семьи. Дом, в котором она родилась. И оттого видеть, как она здесь двигается — спокойно, точно, как будто всё вокруг дышит её дыханием — было странно. Гермиона вдруг почувствовала, как легко потеряться в этой тишине. И как тяжело быть в ней чужой. Кухня была тёплой, пахло хлебом и мёдом. За столом сидели Фред и Джордж, потягивая чай из огромных кружек. Джинни дремала, положив голову на руки. Гарри не было. Беллатрикс остановилась на пороге, осмотрела всех, потом молча подошла к чайнику и налила себе воды. Никто не проронил ни слова. Гермиона прошла мимо и опустилась рядом с Джинни. Та открыла один глаз, уставилась на неё и шепнула: — Наконец-то. — Как он? — Спит. Ночью собирался уйти, представляешь? Вещи собрал, хотел к Дурслям, потому что, видите ли, опасен. Гермиона чуть сжала челюсть. — Что его остановило? — Финеас Найджелус. Из портрета. Дамблдор велел ему проследить, чтобы Гарри остался. После этого он не стал спорить. Но с тех пор почти не разговаривает. Ни с кем. Даже с Роном. — Я с ним поговорю. — Сейчас? — Через пару часов. Пусть поспит. Он, наверное, и так вымотался. Джинни кивнула. Беллатрикс молча села в конце стола, отпила чай. Ни с кем не заговаривала. Но и никто не тронул её. Гермиона поймала себя на мысли, что ей странно спокойно. Даже несмотря на напряжённость в комнате. Она чувствовала — здесь её ждали. Пусть и не признавались в этом. Позже, когда в доме окончательно рассвело и все, кто мог, хоть немного поспали, Гермиона тихо поднялась на второй этаж. Дверь в комнату Гарри была прикрыта. Она постучала один раз, дождалась глухого «входи» и проскользнула внутрь. Он сидел на кровати, прислонившись к стене. Книжка лежала на коленях, но, кажется, он даже не читал. Лицо было усталым. Рядом — стопка писем, свернутые в рулоны носки и рубашка, которую он, очевидно, собирался надеть, но так и не решился. — Ты не изменился, — сказала она, подходя ближе. — Снова всё в себе носишь, думая, что никому до этого нет дела. — Я не хотел, чтобы ты приезжала, — буркнул Гарри. — Здесь и так слишком много людей. — Не ври. Он посмотрел на неё, тяжело выдохнул и опустил глаза. — Просто... если бы что-то случилось, и это был бы я... — Гарри, ты не был змеёй. Ты видел, как она напала. Это не одно и то же. — А если бы я стал ей? — голос его стал тише. — Если бы в какой-то момент я... не смог бы отличить себя от неё? — Ты смог. Уже смог. Ты рассказал, ты не пытался скрыть. Джинни напомнила тебе? — Напомнила. — Ну так вот. Если она, после дневника, может в это верить, то и ты тоже. Он не ответил. Только сжал пальцами край простыни. Потом спросил почти шёпотом: — Они... как Уизли? — Мистер Уизли в больнице. Но он держится. Миссис Уизли с ним. Мы поедем навестить его сегодня, если ты хочешь. Он кивнул. — И... спасибо, — добавил он спустя паузу. — За что? — За то, что приехала. Хоть я и дурак. — Это я уже давно знаю. Он впервые чуть улыбнулся. Неполно, устало, но всё же улыбнулся. И она села рядом, не касаясь, просто чтобы быть рядом. Некоторое время они молчали. Потом Гарри сказал: — Профессор Лестрейндж здесь? — Ага. — Миссис Уизли не сильно будет этому рада. — Знаю. — Ты с ней... нормально? Гермиона кивнула. И добавила: — Лучше, чем раньше. Он ничего не сказал. Только снова опёрся на стену и закрыл глаза. Она осталась рядом. Этого было достаточно. К обеду они спустились вместе. Уизли уже собирались, чтобы отправиться в больницу. Люпин проверял заклинания защиты, Грюм бурчал себе под нос, пересчитывая какие-то фляжки. Молли стояла у шкафа, перекладывая варежки и платки. Она на мгновение взглянула на Гермиону и сухо кивнула. Взгляд её задержался на Беллатрикс, но та делала вид, что не замечает. В Святом Мунго пахло чистотой и зельями. Гермиона держалась ближе к Гарри, не потому, что боялась потеряться, а потому, что чувствовала — он ещё не готов быть один. В палате мистер Уизли улыбался, хотя и выглядел бледно. Молли то поправляла ему подушку, то накидывала одеяло, то снова ругалась за швы, хотя сама плакала в платок. Все притихли. Гермиона стояла