Пятая переменная

«Меня начинает раздражать собственная реакция. Это не то, чего я ожидала. Всё было просчитано заранее — с точностью до жеста, до интонации. Гермиона Грейнджер — просто переменная. Просто деталь в шахматной партии, которую я веду уже пять лет. Я знала, что она мне доверится. Такие, как она, всегда тянутся к авторитету, особенно к тому, кто видит больше, чем остальные. И я видела. Доверие — это валюта, и мне она досталась по самой выгодной ставке. Ради этой выгоды я готова была пойти куда угодно.

Лорд знал. Лорд был доволен. Но в последние дни — или, может быть, недели? — я стала замечать, что не просто следую плану. Я искренне наблюдаю и ловлю нюансы. Меня это злит. Особенно то, что я не могу отвести взгляд. Она — не просто переменная. Я начинаю заигрываться. И это… не нормально. Я должна заблокировать это. Срочно. Убрать, стереть, вытравить. Иначе это станет ошибкой. А я не допускаю ошибок.

Тётя Вальбурга предупреждала, что такое может случиться. Она вечно с этой язвительной миной на лице, будто ждет момента, чтобы произнести своё мерзкое «я же говорила». Слишком самодовольна, чтобы ошибиться. Мерлинова борода, мне нужно вернуться в форму. Иначе… всё развалится».

— Из личных записей Беллатрикс Лестрейндж, не предназначенных для глаз посторонних

Поместье Малфоев было погружено в глухую тишину, как будто само здание чувствовало приближение бури. Деревья у ограды стояли неподвижно, будто вырезанные из чёрного стекла, и лишь холодный ветер изредка срывал с их скрюченных ветвей последние остатки листвы. Беллатрикс вошла в холл, не сбавляя шаг, её каблуки гулко отзывались от мраморного пола. Чёрное платье почти не шуршало, только серебряная застёжка на талии ловила свет из редких свечей, расставленных по нишам. В воздухе стоял запах пыли, старого дерева и вина. И под этим — ещё кое-что. Гнев. Ожидание. Запоздалый реванш. — Тебя даже совесть не жрёт, тварь, — Рудольфус выскочил из дверного проёма, будто ждал её за углом. Лицо искажено, голос сорван. Он не смотрел — он сверлил, будто хотел прожечь взглядом. — Пока мы гнили четырнадцать лет, ты… ты разгуливала по школе, будто всё нормально! Преподавала, сидела рядом с Дамблдором, играла роль. Грязь с улыбкой! Беллатрикс остановилась, не сводя с него взгляда. Ониксовые глаза оставались непроницаемыми. Она медленно сняла перчатку с правой руки, обнажая длинные пальцы. Не потому, что собиралась ударить. Просто жест, как напоминание — здесь она управляет пространством. — Ты закончил, Руди? Или хочешь, чтобы я дождалась, пока у тебя слюна пойдёт пузырями? — Ты нас предала, — вмешался Рабастан. Его голос был тише, но не менее насыщен ядом. Он подошёл с другой стороны, и теперь она стояла между ними, будто на дуэли. — Я выполнила приказ Лорда, — ровно сказала она. — Вы просто были слишком тупы, чтобы увидеть, в чём именно заключалась его воля. Рудольфус шагнул ближе, пальцы сжались в кулаки. Лицо перекосило, и было видно, что он балансирует на грани. — Тебе плевать было на присягу. Ты всегда делала, что хочешь. Хотела выглядеть лучше нас — вот и сделала нас козлами отпущения. Я подыхал в камере, Белла. Четырнадцать лет. Я срал кровью, пока ты пила виски в кабинете и обучала маггловских детишек щитовым чарам. — Если бы ты не срал кровью, я бы не была там, где я есть, — холодно отрезала она. — Ты забыл, кто дал тебе имя, Рудольфус? Кто устроил твою свадьбу? Кто сделал тебя хоть чем-то, кроме бездарного сына из бездарной семьи? — Не смей говорить о моей семье, — рявкнул он. — Не тебе, сучке, рассуждать о чести. Твоя честь осталась в той камере, куда ты нас посадила. Ты не женщина. Ты пиявка. Ты… Он не успел договорить. Беллатрикс подняла палочку, и воздух между ними сорвался в плёнку магии — тягучую, плотную, змеиную. Его отбросило в сторону, он врезался в стену спиной и зашипел от боли. Рабастан, бросившийся было вперёд, замер, когда её взгляд врезался в него, словно нож. — Я вернулась не для того, чтобы выслушивать визг обиженных. Не вы решаете, кто предал, а кто нет. И не вы будете судить. Лорд доволен, а это единственное, что имеет значение. — Лорд доволен? — процедил Рабастан. — А ты? Ты довольна собой, Беллатрикс? Тем, что спишь в шелках, пока мы… пока… — Перестань ныть, — резко перебила она. — Ты звучишь, как первогодка на зельях. Если вам не нравится, что я на свободе, — вернитесь в Азкабан. Вам там было, по всей видимости, очень уютно. Рудольфус тяжело дышал, в уголке губ засохшая кровь. Он поднялся, опершись о стену, и неотрывно смотрел на неё. — Ты всегда думала, что выше всех. Даже когда стояла перед Лордом. Ты смотрела на него, как будто он — всего лишь идея, которую ты можешь воплотить лучше, чем кто бы то ни было. Ты даже меня не любила. Никогда. — Наконец-то дошло, — ответила Беллатрикс. — Лучше поздно, чем никогда. Он метнулся к ней снова, но на этот раз она не стала поднимать палочку. Просто шагнула в сторону, заставив его потерять равновесие. Он рухнул на колени. Она подошла и склонилась к его уху. — Ты больше не интересен мне, Рудольфус. Ни как муж, ни как союзник. Ты был частью игры. Не более. Она выпрямилась и медленно обвела взглядом комнату, в которой царила тишина. На лестнице показалась Нарцисса. Она молча наблюдала, ни слова, ни движения. Только чуть поджаты губы и тонкая складка между бровями. — Белла… — начала она. — Всё под контролем, — оборвала Беллатрикс. — Эти псы решили напомнить, кто в доме хозяин. Я их услышала. — Не стоило так резко, — тихо заметила Нарцисса. — Они только вернулись. — Тем более, — отозвалась Беллатрикс и направилась к выходу. — Пусть привыкают. Дом — это не стены. Это порядок, а порядок здесь диктую я. Она ушла, оставив после себя запах ветивера, пепла и чего-то горько-пряного, как след от удара по щеке. Нарцисса молча смотрела ей вслед, потом неторопливо направилась следом. В коридорах поместья всё ещё стояла напряжённая тишина, нарушаемая только слабым поскрипыванием половиц под лёгкими шагами. Беллатрикс зашла на кухню первой, не оглядываясь. Там было пусто, если не считать старого домашнего эльфа, который молча растворился в воздухе, как только увидел её. Она открыла шкаф, достала тяжёлый тумблер и почти беззвучно наполнила его огненным виски. Плеснула каплю настойки апельсиновой корки, бросила щепотку сушёного чили. Облокотилась на деревянный стол, не снимая перчатки с левой руки, и шумно выдохнула, глядя в пустоту. — Ну вот… надо было устраивать сцену? — Нарцисса вошла за ней, закрывая дверь за собой. В её голосе не было укора, только утомление. — А я виновата, что эти два идиота на меня накинулись первыми? — Беллатрикс не обернулась. Голос её был сухим, сдержанным, но в нём читалась злость, сдерживаемая только усилием. — Я не буду терпеть такое обращение. Ты же знаешь. — Знаю, — тихо сказала Нарцисса и подошла ближе. — Но они только вышли. Четырнадцать лет, Белла. Ты могла бы быть чуть мягче. — Мне надоело быть мягкой! — рявкнула она, резко оттолкнувшись от стола. — Я и так в Хогвартсе строю из себя прилежного грёбаного профессора. Целый день улыбаюсь грязнокровкам, изображаю заботу, шучу с Дамблдором, как будто у нас вечеринка в гостиной. Эти псы не заслужили от меня ни уважения, ни пощады. Выжили в Азкабане — молодцы. На шею медальку пусть повесят. Только не надо ожидать, что я их встречу с пирогами. — Ты перегибаешь, — вздохнула Нарцисса и покачала головой. — Они сломаны. Даже если сами этого не понимают. Рабастан… он был другим до заключения. — Он всегда был идиотом, — резко сказала Беллатрикс. — Просто теперь он стал идиотом с обострённым чувством собственной трагедии. А Рудольфус… у