Пятая переменная

«…у неё слишком острый взгляд для своего возраста. Она не отводит взгляда первой — почти никогда. Даже когда знает, что должна. Это раздражает. Это… сбивает. Я чувствую, как она вытягивает из меня реакцию — не слова, не жесты, а то, что я обычно прячу глубже. И это не вопрос силы. Это вопрос структуры. Она выстроена не по-нашему, но и не по-мягкому. Не как слизеринцы — с хитростью, не как когтевранцы — с расчетом. Там, внутри, что-то совершенно другое. Жёсткое и прямое. И будто бы не боится… или хуже — всё понимает. Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер.

Гр…

Нет.

Грязнокровка.

Грязнокровка.

ГРЯЗНОКРОВКА».

— Из заметок профессора Лестрейндж, 14 февраля, поздно вечером.

В понедельник утро выдалось странно оживлённым — слишком оживлённым для типичного начала недели в Хогвартсе, особенно в середине февраля, когда слякоть, учебные задания и длинные унылые вечера начинают сводить с ума даже самых стойких. Гермиона заметила это уже в Большом зале: гриффиндорский стол гудел, как улей, и когда она села рядом с Гарри, тот поднял на неё глаза с каким-то странным блеском. — Они узнали, — прошептал он ей на ухо. — Я не понимаю, как, но половина факультета знает, что будет интервью. — Ты им сказал? — нахмурилась она, уже наливая себе тыквенного сока. — Конечно, нет. Я думал, ты сказала. — Я? С чего бы? — Она машинально понизила тон, боясь, что они слишком громко говорят. — Я только с Луной это обсуждала. Она же источник, это логично. Гарри вздохнул. — Ну, теперь это неважно. Они все на моей стороне. Даже Лаванда кивнула мне за столом. ЛАВАНДА. Я был уверен, что она считает меня клинически сумасшедшим с третьего курса. Гермиона слабо улыбнулась и сделала вид, что радуется, хотя внутри всё было занято другим — точнее, кем-то другим. Мысль о том, что уже через пять дней, в субботу вечером, она снова окажется один на один с Лестрейндж, свербела в голове, как раздражающая песчинка, которую никак не вытряхнуть. Её фраза… та, пьяная, брошенная почти лениво, но так, будто в ответ на что-то не случившееся: «если ещё раз вздумаешь так на меня смотреть, в следующий раз я тебя поцелую» — крутилась в памяти уже который день подряд. Гермиона пыталась вытолкнуть это из головы, заставить себя думать о чём угодно: о «Придире», о Забастовочных завтраках Фреда и Джорджа, о провальной квиддичной тренировке, на которой Рон пропустил больше мячей, чем за всю осень. Но ничего не помогало. — Гермиона? — окликнул Гарри, качнув локтем. — Ты точно здесь? — А? Да. Прости. Просто задумалась. — Ты всегда думаешь, — фыркнул Рон с другой стороны. — Тебе бы турнир мыслей устроить. Победитель, конечно, будет известен заранее. — А тебе — тренировки как не пропускать мячи, — парировала она, не глядя, и Рон с досадой надулся. После завтрака она быстро свернула к библиотеке, но не ради книг. Просто нужно было пространство. Холод, полки, отсутствие лишних голосов. Ей даже не хотелось писать эссе по Трансфигурации, которое МакГонагалл выдала в наказание за срыв урока. Всё казалось серым и размытым, пока не всплывало в голове снова: «в следующий раз — поцелую». Серьёзно? Это был просто пьяный выпад? Или угроза? Или… предупреждение? — Ты выглядишь так, будто сама себя заколдовала, — тихо сказала Полумна, появившись из-за соседнего стеллажа с книгой про нетопырей. — Я в порядке. — Конечно. Просто у тебя лицо как у человека, который задал слишком много вопросов и получил один очень неправильный ответ. — Это метафора? — с тоской уточнила Гермиона. — Это наблюдение, — сказала Луна и ушла обратно. В среду прошло собрание Отряда Дамблдора, и Гермиона с удивлением поняла, что за всё занятие не произнесла ни одного комментария о технике заклинаний. Даже Гарри отметил, что она сегодня слишком молчаливая, а после попытался незаметно подкинуть ей шоколадную лягушку. Она поблагодарила, но съела её только на лестнице, одна, возле портрета с фламандским рыцарем. К субботе всё дошло до того, что Гермиона забыла подготовить домашнее задание по Истории магии — и это стало окончательной точкой. Ей не было так плохо даже после ссоры с Роном на третьем курсе. Она пыталась понять, что её так выбивает из колеи: воспоминание о дуэли? ощущение силы? или то, как профессор иногда смотрела — будто знала что-то большее, будто уже получила ответ, даже не задав вопрос? Матч в субботу шёл на удивление напряжённо. Команда Пуффендуя играла хорошо, Рон — ужасно, Джинни — вдохновенно, но Гермиона видела поле как будто сквозь туман. Она даже не услышала крика победы, когда Джинни поймала снитч. Только хлопок по плечу от Ли Джордана и чей-то смятый плакат с кричалкой разбудили её. — Ты что, заболела? — спросил Гарри, когда они выходили со стадиона. — Даже не подбодрила никого. Где твоя гриффиндорская гордость? — Она где-то между эссе по Трансфигурации и тем, что я не выспалась, — отрезала Гермиона и ускорила шаг. Весь остаток дня прошёл в каком-то подвешенном состоянии. Пергамент с домашними заданиями оставался нетронутым, Рон