у стены и смотрела, как Гарри слегка улыбается, слушая мистера Уизли, рассказывающего про целителя-маггловеда, который принёс с собой пылесос, чтобы изучить его маггловскую природу. Потом они вышли. В коридоре было тихо, только шаги целителей вдалеке и шелест бумаги. Ребята поднялись на этаж выше, просто чтобы отойти, и в какой-то момент столкнулись с ним. — Профессор Локонc, — выдохнула Гермиона, увидев фигуру в яркой мантии. — Он... здесь? — Упал с лестницы в прошлом году, — сказала целительница, — к сожалению, восстановление идёт медленно. — Здравствуйте, — сказал Локонс весело. — Как приятно, когда меня помнят. Я всегда был популярен. — Конечно, — выдавил Рон, — как же вас забыть. Палата, в которую его увели, была странной. Внутри, за занавесками, тени. Странные звуки. Целительница предложила заглянуть. Гермиона сначала хотела отказаться, но что-то в голосе женщины заставило её войти. Внутри — четверо. Одна женщина, качающаяся из стороны в сторону. Мужчина с руками, будто налитыми камнем. И в углу, у кровати — Невилл. Он стоял, не замечая никого. А рядом — его бабушка. Молча. Смотрела на своих сына и невестку. И никому не сказала ни слова. Гермиона отступила. Сердце стучало громко. Не от страха. От чего-то другого. От осознания. И вдруг — всё стало как-то яснее. Эта война, которую они не видели. Эти потери, о которых никто не говорил. Эти раны, которые не заживали. — Гермиона, — прошептал Гарри рядом, — пойдём. И она пошла. Молча. Зная, что больше не сможет смотреть на всё так же. И что теперь, что бы ни случилось дальше, они уже были частью этого. Хотели того или нет. Когда они вернулись на площадь Гриммо, в доме было неожиданно тихо. Кто-то остался в своей комнате, кто-то уехал в Министерство, а кто-то просто пытался притвориться, что всё идёт своим чередом. Казалось, даже воздух в коридорах был плотнее, чем обычно. Гермиона долго стояла в прихожей, не снимая шарфа. Тихо, по-кошачьи, прошла по коридору, заглядывая в приоткрытые двери. Лестница наверх скрипела, как будто выдыхала. Беллатрикс поднялась раньше, направилась к себе, даже не оглянувшись. Это было неудивительно. Она вообще редко смотрела назад. Праздник получился… странным. Почти не было шума, без привычной рождественской суматохи, без пирога с миндалём, который всегда разносила миссис Уизли, без ёлки, усыпанной самодельными украшениями. Но кто-то из близнецов всё же нашёл коробку со старыми гирляндами в чулане, кто-то зачаровал камин, чтобы там мелькали золотые искры, а Джинни подняла настроение глупой песней про рождественского гномика, сбежавшего с Северного полюса. И все, кто оставался в доме, постепенно собрались в кухне — потому что кухня всегда была сердцем дома. — Без Артура всё не то, — тихо сказала миссис Уизли, поправляя салфетку. — Но лучше, чем ничего, — отозвался Люпин, наливая себе чаю. Подарки начали раздавать чуть ближе к вечеру, уже когда все собрались. Упаковки трещали, кто-то визжал от смеха, когда Джордж снова подарил Фреду зеркало, которое искажало лицо, превращая его в слизня. Гарри получил вязаный свитер, Рон — пару носков с вышитыми на них тараканами (внутри записка от Джинни с припиской: «Чтоб ты не забывал, как орёшь при их виде»), Гермиона — новую книгу по защитной магии от Билла, который прислал подарок совой из Египта. Было тепло. Неровно, неловко, но тепло. Гермиона почти сразу заметила, что Кикимера нигде нет. Её подарок — маленькая шерстяная накидка с подкладкой и аккуратно вышитым инициалом, — лежал в углу на подносе, который она приготовила с утра. Она искала его в кладовке, в прачечной, даже заглянула на чердак, но домовой эльф как сквозь землю провалился. Не говоря ни слова, она оставила свёрток у лестницы — вдруг он всё же вернётся. Когда все потихоньку разошлись, и на кухне остались только Гарри, Джинни и Люпин, она поднялась наверх. Профессор стояла в коридоре, опираясь плечом о косяк двери. В руках у неё был небольшой свёрток, перевязанный тонкой чёрной лентой. — Это тебе, — сказала она просто. — Что? — Гермиона даже не сразу