него, как всегда, только одно в голове. И это не стратегия. — Я не говорю, что ты не права, — Нарцисса подошла к столу и села, скрестив руки. — Но мне нужно, чтобы ты хотя бы попыталась не превращать мой дом в поле боя. Я стараюсь держать порядок, Белла. Всё это — ради семьи. — Ясно, сестрёнка. Ничего нового. — Беллатрикс фыркнула и сделала глоток виски. — Только ты и твоё вечное равновесие. — Это не равновесие. Это выживание, — спокойно ответила Нарцисса. — У нас нет права на ошибки. Ни у тебя, ни у меня, ни у Люциуса. Особенно сейчас. — Кстати, когда он прибудет? — Беллатрикс бросила взгляд на часы над дверью. — Где-то через час, — ответила Нарцисса, слегка щурясь. — Он был в Министерстве, дела с Амбридж. — Опять эта жаба, — пробурчала Беллатрикс. — Её голос у меня уже в мозгу звенит. Надо обсудить задание про пророчество в Отделе Тайн. У меня есть новости, которые Лорд может использовать. — Какие именно? — насторожилась Нарцисса. — Потом, Цисси. Это для ушей павлина. — Хватит его так называть, — скривилась она. — Когда перестанет павлиниться — перестану, — усмехнулась Беллатрикс. — Вечно с этим своим видом, будто проглотил семейный герб. Гордость Малфоев, надутый до отказа. — Он делает, что может, — отрезала Нарцисса. — И делает хорошо. Не все, как ты, могут вызывать ужас одним взглядом. — Не всем это нужно, — пожала плечами Беллатрикс. — Кому-то достаточно нарядов и кулуарных разговоров. Но я не собираюсь сидеть и слушать, как два полубезумных бывших заключённых учат меня морали. Они живы — благодаря мне. И если бы они хоть немного умели мыслить, уже валялись бы у моих ног, а не пытались рычать, как шавки. — Белла, ты слишком близко всё это воспринимаешь. Они не представляют угрозы. — Я не про угрозу, Цисси. Я про то, что мне надоело притворяться. Там, в Хогвартсе, я держу лицо. Здесь — я должна слушать нытьё муженька, которого и видеть-то не могу. А между ними — я. Как дура, между двумя мирами. Лорд доволен, да. Но знаешь, что хуже всего? — она обернулась и посмотрела на сестру — глухо, без гнева. — Я иногда забываю, что играю. Нарцисса на мгновение замолчала. Она смотрела на сестру, будто пыталась понять, что за этими словами. Потом встала, подошла к шкафу и достала себе бокал. — Тогда держи границу, — спокойно сказала она. — Ты не обязана любить Рудольфуса. Но если ты начнёшь путать маску с собой — Лорд это заметит первым. Он не прощает размытых ролей. — Я это знаю, — глухо проговорила Беллатрикс и снова сделала глоток. — Именно поэтому я здесь. — Тогда не срывайся, — мягко сказала Нарцисса. — Ты сильнее них. Они тебя боятся. Не давай им удовольствие думать, что задели. — Не задели, — сказала Беллатрикс, но звучало это скорее как попытка убедить саму себя. Она допила виски и поставила бокал на стол. — Ладно. Через час павлин прибудет. Пусть моет перья. Мы обсудим, как достать пророчество. Нарцисса кивнула, не говоря больше ни слова. Она понимала: сейчас не время спорить. Но, к удивлению, час длился долго. Беллатрикс всё это время сидела в маленькой библиотеке, что выходила окнами на южный склон сада. Она не зажигала свет, оставив только одну свечу, которая потрескивала, испуская едва уловимый запах воска и лаванды. Поначалу она думала, что сможет провести это время с пользой: пересмотреть материалы по Отделу Тайн, наметить формулировки, которые можно будет предложить Люциусу, подумать, как подать всё так, чтобы тот почувствовал себя важным, но не слишком. Однако всё шло не по плану. Каждая мысль, стоило ей чуть сосредоточиться, упрямо упиралась в одну точку. В один образ. В одну — невозможную — девчонку. Она раздражённо пролистала папку, швырнула её обратно на стол и тут же схватила бокал, отпила, не чувствуя вкуса. Пустота поместья, даже уютная, обволакивающая тишина, действовали не успокаивающе, а наоборот — высвечивали всё, что она старалась задавить. Там, в Хогвартсе, даже воздух сам по себе мешал думать — вечно кто-то где-то гремел, кричал, стучал перьями, бегал по коридорам, отнимал внимание. Здесь же — было слишком тихо и ясно. Она всё ещё чувствовала, как напрягалась, когда Гермиона задерживалась после уроков. Как легко угадывала, что та собирается сказать, по едва заметному движению бровей. Как ловила себя на том, что специально делает паузы — длиннее, чем нужно, просто чтобы посмотреть, как грязнокровка реагирует. Всё это было нелепо. Глупо. Абсурдно. И — по-настоящему опасно. Беллатрикс встала, прошлась по комнате, остановилась у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Из сада доносился еле слышный шорох ночного ветра — стебли роз за качающейся изгородью почти не двигались. Она вспомнила, как девять лет назад стояла почти так же — только не у окна, а в зале Министерства, усыпанном старыми пыльными папками, на допросе. Тогда всё было иначе. Остаться на свободе — стоило ей больше, чем кто-либо когда-либо узнает. Подставить Рудольфуса и Рабастана было проще, чем убедить Министерство, что она «раскаявшаяся сторонница» и якобы «была в замешательстве». Проще, чем потом — день за днём — ходить под слежкой, сидеть под домашним арестом, доказывать полезность. Потом — сама вызвалась работать в Министерстве на побегушках. Потом — годы добровольного контроля. Потом — проникновение в Орден с желанием «предотвратить» возращение Лорда. Потом — пять лет преподавания. Пять лет на виду. Пять лет, в течение которых ей приходилось быть безупречной. Она снова вернулась к креслу, опустилась и зажгла свечу. Не потому, что было темно, а потому что руки просили хоть что-то сделать. Она не проигрывала. Никогда. Всё, чего она добивалась — строилось из расчёта, из просчитанных шагов. Обман Дамблдора занял почти десятилетие. Он не был глупцом. Он просто верил в искупление. С наивной силой того, кто был слишком стар, чтобы помнить, как всё на самом деле устроено. Он хотел видеть в ней нового Снейпа — только женщину, хладнокровную, умную, способную работать с учениками. Хотел думать, что видит насквозь. Это было даже удобно. И теперь всё это грозило рассыпаться. Из-за одной девчонки с невыносимо живым, колючим и красивым взглядом. Она слишком умна для своего возраста. Слишком наблюдательна. Ловит суть быстрее, чем все остальные вместе. Она делает выводы, даже не осознавая этого. Беллатрикс видела, как она смотрит. Иногда так, как будто уже поняла. Иногда — как будто чувствует, но ещё не называет словами. Это не страх. Это — внимательность, с оттенком доверия и влюблённости. Самого опасного в этом уравнении. Беллатрикс хрипло выдохнула, откинулась назад и зажмурилась. Она не позволяла себе таких слабостей. Не имела права. Это было смешно — и в то же время мучительно реально. Никакая стратегическая задача не объясняла, зачем ей было знать, как пахнут волосы Грейнджер. Или как точно она держит перо, когда задумалась. Или почему она так нервно поджимает губы, когда пытается не сказать лишнего. Всё это — мусор. Мешающий концентрации. Опасный, отвлекающий шум. Она услышала, как открылись тяжёлые двери внизу. Скрип петель, быстрые шаги, приглушённые голоса. Через минуту в комнату заглянула Нарцисса. — Люциус приехал. — Уже? — Беллатрикс встала, поправила перчатки. — Хорошо. Пора. — Всё в порядке? — тихо спросила сестра. — Да. Просто устала ждать. Пойдём. Они вышли вместе. Проходя мимо зеркала в холле, Беллатрикс на секунду задержала взгляд на своём отражении. Всё было идеально. Ни один волос не выбился из пышных кудрей, платье сидело безупречно, кожа — фарфорово-бледная, губы — тёмно-бордовые, как положено. Только глаза. Глаза смотрели чуть глубже, чем нужно. Но этого никто не заметит. Она спустилась