и Гарри спорили из-за волшебных шахмат, а она, сидя в кресле в общем зале, просто перелистывала страницы книги, даже не пытаясь вникнуть в смысл. Единственное, что держалось в голове — это перчатки. Чёрные, из драконьей кожи. Подарок. Комментарий. Намёк. Вызов? Когда часы пробили половину девятого, она поднялась наверх, переоделась, сложила всё в сумку, проверила палочку, поправила мантию. Потом снова проверила. Дважды. Только когда оставалось десять минут, спустилась и прошла сквозь почти пустые коридоры. Северный зал был далеко. Но она знала путь. Запомнила. Уж это она умела. И только одна мысль не уходила: а что, если она и правда поцелует? Гермиона выдохнула — не нервно, не облегчённо, просто чтобы сбросить всё, что подступило к горлу. Воздух в коридоре был прохладный, пах камнем и чернилами, которым пропитывались стены замка к концу дня. Она дошла до Северного зала без остановок, с чётким шагом, как будто если бы она позволила себе замешкаться — остановилась бы совсем. Зал был пуст. Привычная темнота, только пара факелов тлела у стен. Ровно девять ноль-ноль, как договаривались. Гермиона стояла у входа несколько секунд, потом подошла ближе к центру, разложила вещи, надела перчатки. Кожа на ощупь оказалась толще, чем ожидалось, и плотнее облегала ладони. Несколько раз взяла и положила палочку — и в каждой попытке ощущала, как плотно та сидит в ладони, как почти сливается с пальцами. Пот больше не мешал — теперь было понятно, почему профессор никогда не снимала свой аксессуар даже на теории. Это было удобно. И защищало. И… дисциплинировало. Она начала разминаться — медленно, в одиночку, делая привычные шаги, выверяя центр тяжести, меняя стойки. Пробовала движения с палочкой, отрабатывая круговые взмахи, прямые — всё, чему учила Лестрейндж. Прошло пять минут. Потом десять. Ничего. Ни шагов, ни скрипа двери, ни шороха мантии. Гермиона остановилась, прислушалась, повернулась к двери. Пусто. Промелькнула мысль, что, может быть, профессор просто опаздывает. Такое уже бывало. Но когда миновало пятнадцать минут, а затем и почти двадцать, она почувствовала, как внутри начинает расползаться раздражение. Оно скреблось где-то под рёбрами и давило под грудной клеткой. «Она могла забыть. Или… передумала». Эта мысль пришла неожиданно — и вызвала в ней резкое, едкое чувство. Будто кто-то толкнул её плечом, но не извинился. Что-то внутри обрушилось. Разочарование оказалось неожиданно сильным. И тем глупее она ощущала себя — стоя здесь в одиночку, в перчатках, с палочкой наготове, будто щенок, которого забыли на тренировке. Она продолжала ходить кругами, уже не разминалась, просто держалась в движении, пытаясь унять раздражение и обиду. Периодически вскидывала руку, отрабатывая захват, иногда наугад выкрикивала — Экспеллиармус, Протего, Ступефай — больше, чтобы не чувствовать, как губы сжимаются от напряжения. Когда дверь наконец отворилась, стрелка часов показывала девять двадцать два. Беллатрикс вошла медленно, почти лениво, как будто возвращалась домой после прогулки, и оглядела зал с таким видом, будто здесь никого не должно было быть. — Вы опоздали на двадцать две минуты, — сказала Гермиона, выпрямляясь. Лестрейндж взглянула на неё так, будто впервые увидела. Провела взглядом — от перчаток до линии плеч, до лица, и уголок губ чуть заметно дёрнулся. — Я сказала, что ты должна быть здесь в девять, — проговорила она, небрежно покручивая палочку в пальцах. — Не я. Я пришла, когда посчитала нужным. То, что ты осталась — это твой выбор. Гермиона ощутила, как у неё дернулся глаз. От злости, унижения и бессилия. — Значит, вы не передумали, просто решили проверить, стану ли ждать? Лестрейндж чуть склонила голову, не отвечая, и принялась ходить по залу. — Твои ожидания — это твои ожидания, Грейнджер. Выражать за них претензии странно. Гермиона резко вскинула палочку. — Меньше слов, профессор. Давайте драться. Лестрейндж остановилась и медленно повернулась к ней, всё так же вращая палочку в пальцах, словно размышляла, стоит ли тратить на это вечер. — Без разминки? — спросила лениво. — Смело. — Мне хватило двадцати двух минут, чтобы разогреться, — процедила Гермиона, стиснув зубы. — Ну хорошо, — кивнула Беллатрикс, и палочка легла ровно в руке. — Только не жалуйся потом. Она не нападала первой. Гермиона знала, что так и будет, и не стала ждать. Взмах — Экспеллиармус. Лестрейндж отклонилась, заклинание вспыхнуло в воздухе и ударилось в каменную кладку. Ответный Редукто почти не прозвучал — Лестрейндж работала без выкриков, экономя каждое движение. Гермиона атаковала снова, на этот раз — Импедимента, затем ещё — и ещё, не давая профессору времени. Но Лестрейндж не казалась особенно взволнованной. Первые минуты она отражала заклинания с лёгкой иронией, почти лениво. Пару раз даже зевнула, будто всерьёз её это не занимало. Но Гермиона не останавливалась. Она двигалась быстро, с напором, с азартом. Гнев давал ей энергию — и, что пугало, холодную сосредоточенность. Беллатрикс отбила Редукто, потом