поняла, что речь идёт о ней. — Подарок. Не притворяйся, что удивлена. Я не настолько сентиментальна, чтобы делать это перед другими. Гермиона приняла коробку, почувствовав под пальцами дорогую, плотную кожу. Внутри, на тёмном бархате, лежали перчатки — глубокого, почти чёрного, цвета, с отливом, как у угля. Лёгкие, но плотные, каждая строчка ровная, идеальная. Она сразу поняла, что это не простая кожа — драконья. Тонкая, мягкая, но с внутренней защитой от большинства ударных заклятий. Сбоку тиснённая эмблема старого дуэльного клуба — вензель, перекрещённые палочки. — Это… — Она чуть не уронила коробку. — Это настоящие? — Разумеется, — отозвалась Беллатрикс без всякой иронии. — Ты думала, я подарю тебе копии из лавки в Хогсмиде? — Я… я даже не думала, что вы… то есть… — она замялась, не зная, куда деть руки. — Не стоит благодарить. Просто используй по назначению. Ты ведь будешь продолжать, так? Гермиона молча кивнула, прижимая коробку к груди, как будто боялась, что её отберут. Потом выдохнула и внезапно вспомнила — она ведь тоже приготовила подарок. Купила его почти случайно, в лавке напротив магазина зелий, в тот день, когда все уходили за сладостями. Она тогда сразу подумала, что это глупо, но не удержалась. — Подождите, — сказала она и повернулась, чтобы убежать к себе. Почти споткнулась на ступеньке, схватившись за перила. Слышала, как профессор коротко фыркнула. От смеха, скорее всего. Подарок был в обёртке из тёмно-синего пергамента, завёрнут в старую ленту, которую она украла с рождественского украшения на камине. Она вернулась и протянула свёрток, стараясь не смотреть в глаза. — Это... нечто странное. Но мне показалось, вам может… ну… подойти. Беллатрикс развернула пергамент, аккуратно, без спешки. Внутри лежало тонкое перо — почти каллиграфическое — с волосом грифона, ручкой из обсидиана и выгравированным на ней словом на древнегреческом. В лавке продавец уверял, что такие раньше использовали для сложных проклятий и чар рисования — идеальны для формул в боевых схемах. Она сама не до конца понимала, зачем купила его. Но просто… показалось правильным. Беллатрикс подняла бровь, внимательно осмотрела перо. Потом перевела взгляд на Гермиону. — Это действительно хорошая вещь. Старая школа, правильный баланс, — она повертела предмет в пальцах. — Откуда? — Лавка в Хогсмиде. У развилки, рядом с «Медовыми сотами». Там ещё витрина пыльная. — А, у старика Аргоса. Он сам не знает, что у него лежит. Удивлена, что ты заметила. — Просто бросилось в глаза. Я подумала… вам подойдёт. Не знаю. Беллатрикс положила перо обратно в бумагу, завязала ленту и кивнула. — Спасибо. — Правда? — Я не говорю «спасибо», если не имею этого в виду. Гермиона вдруг почувствовала, что стоит слишком близко. Что дышать трудно. Что странное тепло снова вспыхивает где-то под кожей. Хотелось что-то сказать — глупое, простое, обычное. Но вместо этого она только кивнула. — Спокойной ночи, — сказала тихо. — Спокойной, — отозвалась Беллатрикс. — И надень их на следующей тренировке. Перчатки. — Хорошо. Она повернулась и пошла к себе. В груди было странное щемящее чувство. Похожее на лёгкий удар в солнечное сплетение. Но не от боли. От… невозможности объяснить. Или неумения. Или нежелания. Она не знала точно. Только одно было ясно: это было настоящее Рождество. И почему-то оно запомнилось не смехом, не песнями, не подарками. А этой тишиной на лестнице. И взглядом, в котором впервые не было ни приказа, ни оценки. Только тёплая, невыносимо чёткая — и пугающе спокойная — тень согласия. Гермиона ввалилась в комнату, хлопнув дверью чуть сильнее, чем хотела, и, запнувшись о край своего чемодана, едва не рухнула на пол. Джинни, сидевшая на кровати в носках с рождественскими оленями и листавшая какой-то журнал «Ведьмовские тайны века», тут же отложила его в сторону и уставилась на неё. В комнате пахло еловыми ветками, шоколадом и мятным чаем, который она заварила полчаса назад. — Ты чего такая красная? — подозрительно прищурилась Джинни. — И улыбаешься так, будто только что поцеловалась