по лестнице. Люциус уже ждал в гостиной. Его длинная мантия была безупречно выглажена, трость с серебряной головкой змеи стояла рядом с креслом. Он встал, когда она вошла, и слегка склонил голову в приветствии. За всё время он ни разу не поцеловал ей руку, как делал когда-то, когда был моложе. Теперь — был осторожен. — Беллатрикс, — сказал он. — Рад, что ты здесь. У нас есть много чего обсудить. — Надеюсь, не всё будет таким скучным, как в прошлый раз, — хмыкнула она. — Я принесла кое-что интересное. — Пророчество? — У меня есть мысли, как его забрать из Отдел Тайн без лишнего шума. — Это серьёзно? — Я не шучу, Люциус. Никогда. — Она подошла к креслу и села. — И ты это прекрасно знаешь. Люциус молча кивнул и, не удостоив её больше ни словом, развернулся и пошёл вперёд, ведя её в сторону южного крыла поместья. Коридоры были тёмными, освещёнными лишь едва мерцающим светом от висящих в нишах свечей. От стен тянуло холодом, гул шагов отдавался глухо, почти торжественно. Они не обменялись ни словом, и Беллатрикс это устраивало. Молчание было терпимее, чем его высокомерные замечания. Впрочем, он и сам не горел желанием тратить слова впустую, особенно в таких случаях. Они вошли в огромный обеденный зал, где за последние годы проходило не одно собрание. Широкий стол из чёрного дерева тянулся почти до конца зала, а вдоль стен стояли тяжёлые кресла с высокими спинками. Свет падал мягко, отразившись в полированных бронзовых панелях. Здесь всегда царила атмосфера сдержанной власти, и Беллатрикс чувствовала в ней почти физическое удовольствие — это было пространство, где принимались решения, за которыми следовали смерть и перемены. Она не села, просто подошла к концу стола, небрежно провела пальцами в перчатке по спинке кресла и, не оборачиваясь, сказала спокойно: — Ты уже слышал, что Артур Уизли, каким-то чудом, выжил. Люциус остановился рядом, опершись о стол рукой. — Да. И, насколько я понимаю, об этом узнали благодаря Поттеру? — Верно. Поттер видел всё это во сне. Не просто видел. Он был в теле Нагайны. Видел глазами Нагайны. Чувствовал то, что чувствовала она. Артура спасли только благодаря этому. Но дело не в том, что его спасли. Дело в том, как. Мы можем это использовать. Он медленно приподнял бровь, едва заметно. — Думаешь, между ним и Лордом есть связь? — Уверена. Что-то прорвалось, и теперь он — лазейка. Вход. Если Лорд подаст ему нужную картинку… скажем, смерть Сириуса, в Отделе Тайн… он примчится туда первым. И примчится в одиночку, зная его — максимум, кого он посвятит в это, это Грейнджер и Уизли. Всё. Он сделает глупость. А мы перехватим. Ты же знаешь, как работает хранилище пророчеств. Достать нужное может только тот, кому оно предназначено. Поттер и есть ключ. Люциус прищурился, оторвавшись от стола. — Он попытается связаться с Блэком. Через камин или ещё как. — Я возьму это на себя. — Беллатрикс слегка усмехнулась. — Поверь, Кикимер сделает всё, что я захочу. Он введёт Поттера в нужное настроение, скажет то, что нужно, и тот точно туда отправится, если будет верить, что его крестный в опасности. — А ты? — Постараюсь быть там. Но моё присутствие не должно быть раскрыто. Дамблдор всё ещё считает меня своей. Ему нужно сохранить эту иллюзию. — Она уселась, наконец, на край кресла, закинув ногу на ногу и наблюдая за Люциусом с ленивым интересом. — Передай Лорду, что Поттер сейчас занимается окклюменцией. Пытается защитить разум. Ясное дело, ничего у него не выйдет, но всё же это нужно учитывать. Люциус скрестил руки на груди, его взгляд стал холоднее. — Почему ты сама Лорду всё не передашь? Ты же всегда стремилась к нему напрямую. Она фыркнула, слегка склонив голову. — Не завидуй, павлин. Губы Люциуса сжались, он заметно напрягся. — Ты видишь Лорда здесь? — Беллатрикс сделала лёгкий жест рукой, будто указывая на пустой зал. — Вот и я не вижу. А Дамблдор отпустил меня сюда всего на пару дней. Официально — решить семейные вопросы. С Рабастаном. И с моим мужем. — Она скривилась, будто проглотила что-то горькое. — Надо вернуться, прежде чем этот старый идиот заподозрит, что я не только добродетельная преподавательница. Он считает, что я теперь вроде как Снейп. Работаю на него, но под прикрытием — здесь. Пригрел двух змей. Что меня, что Северуса. А нам это только на руку. — Ты никогда не доверяла Северусу, — медленно заметил Люциус. — Почему теперь вдруг в одном ряду? — Я ему и сейчас не доверяю. Но он делает, что нужно. Пока. А когда перестанет — этим займусь я. Люциус отвернулся, подошёл к шкафу у дальней стены, достал бутылку вина и два бокала. Наполнил один, протянул ей. — Если тебе нужно что-то, что можно слить Дамблдору… — Он помолчал. — Есть один слух. Пока слух. Но ты его перевари и сделай, что считаешь нужным. Амбридж собирается продвинуть поправку, которая даст ей больше полномочий по Хогвартсу. Вплоть до того, чтобы отстранять преподавателей без согласования с директором. Беллатрикс тихо рассмеялась и взяла бокал. — Вот уж кто вытащил счастливый билет. Эта розовая жаба и власть — это опасное сочетание. Дамблдор взбесится. — И вот тебе повод быть полезной. Предупреди его. Скажи, что узнала от кого-то в Министерстве. Например, от меня. Он тебе поверит, ведь он хочет верить. — Разумеется, хочет. Он без этого просто не смог бы спать. — Она отпила, поставила бокал. — Я передам. И добавлю пару слов, которые заставят его больше сомневаться в Амбридж, чем стоит. — Ещё кое-что. — Люциус подошёл ближе. — Не зарывайся с Кикимером. Он старый, но сообразительный. И Блэк всё ещё доверяет ему, несмотря на всё. Если он что-то заподозрит, мы можем потерять этот ход. — Я справлюсь. Я знаю, как с ним говорить. Он помнит меня и знает, кто я. И знает, кому служит этот дом, несмотря на всё, что себе воображает его нынешний хозяин. Люциус молча посмотрел на неё, будто хотел что-то сказать, но передумал. Он взял свой бокал, сделал глоток и отвернулся к окну. — Смотри не переиграй, Беллатрикс. — Это ты не переиграй, — сказала она, вставая. — Я не твоя проблема, Люциус. Я твоё преимущество. Пока я рядом, у тебя есть хоть какой-то контроль над ситуацией. Когда меня не будет — придётся справляться одному. А ты не очень-то силён в этом, как показывает практика. Он ничего не ответил. И она ушла, не оборачиваясь, направляясь по коридору к покоям Нарциссы. Каблуки чётко отбивали ритм по мраморному полу, и каждый шаг звучал в этой тишине как отточенное «нет». Взгляд был прямой, движения уверенные, будто бы она не только знала, куда идёт, но и владела всем, что лежит по пути. В воздухе ещё витал аромат сигарного дыма и старых пергаментов — отголосок разговора с Люциусом, осевший в её волосах. Она мысленно уже начинала формулировать, как лучше преподнести всё сестре, как обойти острые углы, которые неизбежно поднимутся — и тут кто-то резко схватил её за локоть и втащил в нишу между колоннами. Он. Конечно же он. Рудольфус. Постаревший, с небритым лицом, глаза воспалённые, будто пил или не спал несколько дней. Запах — смесь дешёвого рома, пота и какого-то едкого зелья, слишком приторного, чтобы быть лечебным. Он зажал её в углу, всем телом прижав к холодной стене, и с таким выражением лица, как будто сейчас укусит. Его руки сжали её запястья, дыхание било в лицо горячее, сырое. — Ты даже не представляешь, как я по тебе скучал, хоть ты и предала, — прорычал он, и его губы потянулись к её шее. Беллатрикс не издала ни звука, но её глаза резко потемнели. Не от страха, не от смущения. От ярости. От ледяного, разъедающего отвращения. Она резко вывернулась, словно кобра, оттолкнула его со всей силы. Рудольфус отшатнулся, но не успел