Конфундус, отпрыгнула в сторону, и на мгновение на её лице появилось лёгкое удивление. Не восторг. Но… внимание. — Ты решила, что, если злишься, станешь сильнее? — Не знаю, — бросила Гермиона. — Но мне точно стало проще. Лестрейндж усмехнулась. — Это видно. Они продолжали — теперь уже по-настоящему. Гермиона чувствовала, как каждая мышца работает слаженно, как тело двигается быстро, будто само. Лестрейндж больше не стояла на месте — начала смещаться, сокращать расстояние, менять темп. Гермиона следовала, угадывая и предвосхищая. В какой-то момент заклинание едва не задело её плечо, но она успела пригнуться, уйдя назад, перекатом. Поднялась, задыхаясь, но с горящими глазами. Лестрейндж замерла напротив, чуть опустив палочку. — Ты интересно злишься, Грейнджер. Это, пожалуй, даже забавно. — Просто продолжайте, — ответила Гермиона. Она уже не чувствовала усталости. Тело было мокрым от пота, волосы прилипали к вискам, в груди колотилось сердце, но дыхание она контролировала, будто это и было её основное заклинание. Она двигалась точно, резко, как будто от каждого движения зависела не оценка на уроке, а что-то куда более важное — и в какой-то степени так оно и было. Беллатрикс больше не бросалась лёгкими выпадами, не отпускала язвительных комментариев, не смотрела на неё с насмешкой. Гермиона не заметила, в какой момент Лестрейндж перестала играть, но теперь это была настоящая дуэль. Она не думала о стратегии, не рассчитывала траектории — всё происходило инстинктивно. Она прыгнула в сторону, успела отразить Конфундус, отбила Тарантеллегру, и тут же — контратака. — Редукто! — выдохнула она, не дожидаясь, когда пыль от предыдущего взрыва уляжется. Заклинание ушло вбок, не попало, но заставило Беллатрикс сместиться. И этого оказалось достаточно, чтобы добавить ещё один удар, и ещё — вплоть до того, что Лестрейндж впервые за вечер оказалась в явной защите. Гермиона ощущала, как руки пульсируют от напряжения, как сердце грохочет в ушах, но внутри было яркое, упрямое, злое спокойствие. Она думала о том, как Амбридж поставила Хагрида на испытательный срок, как эта жаба в розовом с ехидным «кхе-кхе» строит своё новое Министерство из страха, боли и чистокровного высокомерия. Её злило, что никто, кроме них — детей, подростков, школьников — не сопротивляется. Её бесило, что у взрослых только оправдания. Её рвало изнутри то, что профессор Лестрейндж, человек, который мог бы сжечь пол-Министерства за один вечер, просто смотрит на неё с этим своим выражением — будто играет. — Если вы собрались только смотреть, профессор, — бросила она, отпрыгнув в сторону и парируя рикошет заклинания, — может, я найду кого-то, кто будет сражаться по-настоящему. Беллатрикс не ответила сразу. На её лице что-то дёрнулось. Возможно, бровь. Возможно, угол губы. Но взгляд стал иным — ровным, прямым, тяжёлым. — Ты сейчас серьёзно? — сказала она тихо. — А вы как думаете? Пауза. Один удар сердца. Второй. И всё — началось. Теперь профессор больше не отвлекалась, не наблюдала — она действовала. Чётко и быстро. С напором, от которого даже взрослые дуэлянты падали на третьем обмене. Гермиона отбивалась, уклонялась и вплетала встречные. Она уже не думала, что победит, и даже не надеялась устоять — просто делала всё, что могла, чтобы не отступить ни на шаг. Заклинание едва не прорвало её щит. Резкий рёв — и стены за её спиной покрылись трещинами. Она выпрямилась, шагнула вперёд, стиснула зубы. Снова Импедимента, Инкарцеро, потом — редкий, сложный Депульсо через двойной взмах. Лестрейндж отбила всё, но теперь на её лице не было ни иронии, ни скуки. — Ты всё ещё злишься, — сказала она. — Проницательно. Гермиона резко шагнула вперёд, сократила дистанцию, палочка в перчатке держалась как влитая — заклинания уже рвались наружу почти сами. Она даже не почувствовала, как во время Экспеллиармуса вспышка попала ей в руку — только поняла, что палочка не вылетела. Материал перчаток будто вцепился или же прирос к древку. И она пошла дальше. Сразу — Диффиндо, намеренно не громко, а тихо. Смысл был не в уроне — в неожиданности. Беллатрикс отшатнулась, парировала. Но на лице теперь было недоумение. Удивление. И… интерес. По-настоящему. — А вы что, думали, что я всегда буду слушаться? — усмехнулась Гермиона, вытирая лоб. — Или что я просто примерная ученица? — Я думала, ты умная, — ответила Беллатрикс, ровно. — А ты сейчас бьёшь, как кто-то, кто хочет, чтобы ему надрали зад. — Может, я этого и жду. — Хочешь, чтобы я сделала тебе больно? — Нет, — сказала Гермиона и подняла палочку. — Хочу, чтобы вы почувствовали, каково это — драться с тем, кто вас не боится. Это был момент, после которого нельзя было вернуться. Лестрейндж перестала двигаться легко. Перестала играть. Она атаковала серьёзно, быстро, на опережение. Гермиона защищалась, сгибалась, перекатывалась, отбивала с отчаянной сосредоточенностью. Теперь всё стало по-настоящему опасно. Не как на тренировке и не как в клубе дуэлей. Она даже не была уверена, что профессор будет держаться