с кем-то за камином. — Не поцеловалась, — слишком быстро ответила Гермиона и скинула мантию, пряча за спиной коробку с перчатками. — Ага, — протянула Джинни, поднимаясь. — Значит, была возможность, да? — Нет, конечно. Просто… — Она сглотнула, сунула коробку под кровать и резко выпрямилась. — Просто хорошо вечер прошёл. Тепло. Знаешь, всё же это Рождество. Не самое ужасное, правда? — Гермиона. — Джинни скрестила руки на груди и смотрела на неё тем самым взглядом, каким МакГонагалл смотрит, когда ловит кого-то с поличным. — Я тебя знаю. Ты так улыбаешься, когда либо очень довольна собой, либо… влюблена. — Перестань, — пробормотала Гермиона, отворачиваясь к окну. — Не начинай. Я просто устала, вот и всё. Никаких откровений и романов. Просто вечер. Просто подарок. — Кто подарил? — Голос Джинни стал особенно ленивым. — Так, чисто из любопытства. — Все что-то дарили. Гарри вон принес свитер, Рон носки… — Гермиона. — И вообще, ты сама не у всех всё спрашиваешь, да? — Она ощутила на щеках жар и прокляла всё на свете, особенно свою неспособность врать. Джинни подошла ближе, заглянула под кровать, и Гермиона резко опустилась, чтобы её опередить. — Стой, не трогай! Это… Это личное. — Личное, значит. — Джинни присела на край кровати, продолжая сверлить её взглядом. — То есть ты получила подарок, от которого у тебя до ушей всё горит, но мне рассказывать не собираешься? — Потому что ты устроишь из этого драму. А ничего драматичного не было. — Ага. Конечно. Вот так все и говорят. Сначала «ничего драматичного», потом — бах! — влюблена по уши. Гермиона тяжело вздохнула, рухнула на подушку и закрыла лицо руками. — Не влюблена я. Просто… просто это перчатки. Дуэльные. Драконья кожа. Очень красивые. И очень дорогие. И я не ожидала. — Дуэльные? От кого? — Неважно. Ты всё равно ничего не скажешь, кроме как «о, Гермиона, ну ты даёшь». — От кого, Мион? — Лестрейндж. В комнате повисла тишина. Джинни даже не моргнула. — Ты сейчас серьёзно? — Да. — Она снова села, глядя в пол. — Она просто… подарила. Без всякого намёка. Просто. Спокойно. Как будто это... нормально. — Ты уверена, что она ничего не имела в виду? — Да. Или нет. Не знаю. Это же она. От неё никогда не поймёшь. Может, просто решила, что я неплохо справляюсь. Или... — Она пожала плечами. — Или хотела показать, что уважает. Или запутать меня. Я не умею разбираться в таких… штуках. — Гермиона, — начала Джинни осторожно. — Ты вообще понимаешь, как странно это звучит? — Да, — устало кивнула она. — Очень хорошо понимаю. Но мне было приятно, потому что никто из профессоров никогда так не делал и потому что она увидела, что я стараюсь. — Ты не только стараешься. Ты прямо наизнанку выворачиваешься. И если кто-то это не видит — их проблема. Но она… — Джинни замялась. — Она пугает меня. Даже когда просто молчит. — Меня тоже пугала. Сначала. Но потом... Я не знаю. Это сложно. — Гермиона потёрла лоб. — Я просто хотела сказать спасибо. И всё. — А ты ей что-нибудь подарила? — Да. Перо. Из обсидиана. Для рун и сложных схем. Мне продавец говорил, что ей понравится. Ну, то есть, он не знал, кому я беру, но… — Она оценила? — Сказала «спасибо». И улыбнулась. Не как обычно. А просто… нормально. — Мерлин, — Джинни откинулась на подушку. — Ты точно не влюблена? — Нет, — чуть слишком резко ответила Гермиона. — Просто мне с ней... интересно. Всё. И это не должно никого волновать. — Ну ладно, ладно. — Джинни подняла руки. — Я ничего не говорю. Просто ты в комнату ввалилась как после свидания, а не после обмена подарками. Гермиона взяла одеяло, укуталась, спрятала лицо. — Перестань. — Хорошо. Но завтра ты мне всё расскажешь. Не так, как сейчас. А по-настоящему. Иначе я сама начну строить теории. А мои теории обычно заканчиваются побегами в Шотландию и тайными свадьбами. — У тебя слишком бурная фантазия, Джинни. — А у тебя слишком тихая жизнь. Но, похоже, это в прошлом, да? Гермиона промолчала. Только притянула коробку с перчатками поближе, спрятала под подушку и закрыла глаза. В голове было слишком много всего. Слова, взгляды, ощущение