и слова сказать, как она уже стояла с поднятой палочкой, руки не дрожали ни на миллиметр, взгляд горел холодным светом. — Круцио, — прошипела она, почти беззвучно, но в голосе было что-то такое, от чего сама магия будто затаила дыхание. Рудольфуса подбросило в воздух. Он закричал. Нет, не просто закричал — завыл, захлебнувшись в собственном крике, выгибаясь на полу, как если бы тело его перестало быть человеческим. Он бился, содрогался, выл, а Беллатрикс не отводила взгляда, её палочка будто приросла к ладони. Она даже не моргнула. Никаких слов, никакой пощады. Где-то вдалеке послышались торопливые шаги. Из-за поворота вылетел Люциус, за ним — Рабастан, и почти одновременно появилась Нарцисса, закутанная в лёгкий шёлк. — Белла! — крикнула сестра, в голосе которой прозвучал ужас, тревога и слабая попытка унять её. — Белла, хватит! Палочка в руке Беллатрикс дрогнула — на долю секунды. Она медленно опустила её, будто нехотя, будто отрываясь от чего-то, что приносило ей не боль, а облегчение. Грудь тяжело поднималась и опускалась, но не от усталости — от того знакомого ощущения в теле, когда мышцы налиты, как после боя, когда кровь звенит в висках, когда пальцы помнят, как держали власть. Рудольфус лежал на полу, захлёбываясь в собственных рыданиях и кашле, весь в слюне, соплях и слезах. Его руки дрожали, а глаза были затянуты мутной плёнкой ужаса. Беллатрикс сделала шаг к нему. И ещё один. Склонилась, почти коснувшись губами его уха. — Знаешь, я тут подумала… муж. Я хочу развестись. И вернуть себе свою фамилию. Рабастан вытаращил глаза, как если бы кто-то влепил ему по лицу ледяной водой. В воздухе повисло жужжание тишины, звенящее, как в камере пыток. Он шагнул вперёд, сжав кулаки. — Ты не можешь, — сказал он сдавленно. — Это магический контракт. Его нельзя разорвать. Ни одна из сторон не может. Беллатрикс выпрямилась, медленно, опасно. На лице застыла улыбка, слишком холодная, чтобы быть настоящей. Она повернула голову к нему, не отводя взгляда, и в её голосе прозвучал почти ленивый интерес: — А ты знаешь, кто может разрывать такие контракты, Рабас? Он ничего не ответил. — Лорд, — продолжила она. — А ещё… Дамблдор. Или Министерство. Я ведь вся такая исправившаяся. Профессор, уважаемая, принятая в Орден. И если я пойду туда и скажу, что не хочу ничего общего иметь с преступниками из Азкабана… Как думаешь, мне откажут? Рудольфус попытался сесть, застонал, снова рухнул. Рабастан побледнел, губы у него дрожали от злости. — Ты угрожаешь? — выдавил он. — Я ставлю условия. — Голос Беллатрикс был тихим. — А если вы оба думаете, что можете тянуть меня обратно в то, что давно умерло, то вы хуже, чем я о вас думала. Я не ваша. И не была. Меня отдали, чтобы укрепить линии крови, а не потому, что кто-то меня выбрал. И теперь я делаю выбор. Нарцисса стояла неподвижно, лицо у неё побелело, губы сжались. Она ничего не сказала. Только наблюдала, сжав руки в замок. Беллатрикс ещё раз посмотрела на Рудольфуса — тот полулежал, судорожно дыша, не поднимая глаз. Она повернулась и пошла прочь, как будто только что вышла из ванной, а не из сцены с пыточным проклятием. И в её походке не было ни капли раскаяния. — Ты серьёзно хочешь разорвать магический контракт и вернуть фамилию? — догнала её Нарцисса, почти не сбившись с шага. Она дышала ровно, но взгляд скользнул по сестре с тревогой. Беллатрикс не сбавила ходу, челюсть у неё сжалась, а глаза продолжали смотреть вперёд, будто бы коридор стал туннелем, ведущим к единственно важной цели. — А по мне разве видно, что я шучу? Нарцисса тяжело выдохнула. Шаг, ещё шаг, каблуки стучали почти синхронно. — Не то, чтобы я не рада, если ты хочешь снова стать Блэк, — проговорила она тише. — Просто это не так просто. Такие вещи… их не делают по щелчку. Не факт, что тебе одобрят разрыв. Это… — Поверь, — перебила Беллатрикс резко, но без ярости. — Я умею быть убедительной. Если я попрошу Дамблдора вернуть мне мою фамилию, он не откажет. Ему даже выгодно, чтобы я окончательно отреклась от «своего тёмного прошлого». Очередной символ его великой реформы. Превращение змеи в ручного вора. Она усмехнулась коротко, почти беззвучно. В этом смехе не было радости — только ледяное презрение. — И потом, я действительно не хочу больше иметь ничего общего с этими тварями. Руди попытался зажать меня в углу, как в подворотне. Как будто я какая-то тряпичная кукла, которую можно схватить и прижать к стене, как будто я вообще когда-то была его. Думаю, хотел трахнуть. По-другому это не назвать. Получил своё Круцио — и ещё легко отделался. Он и до Азкабана был отвратительным, но хотя бы не таким… липким. А сейчас он просто гниющая куча сломанного дерьма, которое всё ещё воображает себя мужем. Хотя я давно его им не считаю. Нарцисса на миг прикрыла глаза, лицо сделалось уставшим. Она не выглядела шокированной — скорее, утомлённой. — Всё же, Белла, ты могла бы просто сказать… могла бы не… — Цисси, — перебила она, остановившись и глядя на сестру в упор. — Ты хочешь, чтобы я сказала? Хорошо. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне. Я не хочу, чтобы он называл себя моим мужем. Я не хочу, чтобы он существовал в моём поле зрения. Я его ненавижу. Вот. Я это сказала. А теперь — можно я вернусь к более важным вещам? — Ладно, — мягко сказала Нарцисса. — Хорошо. Просто я не уверена, что это всё пройдет гладко. Даже если ты на его стороне. Даже если ты… умна, как всегда. — Он ведь слабый. А ты знаешь, что я делаю со слабыми, — обронила Беллатрикс, снова тронувшись с места. На несколько шагов воцарилась тишина, и только звук их каблуков гулко отдавался в камне. Нарцисса догнала её и, будто не желая продолжать прежнюю тему, осторожно сменила направление разговора. — Как прошёл разговор с Люциусом? — Продуктивно, — ответила Беллатрикс без особой интонации. — Думаю, пророчество будет у нас в ближайшее время. Он знает, что делать. Осталось только всё подготовить — подстраховать пару точек входа, проверить, кто будет на смене у охраны. Сама операция займёт не больше получаса. Если всё пойдёт по плану, даже без жертв. Нарцисса кивнула, но что-то в её лице дрогнуло. Не страх, не сомнение — просто усталость. Вечная, глубокая, как у человека, который слишком долго живёт в ожидании катастрофы. — Он всё ещё нервничает, — сказала она. — Он делает вид, что контролирует ситуацию, но ты знаешь его. Внутри он трещит по швам. Особенно когда дело касается Министерства. — Это не моя проблема, — отрезала Беллатрикс. — Если он не справляется, пусть отходит в сторону. Я не собираюсь тащить на себе чужую панику. — Но, пока ты рядом, — у него есть контроль. — Это не значит, что он может вечно на мне паразитировать. Я не его костыль. Я — рычаг. Захочу — поверну. Захочу — сломаю. Всё зависит от того, насколько он сам хочет остаться на плаву. Они свернули в узкий коридор, и свет от факелов замигал на стенах, отбрасывая на пол тени в полный рост. Беллатрикс замедлила шаг и вдруг остановилась, прижав ладонь к каменной колонне. — Ты ведь понимаешь, Цисси, — проговорила она негромко, — я больше не играю в роли. Всё, что я делаю — делаю для себя. И если я хочу снова стать Блэк — я стану. И если кто-то встанет у меня на пути, я снесу его. Будь то муж, брат его или кто угодно. Нарцисса не ответила сразу. Потом подняла взгляд и тихо сказала: — Я просто хочу, чтобы ты осталась живой. Настоящей. А не стала чем-то вроде него. Беллатрикс слегка усмехнулась, но лицо её при этом осталось неподвижным. Она оттолкнулась от колонны и снова пошла вперёд, в темноту коридора. — Я уже не что-то вроде него, Цисси. Я гораздо хуже. Только умею это прятать.