в рамках. И всё равно не отступала. Даже когда сверкнуло особенно мощное Редукто и часть каменной арки над её головой осыпалась пылью, Гермиона лишь втянула воздух и продолжила. Нападала, выжидала, снова нападала. Она была зла. На Амбридж. На Министерство. На Волан-де-Морта. На всех взрослых, которые сдаются. На Хагрида, который молчит. На себя — за то, что даже сейчас, в этом бою, в этой злости, в этом бешеном темпе, она всё ещё чувствовала к профессору то, что чувствовать не следовало. Даже когда та ударила серьёзно, резко, в корпус, так, что Гермиону отбросило к стене и в ушах зазвенело, она не упала. Скрестила руки, подняла палочку и снова атаковала. И тогда Лестрейндж остановилась. Не бросила палочку, не поклонилась — просто встала, глядя на неё, будто увидела нечто, чего раньше не замечала. Долго не говорила ни слова, а потом произнесла: — А ты знаешь, что сейчас от меня ушли бы почти все? — Я не «все», — ответила Гермиона, тяжело дыша. — Да. Не все, — повторила Беллатрикс. — Пожалуй, действительно да. Правда, Гермиона знала, что на пределе. Боль разливалась от поясницы к ребрам, от ребер к затылку, каждый вдох будто вбивался внутрь раскалённым гвоздём, но она продолжала. Сердце стучало не столько от страха, сколько от ярости. И в этой ярости ей было всё равно, сколько ещё ударов она выдержит. Она билась, как загнанный волк, в котором осталась только воля и гнев. Голову мотнуло после очередного Депульсо, тело откатилось назад, она ударилась о колонну, и в этот момент почувствовала, как что-то в черепе неприятно хрустнуло, а потом потекло — горячо, вязко. В глазах потемнело, но пальцы всё ещё держали палочку. Перчатка вцепилась в дерево, будто намертво. Лестрейндж молчала. Она двигалась осторожнее, но не щадила. Следующее заклинание ударило в бок, и Гермиона согнулась, вдохнула резко, будто что-то оборвалось внутри. Она поняла, что сломала ребро или даже два. Шатаясь, она выпрямилась и подняла палочку. Не для защиты — для атаки. Лестрейндж приблизилась, взгляд её был сосредоточенным, ровным, почти холодным. — Всё, — сказала она тихо. — Я не буду продолжать. — Нет! — рявкнула Гермиона, сорвав голос. — Я не сдалась! Вы не имеете права останавливать дуэль, пока палочка в моей руке! Она шагнула вперёд, задыхаясь, мир вокруг плыл, ноги не держали. Она даже не помнила, какое заклинание выкрикнула. Оно было настолько слабым, что Лестрейндж без усилий отбила его и сделала ещё шаг. Гермиона отступила, пошатнулась, упёрлась в стену. И всё равно подняла руку. В теле не осталось сил, но желание продолжать было сильнее всего. — Хватит, — сказала Беллатрикс, подходя вплотную. Гермиона попыталась снова атаковать, но Лестрейндж перехватила её запястье, и палочка с глухим стуком выпала на камни. В следующий миг Гермиона оказалась у неё на груди — крепко прижатая, как будто та опасалась, что, если ослабит хватку, девчонка снова рванётся вперёд. Гермиона тяжело дышала, дрожала всем телом. От напряжения, от боли, от злости. В ушах стоял гул, рот пересох. Казалось, всё существо сконцентрировалось в одном упрямом «ещё». Но тело больше не слушалось. Её тошнило, а голова кружилась так, что она едва различала черты лица перед собой. Но одно она видела точно — это лицо было слишком близко. Холодное, напряжённое, но в глазах не было ни насмешки, ни победы. Только злость. И вовсе не яркая, нет. Глухая. Сдержанная. И тогда она разрыдалась, почти беззвучно. Просто из глаз хлынули слёзы, как будто прорвало плотину. Её трясло. Она вцепилась в платье профессора, прижалась лбом к её груди, сжимая ткань в кулаке, будто так можно было удержаться на ногах. — Уберите от меня эту жабу, — выдохнула она, почти нечленораздельно. — Я ненавижу её. Она уничтожает всё. А вы… вы… вы можете остановить это, но ничего не делаете. Беллатрикс не отстранилась и не толкнула. Она стояла, крепко удерживая Гермиону, и молчала. Потом чуть сжала её плечи и очень тихо произнесла: — Я не за этим тебя тренирую. — Тогда зачем? — Чтобы ты могла выжить, когда перестанешь надеяться, что кто-то другой это сделает за тебя. Гермиона слабо ударила кулаком по её плечу. Один раз. Потом второй. И ещё. Не из злобы — просто, потому что не знала, что делать с руками. Потому что всё внутри было слишком. Слишком больно. Слишком тяжело. Слишком поздно. Она не выдерживала. — Я не могу больше, — выдохнула она наконец. — Я… И затихла. Слёзы катились по щекам, в носу жгло, в груди давило, дышать было больно, и в затылке что-то адски пульсировало. Лестрейндж вздохнула. Она медленно опустила её на пол, чтобы не уронить, села на корточки рядом, взяла лицо Гермионы в перчатки и посмотрела прямо в глаза. — Ты закончила? — Нет, — шепнула Гермиона. — Я просто… мне больно. Но я не закончила. Беллатрикс кивнула несколько раз. — Значит, ты выживешь, — сказала она и провела ладонью по её лбу, отводя волосы. — Даже если кто-то вроде Амбридж будет сидеть на твоей шее, ты всё равно выживешь. Ты даже не представляешь, как мало таких. Гермиона не ответила. Она