кожи на ладони, запах её духов — невыносимо стойкий, как будто въевшийся. И тот взгляд. Без оценки. Просто взгляд. Человеческий и тёплый. Это было… впервые. И, наверное, именно поэтому она боялась подумать, что это значило. На следующее же утро Гермиона проснулась от ощущения, что кто-то бесшумно двигался по комнате. Джинни, зевая, пыталась натянуть на себя одну из своих праздничных кофт, и что-то бормотала себе под нос — кажется, про «пророчества», «пустые кружки» и «снег, который достал». Гермиона сунула руки под подушку, нащупала коробку и убедилась, что она всё ещё там, нетронутая, как будто само прикосновение подтверждало, что ночь была настоящей. Она аккуратно вытащила коробку, положила на колени и посмотрела на неё с лёгким недоверием. Всё казалось немного странным, почти выдуманным. И всё-таки — реальным. Утро в доме на площади Гриммо началось вяло. Большинство ещё спали, подушки валялись как попало, а на кухне пахло чем-то подгоревшим — вероятно, это Рон пытался разогреть себе рождественский пудинг заклинанием, которое явно пошло не по плану. Гермиона, спустившись, застала Гарри у окна. Он смотрел в сад и что-то крутил в руках — старую пуговицу, кажется. — Кикимер нашёлся, — сказал он вместо приветствия. — Говорит, что всё это время был на чердаке. Типа… искал семейные ценности. — На чердаке? — Гермиона нахмурилась. — Серьёзно? — Именно. Только он так сказал это, что… — Гарри пожал плечами. — В общем, я ему не верю. Он был слишком довольный. Как будто нашёл что-то важное. Или что-то от кого-то спрятал. — Думаешь, он с кем-то встречался? — Не знаю. Может. Он же всё ещё… ну, ты знаешь. Считает, что здесь всё должно быть как при старых Блэках. — Надо поговорить с Сириусом, — тихо сказала Гермиона. — Или хотя бы проследить за ним. Потому что, если он что-то прячет, это может быть опасно. Но поговорить не успели. Уже через полчаса в прихожей раздался резкий хлопок, сопровождаемый коротким, раздражённым: «Откройте же, наконец!» На пороге стоял Снейп. Лицо как всегда мрачное, мантия тяжёлая, будто влажная от морозного воздуха, а взгляд — с явным раздражением. Гарри сжал кулаки. Гермиона почувствовала, как воздух в комнате будто натянулся. — Поттер, — начал Снейп с ледяной вежливостью, — по просьбе директора в этом семестре я буду заниматься с тобой Окклюменцией. Лично. Раз в неделю. Без исключений. — Как мило, — буркнул Сириус, появившись за их спинами. — Снова нашёл повод мучить ребёнка. Снейп даже не повернул головы. Только глаза слегка сузились. — Если бы кто-то когда-то объяснил вам основы дисциплины, Блэк, может быть, Поттеру и не понадобилась бы Окклюменция. — А тебе, Снейп, может быть, понадобился бы кто-то, кто научит тебя обращаться с детьми, не как с узниками Азкабана. — Не все, — медленно и ядовито произнёс Снейп, — получили своё образование, живя на шее у родителей в особняке, где единственным требованием было сидеть ровно и молчать. — Ах ты… — начал Сириус, уже потянувшись за палочкой. Гермиона вздохнула. Она знала, к чему это идёт. Снейп и Сириус в одной комнате были как два фитиля, вот-вот подожгут друг друга. Но вмешалась не она. Прежде чем дуэль началась, в воздухе резко щёлкнуло, и обе палочки буквально выпрыгнули из рук мужчин, взлетели в воздух, и, будто приклеенные к потолку, зависли над их головами. На лестнице стояла Беллатрикс Лестрейндж. Чёрное платье, перчатки, волосы, как всегда, беспорядочные, но безупречные. Палочку она уже спрятала где-то в рукаве. Только бокал с чем-то янтарным. — Вы двое — взрослые мужчины, — произнесла она тихо, почти вежливо, но воздух вокруг как будто сразу стал холоднее. — Один — преподаватель, другой — глава семьи, если не ошибаюсь. А ведёте себя как двое третьекурсников, не поделивших клюшку. Как по-детски. Сириус уже хотел что-то сказать, но Лестрейндж резко повернулась к нему, не меняя выражения лица. — Тихо. Ещё одно слово — и останешься без бровей. — Она повернулась к Снейпу. — А ты. Уйди. Займёшься с Поттером позже. Сейчас в доме отдых. И вы оба своим поведением