***

У Беллатрикс было ещё полдня до возвращения в Хогвартс, и она вполне могла бы использовать это время с пользой — отточить план проникновения в Отдел Тайн, просмотреть чертежи, расписания смен авроров, обдумать варианты маскировки. Но стоило ей открыть папку с картами Министерства, как строки начинали расплываться перед глазами, а внимание мгновенно ускользало. Мысли настойчиво возвращались к одной и той же теме, как будто в голове завелась назойливая муха. Грязнокровка. Грейнджер. Беллатрикс раздражённо щёлкнула пальцем по пергаменту, потом с силой захлопнула папку и откинулась в кресле. Она провела рукой по лбу, чувствуя, как под перчаткой кожа покрылась испариной — не от жары, конечно, просто от злости. На себя. На неё. На то, что это вообще стало проблемой. Она пробормотала сквозь зубы какую-то ругательную насмешку и встала, пройдясь по кабинету. В помещении было тихо, слишком тихо. Даже камин трещал лениво, будто в насмешку над её внутренним напряжением. Беллатрикс наливала себе огневиски, не глядя — рука сама потянулась к бутылке, и скоро в бокале колыхалась янтарная жидкость с тёмным отливом. Чили жгло язык, апельсин — небо, но всё это только сильнее подчёркивало, насколько в ней самой всё кипело. Она допила, не садясь, и налила ещё. Пыталась думать о маршрутах обхода охраны, об амулетах маскировки, но вместо схем в голове снова возник образ — взъерошенные волосы, упрямо сжатые губы, нахмуренные брови, как будто Грейнджер готовилась спорить ещё до того, как Беллатрикс что-то сказала. Упрямая, наглая, слишком умная для своего возраста — и при этом безнадёжно глупая, если верит, что всё между ними — просто тренировки. Беллатрикс скривилась. Она пользовалась этим — и пользовалась умело, без угрызений совести. Но другое дело, что реакция её собственной головы оказалась совсем не той, какую она ожидала. Это раздражало. Сбивало. Делало её слабее — а слабость она ненавидела даже в себе. Бокал стукнулся о край стола. Беллатрикс зашипела себе под нос, как змея, развернулась и снова пошла кругами по комнате. Мысли стали липкими, тягучими, будто облепили её мозг. Она вспоминала, как та в прошлом году ходила по коридорам, держа под руку этого болвана Крама. Как смотрела на него снизу вверх, как будто он и правда что-то знал о магии, кроме того, как летать на метле. У Беллатрикс в животе всё скручивалось от этой сцены. Она помнила, как Гермиона стояла рядом с Флёр, смеясь над какой-то глупостью, как та к ней склонялась, касаясь плечом. Как Грейнджер не отстранялась. Она сделала глоток прямо из бутылки и прижала холодное стекло к шее, будто пытаясь этим охладить злость, разлившуюся по телу. Не помогло. Перед глазами снова встала сцена из тренировок — тёмный зал, отблески заклятий, удары, пот, тяжелое дыхание. Грейнджер смотрела на неё всегда так — будто впитывала каждое движение. Беллатрикс держала её в пределах досягаемости, давая ровно столько, чтобы разжигать азарт, не давая выиграть. Она хотела, чтобы та росла — потому что видеть, как эта девчонка становится опасной, вызывало какое-то первобытное удовлетворение. И в то же время желание подмять, прижать, не отпустить. Беллатрикс выругалась. Поставила бутылку, снова села, но тут же встала. Прошлась к окну, но за ним был только тусклый сад Малфоев. Она не знала, где сейчас Грейнджер — может, сидит в библиотеке, может, спорит с Поттером, может, опять лезет в чужие дела, как всегда. Она пыталась представить, как та сидит за длинным столом в Большом зале, обводя глазами преподавателей и ищет её взгляд. На этом месте всё внутри у Беллатрикс подскакивало. Она злилась, что позволила себе быть замеченной. Что не убрала это чувство в самом начале, когда оно только появилось. Но, чёрт возьми, она уже не могла его игнорировать. Руки сжались в кулаки. Она снова зашипела себе под нос, как будто споря с самой собой, потом открыла верхний ящик и вытащила миниатюрную записную книжку в кожаном переплёте — ту самую, в которую записывала наблюдения, идеи, слабости коллег, тайные маршруты по Хогвартсу. Она открыла на свободной странице и аккуратно, будто вычерчивала боевую схему, написала: «Грейнджер. Сосредоточиться. Убрать эмоции. Никаких проявлений. Использовать — не больше». Затем прижала перо к виску, вглядываясь в эти слова. Ни одно не звучало правдиво. Она чувствовала, что уже зашла слишком далеко — даже если внешне всё ещё могла сохранять маску. И это злило её больше всего. Рука снова потянулась к бутылке, но Беллатрикс одёрнула себя. Хватит. Алкоголь не помогал — только разжигал внутри то, что и так уже полыхало. Она откинулась на спинку кресла, запрокинув голову и закрыв глаза, но образы не исчезали. Напротив — стали отчётливей, злее. Её собственная память подкидывала сцены, одну за другой, будто издевалась. Грязнокровка сидит за партой, спина прямая, рука двигается по пергаменту. Она что-то конспектирует, как всегда — быстрее всех, чётче всех, и в этот момент, как назло, рукав сдвигается. Беллатрикс не сразу замечает, что именно её цепляет. Просто на секунду спотыкается взгляд, и она, как хищник, чувствует в этом что-то чуждое. Подходит ближе, будто мимоходом. И тогда видит. Красные рубцы, тянущиеся по коже, словно вырезанные пером. Буквы — неровные, как будто их вбивали насильно. «Я должна уважать старших и Министерство магии». Слишком длинная фраза для наказания. Слишком подлая. Беллатрикс тогда даже не сразу поняла, что стиснула кулаки. Словно что-то в ней, до этого тихо пульсирующее в тени, резко вывернулось наружу и стало рваться. Её взгляд метнулся в сторону — и, если бы в тот момент Амбридж оказалась поблизости, Беллатрикс бы не раздумывала. Ни секунды. Не в присутствии учеников. Не из-за репутации. Не ради сохранения маски. Она бы кинула в неё проклятие, такое, от которого кожа слезает пластами. Потому что этого, вот этого, она допустить не могла. Никогда. Какого, в сущности, чёрта она позволила этой жабе распоряжаться детьми в её школе? Как допустила, чтобы Грейнджер, её… объект, оказался под этим отвратительным, вонючим, фальшивым сапожком власти? Разве она не знала, кто такая Амбридж? Разве не понимала, что эта женщина будет лизать ботинки любому министру, лишь бы остаться в кресле? Эта жабья розовая масса с жирными пальцами и мерзким смешком никогда не заслуживала власти. Она только жаждала её. Наслаждалась самой идеей подчинения, особенно когда могла делать это под видом закона. И Грейнджер. Опять она. Опять её лицо — усталое, упрямое, перекошенное от боли, но не сдающееся. Даже тогда, в том классе, когда Беллатрикс требовала показать руку, та пыталась упрямиться. Думала, что это — её дело. Что не стоит «жаловаться». Как будто жалоба — это слабость. Как будто боль — это что-то постыдное. Беллатрикс тогда едва не сорвалась — и на неё, и на себя. Потому что вся эта история напоминала ей, насколько легко всё может выйти из-под контроля, если она снова позволит себе… почувствовать. Она не хотела этого. Не хотела этой связи. Не просила её. Не искала. Но, чёрт побери, она случилась. Незаметно, исподтишка, как трещина в броне — крошечная вначале, едва уловимая. А теперь — зияющая, пугающая. И дело было не только в надписях. Не только в боли. А в том, что это — её девочка. Стоп. Она стиснула зубы. Нет. Не её. Никакая не её. Просто ученица. Просто переменная. Но в этом уравнении появилась пятая. Та, о которой никто не просил. Эмоция. Привязанность. Это — слабость. Это — угроза. Это могло разрушить всё. Она знала. И всё же… Проклятая девчонка. Слишком умная. Слишком цепкая. Слишком упрямая. Она не просто лезла под кожу — она там уже сидела. И вытаскивать её становилось с каждым днём сложнее. Беллатрикс резко поднялась, шагнула к окну, но за ним была всё та же пустота сада. Равнодушный свет солнца на серой дорожке. Никакого выхода. Она снова вытащила блокнот, открыла на той же странице. Грейнджер. Сосредоточиться. Убрать эмоции. Никаких проявлений. Использовать — не больше. Слово «использовать» теперь казалось ей фальшивым. Неуместным. Пустым. Оно не работало. Потому что она уже не «использовала». Она защищала. Крыла. Подставлялась. Рисковала. Сжав зубы, она нацарапала внизу страницы ещё одну строчку. «Амбридж — цель». Потом провела черту и написала: «За неё». Потом перечеркнула. Написала снова. «За неё». Её. Девчонку. Грязнокровку. Она ненавидела это слово, как никогда прежде. Потому что оно мешало думать. Мешало объяснить. Делало всё неправильным. Но даже это не меняло сути — потому что она уже думала. Уже чувствовала. Лестрейндж долго стояла перед блокнотом, потом медленно захлопнула его и с силой бросила обратно в ящик. Щелчок крышки был глухим, будто печать на признании, которое не подлежало отзыву. Она выпрямилась. Провела рукой по волосам, собрала их в тугой узел, как перед боем. Затем надела перчатки и направилась к камину. Зелёное пламя взметнулось вверх, отразившись в холодных глазах. — Три метлы, — тихо произнесла она, и огонь поглотил её, не оставив ни следа.