смотрела ей в лицо и вдруг поняла, что сейчас не чувствует страха. Боль — да. Тошнота — да. Злость — особенно. Но страха не было. Ни перед этой женщиной, ни перед тем, что она только что пережила, ни перед собой. И это пугало больше всего. Беллатрикс склонилась чуть ближе, медленно и точно, словно хотела разглядеть, насколько всё серьёзно. Провела пальцами по щеке Гермионы, вытирая влажную дорожку от слёз, и тихо, почти сухо сказала: — Ты сейчас потеряешь сознание или тебя стошнит. Сильно приложилась затылком. Гермиона с трудом моргнула, взгляд был расфокусирован, в ушах стоял гул, будто кто-то бил по барабанам изнутри. Она попыталась взять себя в руки, но слова вышли сипло, почти беззвучно: — Мне… мне надо к мадам Помфри. — Никто не знает о наших тренировках, Гермиона, — отозвалась Лестрейндж, и только по лёгкой заминке в тоне можно было понять, что она назвала её по имени. — Если я отведу тебя в больничное крыло, Амбридж об этом узнает. Почти наверняка. Гермиона чуть качнулась, снова попыталась оттолкнуться руками, но тело предательски обмякло. Она буквально сползала в её руках, и Беллатрикс чувствовала, как на перчатке становится всё больше липкой, тёплой влаги — кровь. Не дожидаясь, пока та упадёт, Лестрейндж одной рукой перехватила её за талию, другой вытащила палочку и устремила взгляд на затылок. Тонкий порез уходил вглубь к волосам, кровь стекала по шее. Аккуратно прижала кончик палочки к ране, прошептала: — Я не сильна в лечебных, — и едва ощутимо повела рукой. Свет был слабый, но кровь начала останавливаться, пульсация чуть сбавилась. Гермиона вздрогнула и слабо прошептала: — Надо же… не думала, что вы вообще хоть в чём-то не сильны. Лестрейндж не ответила. Её взгляд был сосредоточенным, на лице — ни раздражения, ни привычного холодного превосходства. Она чётко понимала: сама девчонка уже не встанет. Не то чтобы пойти куда-то, она даже двух шагов не сделает. И отпустить её в таком состоянии в гостиную Гриффиндора — это было бы не просто ошибкой. Это было бы безумием. А зелья… в Северном зале их не держали. Здесь не было ни отваров бодрости, ни регенерирующих, ни даже стандартной аптечки. Ничего. Только она и упрямый кусок грязнокровной храбрости, который теперь едва дышал у неё на руках. Она выдохнула. Один раз. Глубоко. И молча приняла решение. Преподавательские покои. Там хотя бы были зелья, а ещё огневиски. А ещё… портрет тёти Вальбурги вечно язвящий, навязчивый, но, возможно, сегодня полезный. Если успеть бросить на него что-то, чтобы та не разболталась раньше времени. В конце концов, тётя всегда была слишком наблюдательной и чересчур болтливой. И уж точно не промолчит, увидев в комнате полумёртвую грязнокровку. Лестрейндж даже представить могла её мерзкий голос: — Я же говорила, дорогая. Никогда не стоит играть с тем, что пахнет грязью. Оно всегда оставляет следы. Нет. Лучше сразу заклинание. Простое, глушащее. Или сменить картину — но это дольше. — Я отведу тебя, — произнесла она наконец, вставая и подхватывая Гермиону за плечи. — Потерпишь немного? — У меня выбора нет, — буркнула Гермиона, пытаясь удержать голову ровно, но мир опять поплыл. Беллатрикс поддержала её, одной рукой прижимая к себе, другой — открывая палочкой двери. Девчонка тяжело дышала, уткнувшись в её плечо, и всё тело дрожало — от боли или от истощения, непонятно, но она не скулила, не хныкала и не просила о пощаде. Даже сейчас не сдалась. И это бесило. Лестрейндж не могла понять, почему. Почему всё внутри сжимается, когда видит эту хрупкую, окровавленную фигуру у себя на руках. Почему это раздражает. Не жалость — нет. Это слово не подходило. И даже не вина. Хотя… возможно, было немного и того и другого. Она поймала себя на мысли, что могла бы остановиться раньше. После первого серьёзного удара или после второго, но не остановилась, потому что Грейнджер злила её. Потому что не хотела подчиняться. Потому что отвечала. Не на словах — ударами, заклинаниями, волей. И в какой-то момент Лестрейндж забыла, что перед ней школьница. Забыла, что она профессор. Что это всё — только тренировка. Потому что настоящая ярость — та, которая светится в глазах, когда уже не можешь встать, но всё равно встаёшь — она сбивает с толку. И она в Гермионе была, и Лестрейндж впервые за долгое время не знала, как на это реагировать. Проходы были пусты. Уже была ночь, почти никто не бродил по коридорам. Они двигались быстро, насколько это позволял хромающий, практически безвольный шаг Гермионы. Один раз та пошатнулась, и Беллатрикс прижала её крепче, не давая упасть. Когда добрались до её покоев, Лестрейндж открыла дверь, резко толкнула плечом и провела Гермиону внутрь, сразу прикрывая за собой. Лестрейндж махнула палочкой в сторону портрета с Вальбургой. Звук пропал. Портрет замер, но взгляд на нём остался колючим и многозначительным. — Вот только не начинай, — процедила она, опуская Гермиону на диван и наклоняясь к комоду, чтобы достать пузырёк с зелёным отваром. — Мне и без твоего «я же говорила» тошно. Гермиона