только подтверждаете то, что я уже давно подозревала: ума у вас не прибавилось с войны. Снейп уставился на неё, как будто она внезапно заговорила на гоблинском, но промолчал. Просто склонил голову, резко развернулся и исчез в направлении выхода, захлопнув дверь с таким стуком, что в прихожей задребезжало зеркало. Сириус открыл рот, но Лестрейндж успела первой. — Тебя тоже касается. Умерь свой гонор. — Ты не имеешь права… — Я имею всё, — перебила она спокойно. — Потому что, в отличие от тебя, я пытаюсь выстраивать нормальную коммуникацию с товарищами, а не пытаюсь пробить их своим упрямством и непомерно раздутым эго. Умей выбирать методы, Блэк. Он хотел возразить, но именно в этот момент дверь хлопнула снова. На этот раз громче и радостнее. И в прихожую, как ураган, ввалились Уизли. Молли с огромной сумкой, Джордж с Фредом — сразу ругаясь, что снег попал на мантии, Джинни — с визгом «Папа!», и, наконец, Артур — бледный, но улыбчивый, с рукой в повязке и лицом человека, который два дня назад был на грани, а сегодня снова пил чай с пирогом. Гермиона почувствовала, как с неё сползает напряжение. Она бросилась вперёд вместе с Джинни, обнимая Артура за плечи, пока Молли что-то всхлипывала и вытирала глаза кончиком шарфа. — Ну, вы чего, чего вы, девочки… — бормотал Артур, пытаясь рассмеяться. — Всё хорошо, правда. Я в порядке. Гермиона сжала его ладонь, отступила и, скользнув взглядом по комнате, увидела, как Лестрейндж уже повернулась, чтобы уйти, не прощаясь. Только встретилась с ней взглядом на секунду. И больше ничего. Ни кивка, ни улыбки. Но этого почему-то было достаточно. Гермиона осталась внизу и ещё долго стояла у стены, наблюдая, как Молли раскладывает в кухне термосы, шарфы, носки, вытирает Артуру лоб влажным платком, хотя он уверял, что всё в порядке. Громкий голос Фреда, спорящего с Джорджем, эхом отдавался в коридоре, и, как ни странно, этот шум — привычный, домашний, чуть утомительный — действовал на неё успокаивающе. Всё снова было по местам. Почти. Ночью спалось плохо. Джинни переворачивалась с боку на бок, в комнате было душно, а Гермиона всё не могла перестать прокручивать сцену в прихожей. Не столько саму ссору, сколько то, как легко профессор остановила её. Даже не столько магией — сколько тоном, телом, одним резким, выверенным движением. Это было... неправильно. Нет, не то чтобы так быть не могло — просто слишком естественно. Как будто она давно привыкла быть тем, кто вмешивается в такие сцены. Кто держит контроль, и кто решает, что будет дальше. На следующий день с утра они паковали вещи. Площадь Гриммо постепенно пустела — один за другим все выезжали. Никто не хотел возвращаться в школу в воскресенье вечером, но выбор был невелик. Особенно после того, как МакГонагалл написала, что кто не появится на завтраке — будет отрабатывать до конца февраля. Поездки в поезде не получилось — Дамблдор настоял на магическом транспорте. Гермиона сначала думала, что это будет портключ, но, увидев на улице «Ночного рыцаря», невольно поморщилась. Она успела забыть, как сильно он трясётся. Рон выглядел так, будто его собиралось стошнить ещё до того, как они успели сесть. Его лицо было зелёным уже через пятнадцать минут пути, и к моменту, когда автобус подскочил на очередной яме и врезался боком в фонарь на границе Хогсмидской дороги, он сказал: — Я лучше бы на метле долетел. Без штанов. В грозу и в темноте. — Ты преувеличиваешь, — пробормотала Гермиона, держась за поручень и стараясь не смотреть в окно. — Нет, правда, — выдохнул Гарри, — я бы выбрал одежду Амбридж вместо ещё одного круга на этом автобусе. — Вот это ты, конечно, загнул, — Джинни фыркнула. — Даже шесть кругов на автобусе лучше, чем хотя бы один её урок. К их приезду в замке уже ждали. Профессор Флитвик проверял списки, миссис Норрис ходила между ног и косилась с подозрением, а Филч, как обычно, ворчал, что в этом году слишком много «этих грязных отпечатков ботинок». Гермиона молча поднималась по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом с неё спадает что-то