***

Беллатрикс ступила на каменные плиты с лёгким хрустом, отбросила капюшон и отряхнула с мантии пепел каминного перехода. Снег, налипший на каблуки, растаял сразу — внутри было тепло, и пахло привычным: подогретым элем, запечёнными грибами, тлеющими в очаге поленьями и щепоткой дешёвой магии, которой Розмерта пыталась приглушать сплетни в воздухе. Она кивнула хозяйке — не столько в знак приветствия, сколько как жест, освобождающий от необходимости что-то объяснять. Фляжка в её руке, наполовину опустошённая, покачнулась, когда Беллатрикс развернулась к двери и вышла обратно в вечернюю метель. Проклятые ограничения. Ни аппарировать напрямую в Хогвартс, ни даже обойти эти охранные чары без разрешения — не то время, чтобы спорить с древней магией. Снег сыпался густо, мгновенно лип ко всем открытым участкам тела, волосы прилипали к щекам, а мантия куталась вокруг ног, как змея, мешая шагать ровно. Она шла по тропинке, почти не замечая холода — огневиски медленно, но уверенно разливался теплом по груди, то ли размывая злость, то ли только придавая ей новое направление. Когда ворота Хогвартса сомкнулись за спиной, в голове уже начинало звенеть. Не резко, но достаточно, чтобы перестать разбирать шорохи по углам. И всё же она уверенно свернула к башне с классами, не сбавляя шаг. Надо было убедиться, что кабинет не тронули — последние дни она провела вдали, собирая информацию, пытаясь предугадать, что будет дальше. Побег Рудольфуса и Рабастана был как удар в затылок. Не неожиданность — скорей, то, чего давно ждали. Но сейчас… сейчас всё стало слишком острым. Ручка двери поддалась с лёгким щелчком, и Беллатрикс вошла внутрь, взъерошивая мокрые волосы, на которых уже собирались капли. Помещение было тёмным, только одна свеча дрожала на столе у окна, едва освещая тренировочную зону. Но именно этот тёплый, пляшущий свет выхватил из полумрака силуэт — тонкий, с напряжёнными плечами, короткими рывками швыряющий заклятие в старый манекен, окутанный дымом от недавнего удара. Беллатрикс остановилась, удивлённо щурясь. Понадобилось несколько секунд, чтобы голос обрёл плотность. — Грейнджер? Ты что тут забыла в такой час? Опять не спится? Гермиона резко вздрогнула, будто в неё кинули камень, и обернулась, палочка всё ещё в руке. Лицо было белым, как стены, а глаза — расширенными, будто она увидела привидение. — Профессор… — хрипло выдохнула она. — Вас не было… несколько дней. Я… Я видела в «Пророке»… сбежал ваш муж. И его брат. Я… Она замолчала, словно слова начали горчить на языке. Беллатрикс медленно прикрыла за собой дверь и прошла вперёд, тяжёлые каблуки гулко отдавались в стенах. Влажные волосы липли к шее, вода стекала за ворот, под мантией было жарко и тяжело, особенно сейчас, когда алкоголь начал действовать сильнее, чем она ожидала. — Ты думала, они придут за мной? — спросила она лениво, чуть наклонив голову. В голосе не было ни насмешки, ни укора. Только тонизирующая усталость — смесь горечи, раздражения и лёгкого, едва заметного тепла. Гермиона молчала, глаза метались, будто искали способ сбежать. Щёки залились румянцем, взгляд опустился в пол. Беллатрикс медленно подошла ближе. Она почти не думала. Алкоголь делал движения более прямыми, размывал внутренние барьеры, но не лишал контроля. Не до конца. Просто… снимал тормоза. Подойдя вплотную, она подняла руки, взяла Гермиону за плечи и резко, но не грубо притянула к себе. Девчонка едва не споткнулась от неожиданности. Разница в росте ощутилась мгновенно — Гермионина голова оказалась чуть ниже подбородка Беллатрикс. Та уткнулась лицом в её макушку, вдохнула запах. Она провела пальцами по влажным от пота кудрям, перебирая их, как будто проверяя, настоящие ли. И в этот момент ей стало всё равно, насколько это было допустимо. Гермиона застыла. Она не двигалась, даже дыхание будто задержала, замершая, будто птичка под когтем хищника. Только потом, с хриплым, почти удивлённым голосом, прошептала: — Вы пьяны? Беллатрикс фыркнула, продолжая перебирать волосы. — Есть немного, — лениво протянула она. — Не каждый день узнаёшь, что твой нежеланный супруг сбежал из Азкабана. Надеюсь, не ради меня. У него всегда был скверный вкус. Гермиона судорожно сглотнула. Её руки зависли в воздухе, потом неуверенно опустились. Она не оттолкнула. И не прижалась. Просто стояла, позволяя происходящему случиться, как будто сама не верила, что всё это — реальность. Беллатрикс наклонила голову, касаясь губами влажных волос. От них пахло грозой, ночным воздухом и чем-то сладковатым, неуловимо детским. Этим запахом пропах Хогвартс — смесь страха, знаний и юности. А под этим слоем, почти незаметно, скрывалось нечто иное. Желание. Нет, не так. Влечение к точке напряжения. К слабости. К моменту, когда всё держится на одном шаге от обрыва. — Ты часто здесь тренируешься ночью? — негромко спросила она, не отпуская. — Когда не могу спать, — ответила Гермиона чуть слышно. — Здесь тихо. И… я чувствую себя… сильнее. После тренировок с вами. Беллатрикс приподняла бровь, но не ответила. Вместо этого провела ладонью вдоль позвоночника, чуть касаясь ткани мантии. И почувствовала, как у Гермионы задрожали плечи. — И ты правда переживала? — спросила она уже почти шёпотом. — Из-за меня? Гермиона не ответила. Но её пальцы, дрожащие, осторожно сомкнулись на локтях Беллатрикс. Словно искали равновесие. Или просили не отпускать. В этот момент Беллатрикс поняла, что сейчас не думает ни о миссиях, ни об Азкабане, ни о войне. Ни даже о Грейнджер как переменной. Сейчас всё, что существовало, — это тонкое, почти невидимое напряжение между их телами. Влажная кожа. Виски в крови. Сердце, которое стучало слишком быстро. И девушка, чья лояльность могла стоить ей жизни — или стать её спасением. — Ладно, — выдохнула она и разжала руки. — Тебе стоит пойти спать. Завтра занятия. Гермиона смотрела на неё, как будто хотела сказать что-то важное. Но слова не приходили. Вместо них — только дыхание. Тёплое, сбивчивое, слишком близко. Беллатрикс повернулась, шагнула к двери, провела пальцами по виску, словно стирая остатки этого вечера. — И, Грейнджер, — бросила она через плечо, — если ещё раз вздумаешь так на меня смотреть, в следующий раз я тебя поцелую. И исчезла в коридоре, оставив после себя только след от каблуков и запах огневиски. Она дошла до своих покоев чуть покачиваясь, но всё ещё держась на каблуках с той изящной упрямой грацией, с которой она выходила даже из дуэли. Дверь отворилась почти бесшумно, как и всегда — её личные защитные чары распознавали хозяйку ещё на подходе. Как только замок щёлкнул за спиной, она шумно выдохнула и прислонилась к двери, словно только сейчас позволила себе усталость. На стене вздохнул и зашевелился портрет — тётушка Вальбурга Блэк, как обычно строгая, с высоко поднятым подбородком. Женщина прищурилась и скрестила руки на груди, оглядывая племянницу с ног до головы. — Ты пьяна? Беллатрикс фыркнула, стягивая перчатки и бросая их на ближайшее кресло. — Да, и что с того? Почему все на это так реагируют, будто я в штаны наложила? — Может, потому что ты никогда не напиваешься в сопли, — медленно протянула Вальбурга, не отводя глаз. — А я и не в сопли, — отозвалась Беллатрикс и на ходу скинула мокрую мантию, оставаясь в платье и плюхаясь в кресло с тем самым хищным изяществом, с каким она обычно вскакивала на кафедру. — Видишь? Нос чистый. — Я фигурально, Белла. — А я буквально, тётушка, — протянула она и перекинула ногу через подлокотник, устраиваясь глубже. — Всё в порядке. Вальбурга слегка склонила голову, будто всматриваясь в тени под глазами племянницы, в их отрешённость и притворное спокойствие. — Что случилось, Белла? Та молча провела языком по пересохшим губам, потом медленно выдохнула, прикрывая глаза. — Я хочу развода с Лестрейнджем. И вернуть фамилию. На портрете повисла тишина, и даже колышущиеся занавеси у камина замерли, будто в ожидании. Вальбурга приподняла бровь, но, вопреки ожиданиям, не зашлась в нравоучениях. — О… Беллатрикс усмехнулась уголком рта, не открывая глаз. — Они сбежали. Из Азкабана. Лорд их вытащил. Я видела их. Отвратительные крысеныши, вечно шепчущие что-то на ухо, лижущие подошвы, врущие, что всё делают ради дела. Оба воняют страхом и мерзостью. Смотреть на них противно. Я не хочу больше носить эту фамилию. — Знаешь, я должна бы сказать тебе, что это неправильно, что решение семьи — это святое, и всё такое, — тихо сказала Вальбурга, качая головой, — но, если честно, я никогда не принимала выбора Сигнуса и Друэллы насчёт Рудольфуса. Он всегда казался мне… слабым. А слабость — это не то, что нужно Блэку. — Вот и я так думаю, — кивнула Беллатрикс, потянувшись к старому бокалу, но в нём оказалось только несколько капель. — Так что дерзай, детка? — изобразила она голос тётушки, снова улыбаясь. — Я буду только рада, если ты вернёшь себе фамилию Блэк, — сказала Вальбурга, чуть мягче. — Но, Белла… я уверена, что ты не из-за этого в таком состоянии. Беллатрикс на секунду замолчала, качнулась в кресле, разглядывая потолок. Фляжка опустела ещё на подходе к Хогвартсу, но алкоголь всё ещё пульсировал в висках. Всё тело ощущалось одновременно тяжёлым и каким-то чужим. Она пожала плечами, как будто отмахивалась от мухи. — Ну, я шла от Хогсмида в метель, проклинала антиаппарационные чары и вообще пила огневиски. Это просто чтобы согреться. — Ты могла наложить согревающие чары, — напомнила Вальбурга с лёгким укором. — Это скучно, — буркнула Беллатрикс и зевнула, потянувшись. — Где в этом изящество? — Ты что-то скрываешь. — Ничего, тётя. — Она снова прикрыла глаза, откинулась назад, растворяясь в тепле камина. — Ничего не скрываю. И вообще… надо бы спать. Вальбурга наблюдала за ней ещё несколько секунд, потом снова приосанилась на портрете, будто решив не лезть дальше. Но взгляд её остался внимательным, чуть обеспокоенным, с тем напряжением, какое бывало только у тех, кто знал: если Беллатрикс говорит «всё в порядке», значит, она либо только что кого-то убила, либо собирается. Беллатрикс между тем глубже вжалась в кресло, позволив телу расслабиться. Пространство наконец перестало вращаться. Но в голове — нет. Там, за зрачками, упрямо жила девчонка с вечно нахмуренными бровями и глазами, в которых было слишком много понимания и слишком мало страха.