откинулась, пытаясь перевести дыхание. Её трясло, пальцы судорожно вцепились в подлокотник, голова запрокинулась назад, кудри слиплись от крови, а на висках была солёная испарина. Она всё ещё была в сознании, но глаза закрывались сами. — Пей, — коротко сказала Беллатрикс, поднося ей зелье. — И не пытайся умничать. С тебя хватит на сегодня. Гермиона сделала глоток, поморщилась, сглотнула. — Мне надо вернуться в башню, — прохрипела она. — Нет, — отрезала Беллатрикс. — Ты сейчас упадёшь, не дойдя до второго коридора. Здесь переночуешь. — Это против правил. — И всё, что мы делаем, — строго по уставу? — Это другое. — Да, — Беллатрикс посмотрела на неё внимательно. — Другое. Гермиона отвернулась. Её знобило, и хоть голова начинала чуть проясняться, тело болело, как будто её перетоптал гиппогриф. Лестрейндж молча встала, отошла к шкафу, вынула плед и вернулась. — Спи. Гостиную ты сегодня не увидишь. — Я… — начала было Гермиона, но Беллатрикс перебила: — И не спорь. Ты выстояла больше, чем я думала. Намного больше. Я бы хотела сказать, что ты была безрассудна, но, возможно, это было необходимо. Она не смотрела на Гермиону, когда говорила это. Сидела в кресле напротив, глядя на огонь. В какой-то момент Гермиона снова задремала, а Беллатрикс всё ещё сидела, не шевелясь, ощущая на себе липкую запёкшуюся кровь, которая въелась даже в кожу под перчатками. И впервые за много лет она не знала, что делать дальше. От этих мыслей она встала с кресла с почти резким раздражением. Подошла к массивному комоду у стены, выдвинула ящик и нащупала в глубине бутылку огненного виски — тёмная, плотная, как грех, жидкость с золотистыми бликами внутри. Её пальцы на автомате нашли бокал, налили почти до краёв. На столе рядом лежал тонкий, иссушенный ломтик апельсина, подкопчённый на открытом пламени, и крошечный мешочек с измельчённым перцем чили. Она бросила оба в бокал, посмотрела, как специи начинают растворяться, и выпила залпом, не поморщившись. Потом медленно обернулась и, не сказав ни слова, перевела взгляд на портрет Вальбурги. Та, конечно, молчала, заклинание работало, но взгляд у неё был настолько многозначительным, что Беллатрикс чуть ли не физически ощущала, как он сверлит ей висок. Прищуренный, с приподнятой бровью, с этим вечным «я же предупреждала» в каждом мазке. — Отвали, — процедила она сквозь зубы, не разбирая, слышит ли та её или нет. Шагнула к креслу, схватила сложенную простыню, вернулась и с раздражением накинула её поверх рамы, заправляя углы так, чтобы точно не видно было ни черт лица, ни взгляда. Она вернулась к бутылке, налила снова и на этот раз выпила не залпом, а медленно, по глотку. Виски жгло, обжигало, пахло перцем и апельсиновой горечью, скребло горло и будто прочищало разум, но не до конца. Она выдохнула, снова налила, поставила бокал и громко, с отвращением хлопнула себя по щекам. Дважды. С усилием. — Соберись, Белла, — прошипела она себе. — Это не твоя вина. Она сама полезла, и она выстояла, но это не твоя вина. Это её выбор. Слова звучали почти как заклинание. Почти. Потому что не срабатывали. Она подошла к дивану, где лежала Гермиона. Грязнокровка дышала чаще, чем надо, но более-менее ровно. Зелье подействовало, но этого было мало. Кровь на затылке уже не текла, но синяки на ключицах, под рёбрами, на боках — всё это было явно не то, с чем можно нормально функционировать. И если оставить как есть, она не только не встанет завтра, но и сляжет с температурой. Беллатрикс подняла палочку, чуть поколебалась, потом вздохнула и наклонилась к ней, приподнимая край мантии. Под ней — рубашка с пуговицами, промокшая в местах от крови и пота. Она расстегнула её, аккуратно, не потому что жалела, а чтобы не тревожить синяки. Осталась хлопковая майка — почти белая, обтягивающая и довольно простая. От пота она стала сероватой, на боку — широкая полоса, запёкшаяся по краю, чуть выше — ссадина, рваная. Рёбра были вздуты, явно трещины или, возможно, перелом. Беллатрикс поморщилась, не от вида — от того, насколько трудно будет сейчас вытянуть хоть одно правильное заклинание. Она подняла палочку, едва слышно прошептала заклинание, пытаясь направить энергию в кости. Ничего. Попробовала другое. Снова — толчок, но без результата. Она зашипела, выругалась, попробовала третий вариант — и только тогда почувствовала едва заметный толчок под пальцами. Рёбра словно дёрнулись, из-за чего сама Гермиона чуть вздрогнула. — Прекратите, — пробормотала она. — Щекотно. — Это не щекотно, это больно, — раздражённо бросила Беллатрикс, пробуя ещё раз, уже с точной концентрацией. — И терпи. Если хочешь ходить, терпи. Она отступила, вытерла лоб тыльной стороной ладони, снова сосредоточилась. Заклинания шли медленно, почти не слушались. Она привыкла разрушать, а не восстанавливать. В этом и была проблема. В темной магии намерение всегда искажалось. Хоть ты тресни, но, если слишком долго наводил проклятия, вылечить что-то становилось как минимум противоестественным. — Ну же, — шептала она. — Не тяни энергию к