невидимое, но тяжёлое. Здесь всё было по-другому. Школа снова забирала их себе, и личное будто отступало на задний план. На следующий день Гарри договорился о прогулке в Хогсмид с Чжоу. Он сказал об этом между делом, за обедом, будто проверяя, как это прозвучит. Гермиона просто кивнула. Она не очень хотела обсуждать их отношения, особенно после случившегося сна со змеёй. Вечером у него был первый урок с Снейпом. Он вернулся оттуда поздно и врезался в их кресло в комнате так, будто пробежал марафон. — Всё настолько плохо? — спросила Гермиона, подавая ему кружку с чаем. — Хуже, — буркнул он, глядя в огонь. — Он залез мне в голову. И… я видел эту дверь. Она настоящая. Я знаю, где она. В Министерстве. В Отделе тайн. — Тебе не показалось? — Нет. Он сказал, что ничего не скажет. Но это она. Я уверен. Он как будто даже испугался, когда понял, что я это понял. Гермиона помолчала. Её рука с кружкой замерла. — Думаешь, Волан-де-Морт действительно что-то ищет там? — Уже не думаю. Я знаю. Это он. Это было его — не знаю, настроение, эмоция, не могу объяснить. Но я почувствовал, как он обрадовался. Страшно обрадовался. — Надо сказать Дамблдору, — тихо сказала она. — Сразу. Гарри кивнул, и, кажется, впервые за день в его лице появилась настоящая серьёзность. Не обида, не раздражение, не напряжение — именно концентрация. На следующее утро близнецы Уизли демонстрировали гриффиндорцам свои новые безголовые шляпы. Они действительно работали — человек как будто исчезал по плечи, и Рон, увидев, как Лаванда ходит без головы по общей комнате, чуть не выронил тост. Гермиона попыталась сосредоточиться на чтении, но между строчек постоянно всплывали мысли о том, что Гарри рассказал. Эта дверь. Этот смех в его голове. И то, что Лестрейндж не появилась на завтраке в Большом зале. Она списала это на случайность. В конце концов, кто знает, какие у неё дела. Но ощущение, что всё идёт не туда, только крепло. И чувство оказалось верным, ведь на следующий день газеты ждали их уже на столах в Большом зале, аккуратными стопками рядом с чайниками и графинами с тыквенным соком. «Ежедневный пророк» был сегодня особенно пухлым, с жирными заголовками на первой полосе и фотографией, которая никак не могла успокоиться — на ней метались знакомые лица в полосатых тюремных мантиях, исчезающие и снова возникающие в кадре. Гермиона замерла с ложкой на полпути ко рту и уставилась в текст, не замечая, как Рон за её спиной вслух читает заголовок. — Десять Пожирателей смерти сбежали из Азкабана. Включая… — он осёкся. — Мерлин… Рабастан и Рудольфус Лестрейндж. Гермиона медленно опустила ложку в кашу, не дождавшись, пока её рот догонит мысли. На фото, чуть ниже заголовка, было лицо мужчины с чёткими скулами и блестящими глазами — словно раскалённый металл. Ни с чем не спутать. Под ним — другой: чуть моложе, с короткими кудрями и длинной тонкой шеей. Под каждым именем стояла подпись, как под музейными экспонатами: особо опасны, не приближаться, немедленно сообщать в Министерство магии. — С ума сойти, — пробормотал Гарри, вцепившись в газету обеими руками. — Это всё правда? Они сбежали? — Очевидно, да, — сказала Гермиона ровным голосом, но её пальцы невольно сжали край страницы. — И, если это действительно так, Министерство потеряло контроль. Она попыталась взять себя в руки. Видела их впервые — и всё же знала, кто они. Ей рассказывали. Она знала, как Долгопупсы были сломлены. Кто держал палочку. Кто не остановился. А теперь эти двое на свободе. Один из них — муж профессора Лестрейндж. И его брат. То есть… нет, это было слишком очевидно, чтобы не подумать об этом. Они пойдут к ней. Или за ней. Или... по ней. Гермиона опустила глаза, заставляя себя читать дальше. Статья ничего не говорила о деталях побега — только общие фразы, куча домыслов, подозрения в адрес охраны Азкабана, и, конечно, старое, как мир, упоминание Сириуса Блэка, как первого сбежавшего, который якобы мог «установить метод». Сама формулировка раздражала: установить метод, как будто это был не прорыв с разрушенными стенами и