***

Время после той ночи пошло иначе — будто шаги по лестнице, ведущей вниз. Беллатрикс не сбивалась, не оступалась, не оглядывалась. Но и не забывала. Как бы ни хотелось. Она старалась избегать Грейнджер так, как избегают слабого места в броне — не из страха, а из прагматизма. Это была всего лишь минутная слабость. Минутная и пьяная. Глупость, вызванная огневиски и мрачной метелью, которая к утру покрыла даже башни Хогвартса. И всё же… Беллатрикс не верила во «всего лишь». Свою природу она знала слишком хорошо. Знала, что если подпускает кого-то к телу, не в рамках игры, не для пользы, а потому что хочется, то потом не отпускает. Никогда. А Грейнджер была грязнокровкой. Самой упрямой, несносной, невыносимо способной грязнокровкой, с которой ничего не могло и не должно было быть. Она убедила себя, что игнорировать — безопаснее. Грейнджер пыталась поговорить, дважды — в библиотеке, потом в коридоре возле лестничного пролёта Западной башни. Беллатрикс отвечала сухо, что занята. Грейнджер, по всей видимости, решила, что профессор на неё обиделась. Или, что было даже глупее, — стыдится своего поведения. Но Беллатрикс не знала стыда. Знала уязвимость, да. И знала, что сама близость — даже не телесная, а просто эмоциональная — могла стать слабостью. А слабости недопустимы. Особенно с ней. Тем временем занятия шли своим чередом. Амбридж всё плотнее оккупировала Хогвартс, и Беллатрикс, видимо, единственная в преподавательском составе, кого она сторонилась. То ли чувствовала опасность, то ли просто брезговала. Последнее Беллатрикс даже льстило. Зато Дамблдор, получив её запрос на развод с Лестрейнджем, искренне удивился — но не возражал. — Ты уверена, Беллатрикс? — спросил он мягко, с тем самым взглядом, в котором было больше понимания, чем осуждения. — На сто процентов, — коротко отрезала она, стоя перед его столом в излюбленном чёрном платье с корсетом. — Магический контракт мне больше не нужен. Они… сбежали. Лорд их вытащил, и я не намерена делить с ними фамилию. Ни по крови, ни по документам. Дамблдор кивнул, будто ожидая продолжения. — Он ничего не заподозрит? — уточнил он чуть тише, глядя в глаза. — Лорду нет дела до браков, — ответила она, и это было правдой. — Ему важны лояльность, результат и структура. Всё остальное — пыль. А фамилию я, с вашего позволения, хочу вернуть свою. — Разумное решение, — сказал Дамблдор и, помедлив, добавил: — Я поговорю с Боттомли. Он один из немногих, кто в Министерстве может снять магическое закрепление без скандала. Официально — по твоей инициативе, без стороннего давления. Она кивнула и вышла. Всё было по плану. Чисто. Рационально. А потом был вечер, который она провела в пустой преподавательской гостиной. Отложила в сторону пергаменты, проигнорировала письма от Снейпа, проигнорировала даже портрет Вальбурги, которая пыталась влезть с очередной фразой о статусе Блэков. Просто сидела, крутя в пальцах пуговицу от перчатки, чувствуя, как под ногтями зудит раздражение. Не конкретное, а расплывчатое и нерешённое. Грейнджер не давала о себе забыть. Ни одним открытым действием — наоборот, стала избегать профессорских этажей. Но Беллатрикс знала эти взгляды. Эти косые, будто случайные. Отражение в стекле, задержавшееся слишком долго. Запах чернил, слишком остро знакомый. Голову бы дала на отсечение, что девчонка снова копалась в той руне, которую она бросила ей между строк в прошлом месяце. И знала, что тренировки в Выручай-комнате не прекратились, несмотря на слежку Амбридж и новые декреты. Поттер вёл их. Грейнджер — строила. Организовывала, учила, анализировала. Всё, как всегда. Но она не понимала главного: Беллатрикс позволяла им это. И когда нужно было — закрывала глаза. Задерживалась на пять минут дольше, проходя мимо коридора. Меняла расписание обходов. Ни Поттер, ни Уизли, ни кто-либо ещё — никто из них этого не замечал. А Грейнджер — замечала. Потому и пыталась говорить. Потому и тянулась. Но Беллатрикс не отвечала. Ни взглядом, ни словом. Только внутренне становилась жёстче. Холоднее. Закрывала замки внутри себя, словно в проклятом особняке, где за каждой дверью — возможное «если бы». Она не могла позволить себе ошибку. Ни сейчас. Ни с ней. И всё же в ту ночь, когда коридоры были пусты, и даже Пивз куда-то запропастился, Беллатрикс остановилась у картины напротив библиотеки. На мгновение. Всего лишь. Там, на лавке, свернувшись клубком, сидела Грейнджер. В учебной мантии. Без перчаток. Щёки подёрнуты красным от ночного холода. И книга — не школьная, не из тех, что лежат в читальном зале, а из запретного крыла, с серебряной застёжкой и пыльным корешком, на котором, если присмотреться, можно было различить родовую метку древнего дома. Беллатрикс стояла в тени, неподвижная, как тень от колонны. Молча. И только потом, через несколько секунд, когда девчонка подняла глаза и встретила её взгляд, она отвернулась и пошла прочь. Медленно. Не спеша. Не потому, что не хотела остаться, а потому что уже было поздно. Поздно для объяснений. Поздно для угроз. И, возможно, поздно для отказа. Вскоре наступило проклятое четырнадцатое февраля. Всё здание будто покрыли слоем сладкой пыльцы. Воздух отдавал розовым сахаром и чужой неловкостью. По углам лепетали бумажные амуры, наложенные заговором — один особенно наглый пытался было прицепить к подолу Беллатрикс бумажное сердечко. Она, не меняясь в лице, испепелила его одним беззвучным Инсендио. Амбридж устроила истерику на совете, что «даже взгляды на расстоянии меньше шести дюймов — уже повод для выговора», а Беллатрикс подавила зевок и с каким-то ленивым весельем отчиталась, что поймала двух слизеринцев, вцепившихся друг другу в волосы на глазах у целой группы учеников. Те в итоге отправились мыть туалеты, а Долорес довольно поджала губы, будто получила десерт. И всё же, несмотря на этот идиотский флёр праздника, Беллатрикс нашла на своём столе в кабинете целую груду открыток. Почерк — разный, от аккуратного до откровенно нервного. Некоторые с подписью, некоторые — с кривыми завитками анонимности. Бумага — от тонкой пергаментной до какой-то мягкой, с запахом клубники. Беллатрикс долго стояла, рассматривая стопку, потом села, перелистала несколько, прищурилась и выбросила почти половину сразу. Оставшиеся пролистала медленно. В некоторых — стихи. В других — неловкие комплименты. Были даже две записки, где явно шла речь о фантазиях, которым не место ни в Хогвартсе, ни в здравом уме. Она открыла окно, дала снежинкам лечь поверх сердечек, небрежно бросила всё в ящик стола. Но осталась с тягучим чувством раздражения, которое всё никак не уходило. Потому что среди всех этих валентинок не было одной. Ни знакомого почерка. Ни даже намёка. Она не удивилась. Но всё равно почувствовала разочарование. Глупое, детское и, как назло, упорное. К вечеру она сорвалась. Натянула длинное пальто, высокие перчатки, зачаровала волосы, чтобы не пушились от ветра, и отправилась в «Три метлы». Скучный паб, шумный, но по крайней мере там не было Амбридж. И иногда — если повезёт — можно было найти кого-то подходящего. Разговорчивую вдову. Какую-нибудь проезжую ведьму, застрявшую в Хогсмиде из-за снега. Кого угодно, лишь бы отвлечься. Переключиться. Розмерта, заметив её, приосанилась, и голос её стал на полтона выше, чем обычно. — Беллатрикс, как всегда что-нибудь с перцем? — Сожги мне язык, Розмерта. Только без сахара. Она получила свой бокал, отошла к углу у окна, где обычно никто не сидел, и отхлебнула. Горло сжало сразу, огневиски был крепкий, с апельсином и щепоткой чили. Почти правильно. И тут дверь снова открылась. Сначала Беллатрикс не повернула голову, но привычка смотреть в зеркальные поверхности сделала своё: в стекле отразилось знакомое движение. Волосы, шарф, лицо, которое она могла бы узнать даже в толпе. Грейнджер. И не