себе. Отдавай. Каждое слово будто впечатывалось в губы. Ещё одно заклинание — тонкий луч, почти незаметный, прошёл по боковой дуге грудной клетки. Беллатрикс выдохнула. Кажется, связка стабилизировалась. И тут Гермиона резко дернулась. Сначала звук — хрип, потом спазм. Беллатрикс отшатнулась и только успела — грязнокровку стошнило прямо на пол у дивана. Зелье, кровь, воздух, перегрев, адреналин — всего было слишком много. Беллатрикс резко вскинула палочку: — Акцио таз! — и посудина прилетела из-за перегородки, она поставила её, но Гермиона снова дёрнулась — и вторую порцию уже едва успела поймать. — Ну конечно, — процедила Лестрейндж. — Только этого не хватало. Она отошла, взяла тряпку, обмакнула в воду, вернулась, вытерла лицо Гермионе. Движения были сухими, чёткими, без нежности, но и без жестокости. Просто работа. Просто необходимость. Просто человек, который не может позволить другому сдохнуть у него на диване. Гермиона чуть шевельнулась. Тихо, хрипло, почти слабо. — Не стоило… так стараться. — Стоило, — отрезала Беллатрикс, не глядя на неё. — Я не хочу убирать твои… следы с ковра. Он персидский. И дорогой. — Конечно, — выдохнула Гермиона. — Удобно. — Удобно — это когда ты не задыхаешься из-за собственных рёбер, — отозвалась Беллатрикс. — Или, когда у тебя под ногтями нет чужой крови. — Извините, что испортила вам вечер, — пробормотала Гермиона. — Он и так был дерьмовый, — отрезала Беллатрикс. Тишина снова воцарилась. Она подошла, села на край кресла, вытерла лоб и глянула на Гермиону с усталостью, потом откинулась назад, сдвинула перчатки и посмотрела на ладони. Кровь въелась в складки. Тонкая красная паутина под ногтями. Её не было видно со стороны, но Беллатрикс всё равно чувствовала. Даже если смыть — ощущение всё равно останется. Она снова посмотрела на Гермиону. Та лежала тише, чем раньше, да и дышала спокойнее. Веки дрожали, но глаза были закрыты. Лицо уже не такое пепельное, как в зале, но всё равно… всё равно невыносимо живое. Упрямое. Неправильное. Беллатрикс вздохнула, допила виски, поставила бокал и, не поднимаясь, тихо сказала: — Ты лучше бы не приходила в сознание. С каждым разом хуже. Гермиона не ответила. Но Лестрейндж знала — та услышала. И все же сама Беллатрикс не ушла спать. Ни тогда, когда время перевалило за полночь, ни когда тени от свечей начали меняться от углов света в камине. Она сидела молча. Местами даже напряжённо. Местами — будто в забытье, словно наблюдала за чужим телом перед собой, не до конца понимая, что это вообще произошло. Но её рука снова и снова поднималась с палочкой. Она шептала, проверяла, перекладывала Гермиону чуть удобнее, и снова — та же связка, то же раздражение, когда ничего не получалось. Лечебные заклинания упрямо не работали — как будто палочка чувствовала, что её держит рука, слишком часто проклинавшая, чтобы сейчас заботиться. Сначала Беллатрикс злилась на палочку. Потом — на саму Гермиону. Потом — на себя. Особенно на себя, потому что это она довела девчонку до такого состояния, потому что азарт, черт бы его побрал, оказался сильнее головы. Потому что не остановилась, когда уже надо было. Потому что не могла не ответить, когда та снова встала. И теперь сидела здесь, чертыхалась, обрабатывала рёбра, исправляла смещение, фиксировала кости, покрывала гематомы, пыталась стабилизировать дыхание. У неё ушло больше часа, чтобы добиться хоть какого-то эффекта — ещё не победа, но хотя бы что-то, хотя бы дрожь чуть ослабла, и Гермиона перестала стонать сквозь зубы во сне. В какой-то момент её вырвало снова. Беллатрикс даже не вздрогнула — подставила таз, придержала за плечи, дождалась, пока та закончит, вытерла губы и снова дала воды. Она даже не ругалась уже — просто кивнула себе, отметила, что рвота всё ещё с примесью крови, и продолжила лечить. Накладывала охлаждающее, потом согревающее, потом проверяла дыхание, пульс, всё по кругу. В какой-то момент поймала себя на мысли, что делает это почти механически, как медик на поле боя — быстро, точно, без лишних слов. Правда там она никогда не лечила, только добивала, а сейчас — вот. Когда часы на камине отсчитали пять утра, свет за окнами всё ещё был тёмно-синий, но уже другой — с оттенком, обещающим рассвет. В комнате стояла тишина, пахло смесью палёного апельсина, железа и зелья, которые она открыла за ночь. Гермиона спала — неглубоко, с перебоями, но без дрожи. Дышала ровно. Плечи опустились. Щёки уже не были такими бледными. Ссадины на ключицах почти исчезли. Рёбра… Беллатрикс осторожно коснулась пальцами — не опухшие. Магия наконец начала слушаться. Она выпрямилась, устало провела рукой по лицу, откинулась в кресле. Платье измято, волосы сбились в одну сторону, под глазами — что-то, чего даже она не видела в зеркале давно: тревога. Даже не злость и не отвращение, а настоящая тревога. Глупая, иррациональная и опасная. От неё хотелось избавиться как от сквозняка — резко закрыть дверь, задернуть занавески, убрать всё, что напоминает об этом, и снова быть собой. Она встала, прошлась