изломанной магией, а разработанная тактика. — Думаешь, они действительно пошли за ней? — вдруг спросил Рон, явно поймав её взгляд. — Ну… к Лестрейндж. Не знаю, звучит как… — Логично, — сухо ответила Гермиона. — Она же их туда отправила. — Это знают все? — удивлённо спросил Гарри. — Ну… в Ордене точно. И в Министерстве тоже. Просто в открытую никто не говорит. — Как это вообще работает? — Рон нахмурился. — Она же теперь профессор. Что, если они реально придут сюда? — Тогда мы все в опасности, — сказала она и тут же пожалела о тоне. Потому что Гарри и так выглядел так, словно только что вспомнил, как его чуть не убил Волан-де-Морт. Опять. — Послушайте, — тихо добавила она, опуская голос, — нам нужно держать ухо востро. Я не думаю, что они настолько глупы, чтобы явиться прямо в Хогвартс. Но всё равно. Нужно сказать Сириусу. Гарри кивнул. Он уже полез в карман — проверяя, на месте ли зеркальце. Дальше всё пошло как в тумане. Занятия сменялись одно за другим, профессор Флитвик задавал сразу три упражнения по заклинаниям-отражениям, мадам Стебль устроила внеплановую практику на грядках с колючими поджарыми перцами, а Амбридж вышла на кафедру как раз в тот момент, когда все уже устали. Она выглядела особенно самодовольной. Новый кружевной воротничок был накрахмален так сильно, что блестел, как пергамент, а на пальцах поблёскивали как минимум три новых перстня. Она кашлянула своим «кхе-кхе» и с самым липким выражением на лице сказала: — Согласно новому Декрету об образовании номер двадцать шесть, отныне преподавателям запрещено делиться с учениками какой-либо информацией, не относящейся напрямую к содержанию их дисциплины. Нарушение этого требования будет рассматриваться как попытка подрыва порядка. Гермиона почувствовала, как заскрипели зубы. Кто-то за её спиной вслух выругался, очень тихо. Возможно, Невилл. Даже Парвати выглядела ошарашенной. Было очевидно, что это направлено не столько против преподавателей, сколько против учеников — против самих разговоров, как таковых. — Какой же ужас, — пробормотала она позже в коридоре. — Словно нам рот затыкают. Только бы никто ничего не понял. А если профессор Лестрейндж действительно что-то знает — она не сможет нам даже намекнуть. — Сомневаюсь, что она вообще с нами заговорит, — буркнул Рон. — Она же… ну, ты сама знаешь, какая она. Гермиона промолчала. Да, знала. И не только ту сторону, которую видел Рон. Но сейчас это не имело значения. Её волнение росло с каждой минутой. Особенно когда она поняла, что Лестрейндж так и не появилась ни на одном занятии. Даже на старших курсах, где все ждали, что она будет проверять их пересказы по заклятиям. Она попыталась не паниковать. Убедить себя, что профессор, возможно, в отъезде. Или занята на совете. Или разговаривает с Дамблдором. Но что-то внутри сжималось всё сильнее. К вечеру, когда они собрались в общей комнате, чтобы закончить эссе для профессора Бинса, Гарри между делом напомнил о заметке, которую увидел в том же номере «Пророка». — Ты видела это? — спросил он, протягивая обрывок страницы. — Бродерик Боуд умер. Его задушили растением в Мунго. Тем самым, которое стояло у его койки. — Это Дьявольские силки, — сразу сказала Гермиона. — Я их видела. Мы же заходили тогда к Локонсу. Ты помнишь? — Ага. И он был там. Говорил странно, как будто его голова не слушается. А теперь он мёртв. — Думаешь, это не случайно? — Не думаю. Я почти уверен. Он ведь работал в Отделе тайн, да? Гермиона кивнула, уже чувствуя, как в голове начинают складываться кусочки. Этой смерти не должно было быть. И побега не должно было быть. И тишины от профессора Лестрейндж — тоже. Вечером она наугад свернула в один из коридоров четвёртого этажа и встала у двери, за которой раньше бывали внеурочные тренировки. Стучать не решилась. Постояла, прислонившись к стене, будто просто шла мимо. Никто не вышел. И тогда она поняла: Лестрейндж действительно исчезла. Не просто опоздала на занятия. Не просто задержалась в Министерстве. Её не было. И это пугало куда больше, чем все статьи в утренней газете.