одна. За ней — Лавгуд и Рита Скитер. У Беллатрикс едва заметно дёрнулся угол губы. Сама Грейнджер выглядела сосредоточенной и хмурой. Она огляделась по сторонам, что-то сказала Полумне, и троица устроилась в дальнем углу за круглым столом. Беллатрикс не слышала их слов, но читала по губам. Тренировалась на этом, когда Снейп не замечал. В какой-то момент она различила имя «Гарри». Потом — слово «интервью». Потом — «анимаг». Беллатрикс чуть приподняла бровь, заинтересованно склонив голову. А когда Рита Скитер, поначалу важничавшая и хлопающая своими нелепыми ресницами, побледнела и попыталась привстать, Грейнджер села ровнее, сжала пергамент и наклонилась вперёд, что-то говоря ей почти в лицо. Без крика и театра, но Беллатрикс видела — Рита стушевалась. Скривилась. А потом с видом оскорблённого клопа начала что-то лихорадочно записывать. Беллатрикс сделала глоток и чуть хрипло усмехнулась в бокал. Всё-таки характер. Не просто зубрила. И, пожалуй, если бы кто-то спросил её сейчас, кого из всех в Хогвартсе она больше всего уважала, то пришлось бы признать — именно Грейнджер. Даже если… даже если всё остальное было бредом. Даже если желание схватить её за запястье и вытянуть из этой дурацкой сцены всё ещё шевелилось под рёбрами. Это уже были её проблемы. Тем временем за столиком к ним присоединился Поттер. Щёки у него были красные, словно он только что вбежал внутрь с улицы, а волосы — вечно спутанные. Он с минуту слушал, потом покосился на Риту, нахмурился. Что-то ответил — и та достала пергамент, начала писать. Беллатрикс перевела взгляд на Гермиону, и в этот момент та посмотрела вверх. Совсем не туда, где сидела Беллатрикс. Но взгляд проскользнул мимо, коснулся зеркала, и этого хватило. В один короткий миг глаза встретились. Грейнджер не вздрогнула. Только чуть прищурилась, словно уточняя, не показалось ли. Потом отвела взгляд, снова сосредоточившись на записи. Беллатрикс осталась сидеть, потягивая виски. Никуда не спешила. Ждала, пока Рита закончит. Ждала, сама не зная чего. Мадам Розмерта попыталась было заговорить с ней — что-то про то, как отвратительно слащаво всё в этом году оформили, как будто Хогсмид захлестнул приступ безвкусицы. Беллатрикс кивнула в ответ и даже изобразила вежливую полуулыбку, но взгляд у неё оставался стеклянным, а пальцы сжимали бокал крепче, чем нужно было. Розмерта, благо, уловила настроение и быстро отступила, оставив её в покое, и паб понемногу опять наполнился чужими голосами и шорохами. Беллатрикс сидела долго. Слишком долго, как не человек, у которого «много дел», как она говорила всем и себе самой. Напиток был уже тёплым, а лёд — растаявшим. Она вертела бокал в пальцах, смотрела, как искривляется свет в стекле, стараясь не думать. Не смотреть снова на зеркало. Не пытаться услышать, как Грейнджер ставит ударения в словах, когда говорит что-то Поттеру. Не следить взглядом за каждым движением этих рук, которые — чёрт бы их побрал — она слишком хорошо запомнила. Она не заметила, сколько прошло времени. Просто в какой-то момент стул напротив скрипнул, и напротив неё, без приглашения, появилась грязнокровка. Она села как всегда — уверенно и спокойно. Пальто у неё было расстёгнуто, шарф небрежно сдвинут, щёки немного порозовели от мороза. — Грейнджер, — сказала Беллатрикс, не глядя на неё прямо. — Внеурочное время. — Знаю, — кивнула Гермиона. — Но разве я не могу просто сесть и поболтать? — О чём? — Беллатрикс сделала глоток, не торопясь. — Только не начинай испытывать моё терпение подростковой романтикой. Мне её хватает вокруг с головой — и без твоих попыток лезть с разговорами под музыку из бумажных амуров. Гермиона некоторое время молчала, внимательно наблюдая за ней. Взгляд у неё был спокойный, не вызывающий, и всё же в нём читалась настойчивость. Та самая, с которой она в третий раз переписывала эссе по Трансфигурации. — Почему мы прекратили тренировки, профессор? — спросила она просто, почти буднично. — Что случилось? Беллатрикс закатила глаза и чуть откинулась в кресле. Губы скривились в усталой усмешке. — Много дел, Грейнджер. Я, на всякий случай, всё ещё профессор, а не твой персональный тренер по дуэлям. — Раньше вам это не мешало, — спокойно ответила Гермиона. — Это из-за побега вашего мужа? Беллатрикс резко выдохнула, поставила бокал на стол чуть громче, чем нужно. — Тебя это не касается. — Просто после этого вы стали… иначе себя вести, — сказала Гермиона, не повышая голоса. — Отдалились. Избегаете. Даже в классе не задаёте вопросов. Только ставите оценки без привычных комментариев. Беллатрикс нахмурилась и, наконец, посмотрела на неё прямо. Медленно, почти лениво. — Слушай. Я уже натаскала тебя до состояния, в котором ты уделаешь любого из своих сокурсников. Хочешь дальше? Продолжай сама. У тебя с этим нет проблем. Гермиона не ответила. Вместо этого она сунула руку в сумку, вытащила из неё что-то аккуратно сложенное и положила на стол. Перчатки. Тот самый подарок, который Беллатрикс вручила ей на Рождество. Дуэльные, из чёрной драконьей кожи, плотные, идеально подогнанные по руке. У Гермионы тогда даже голос задрожал и язык заплетался, когда она их приняла. Сейчас же она просто положила их на стол и сказала тихо: — Вы сказали надеть их на следующую тренировку. Но её так и не было. Беллатрикс молча смотрела на перчатки. Она не двигалась. Не брала их обратно. Лишь опустила взгляд на стол, будто надеялась, что предмет исчезнет сам собой. — Ты не должна быть здесь, — наконец сказала она. — У тебя есть друзья. Есть Отряд, который я покрываю. У тебя даже есть Поттер, чтобы тренироваться. Так зачем ты пришла? Гермиона немного наклонилась вперёд, опёрлась локтями на стол. — Потому что это было полезно, — спокойно сказала Гермиона. — И вы были честны. Без снисхождения и пустых разговоров. Это редкость. Беллатрикс слегка склонила голову, разглядывая её с тем же выражением, с каким смотрела на особо упрямого студента, упорно пытающегося наложить проклятие через защиту. — Ты серьёзно сейчас пытаешься меня убедить, что всё это из-за честности? — протянула она, почти лениво. — Не слишком взрослая причина для пятнадцатилетней девочки? — Мне шестнадцать, даже семнадцать с учётом Маховика, — отрезала Гермиона. — И я не пыталась вас в чём-то убедить. Я просто задала вопрос. Беллатрикс фыркнула и сделала глоток. Виски обжёг горло, и это было хорошо. Лучше, чем думать о том, почему она до сих пор сидит здесь. — Мы прекратили, потому что я решила, что с тебя достаточно, — сказала она спокойно. — Уровень есть. Дальше ты справишься сама. — Это глупо, — не повышая голоса, отозвалась Гермиона. — Если бы всё можно было довести до определённого уровня и отпустить, вы бы не сидели здесь и не пили в одиночестве. Беллатрикс замерла. Не потому, что это было обидно, а потому что было близко. Слишком близко для разговора, который должен был быть обычной перебранкой между преподавателем и ученицей. — На опасную дорожку выходишь, Грейнджер, — тихо сказала она. — Слишком настойчиво лезешь туда, куда не зовут. — А вы слишком легко отступаете, — спокойно ответила Гермиона. — И всё время делаете вид, что вам наплевать. Только не похоже, что это правда. На миг между ними повисло напряжение. Не враждебное. Но густое. Слишком прямое, чтобы его было легко проигнорировать. Беллатрикс чуть качнула бокалом, глядя, как виски касается стекла. — Северный зал, следующая суббота, девять вечера, — сказала она, не глядя. — Возьми перчатки и не рассчитывай на поблажки. Посмотрим, не забыла ли ты того, чему я тебя научила. Гермиона кивнула, но не улыбнулась и даже не бросила фразу на прощание. Просто взяла перчатки, встала и ушла, оставив после себя только запах холодного воздуха и чуть скомканную салфетку на краю стола. Беллатрикс долго смотрела вслед. А потом наконец допила свой бокал.