по комнате, положила перчатки на край стола, поставила ещё один бокал, но не налила. Просто смотрела на него. Потом подняла палочку, провела ей над лицом — лёгкое очищающее. Правда, под глазами остались следы, но хотя бы кровь с губ исчезла. На диване Гермиона пошевелилась. Беллатрикс вернулась, села рядом, осторожно потрогала лоб. Тепло, но не горячо, влажности почти нет. Голова откинута, дыхание ровное. — Ты хоть представляешь, сколько мне пришлось сделать, чтобы ты не развалилась к утру? — сказала она, не ожидая ответа. — Упрямая, как твои проклятые эссе. Всё надо довести до конца, всё доказать. Гермиона не проснулась, но на её губах дрогнула едва заметная улыбка — не осознанная, не на реакцию, просто отклик где-то в подсознании. Беллатрикс закатила глаза. — Конечно. Даже во сне умудряешься спорить. Она снова поднялась, взяла с вешалки свой старый плащ — тот, который был мягким, чуть тёплым, почти без запаха, и накрыла им Гермиону поверх пледа. Потом села обратно, не в кресло, а прямо на пол рядом, вытянула ноги вперёд, облокотилась на край дивана. И, впервые за всю ночь, позволила себе закрыть глаза. Не потому, что устала — хотя устала, как собака, — а потому что больше нечего было делать. Она сделала всё, что могла. Всё, что не умела и сейчас просто ждала. Если бы кто-то вошёл в её покои в этот момент, он бы не поверил. Лестрейндж. С девчонкой. Грязнокровкой. Под собственным плащом. После ночи, когда могла бы убить, но не стала. После ночи, когда впервые с первой войны почувствовала, что сила — это не всегда проклятие, что выжить — это тоже результат. И что проигрывать не всегда значит сдаваться. И всё равно раздражение никуда не делось, потому что это была Гермиона Грейнджер. Грязнокровка. Потому что она не должна была быть здесь. Потому что всё это — одна сплошная ошибка, которую Беллатрикс знала, что повторит, потому что ей снова захочется драться. С ней. А может, и за неё. И это бесило сильнее всего.

***

Гермиона пришла в себя ближе к полудню, когда за тяжёлыми гардинами пробивался блеклый зимний свет и камин потрескивал едва слышно. Сначала она ничего не почувствовала, только странную пустоту, но стоило попытаться пошевелиться, как тело напомнило о себе глухой ломотой и лёгким головокружением. Она осторожно приподнялась на локтях, криво втянула воздух и тихо застонала: мир поплыл, ребра кольнуло, и жаркая волна слабости заставила её вновь опуститься на подушки. Краем глаза она увидела знакомый силуэт у камина. Беллатрикс, сидевшая на низком стуле в облегающем тёмном платье и с распущенными, спутанными за ночь кудрями. Она держала в руках раскрывшийся том — похоже, старое пособие по боевой магии — и водила пальцем по строчке, но, кажется, давно ничего не читала, потому что взгляд был сосредоточен на углях. Услышав шорох, она подняла голову. — Проснулась, — констатировала она спокойно, без вопроса. Гермиона кивнула, попыталась сесть более уверенно, но спина тут же напомнила о себе резью. Она скривилась, прижала ладонь к боку и снова откинулась. — Лучше не двигаться, — сказала Беллатрикс. — Кости схватились, но едва-едва. Подскочишь — начнут ныть заново. — Сколько времени? — голос прозвучал хрипло. — Почти час дня, — ответила Беллатрикс и поднялась. Движения у неё были по-утреннему неторопливыми, и только тень усталости под глазами выдавалась предательской блеклой полосой. — Воскресенье. Хогвартс ещё жив и без твоего контроля над соблюдением распорядка. Она подошла ближе, склонилась, чтобы поправить плед и свой плащ, который лежал поверх. Запах ветивера и апельсиновой корки смешивался с теплом шерсти; Гермиона почувствовала его слишком отчётливо и поспешно сосредоточилась на стене за спиной. — Вам… удалось? — Она кивнула себе на ребро. — Я делала это не для себя, — спокойно ответила Беллатрикс, — но да, стоишь на ногах в буквальном смысле. Правда, колотить тебя больше не рекомендуется. Гермиона попыталась усмехнуться, вышло криво. В горле пересохло, и она облизала губы. — Есть вода? — тихо попросила она. Беллатрикс двинула палочкой — на низком столике в стороне появился высокий кувшин и тонкий бокал из зелёного стекла. Она налила, подала так, чтобы Гермиона могла обхватить ладонями. Лёд звякнул о края. Гермиона отпила: прохладная вода пахла лёгкой мятой. — Спасибо. — Не начинай, — отмахнулась Беллатрикс. — Если ещё скажешь «извините» за ночь, и я точно брошу тебя обратно в Северный зал, чтобы было за что благодарить. Гермиона опустила глаза. Сквозь ленивый туман в голове пробивалось смутное понимание, что они, кажется, уже перешли некую черту. Здесь, в этих строгих покоях, без свидетелей, Беллатрикс говорила спокойнее, почти ровно. Не ласково, но без привычного холодного превосходства. — Я должна вернуться, — сказала Гермиона, поставив бокал. — Меня, вероятно, ищут. — Уизли сегодня на тренировке по квиддичу, — отрезала Беллатрикс. — А Амбридж занятнее — она запретила Поттеру пользоваться школьными метлами. Никому сейчас нет дела до того, где ты, но если хочешь, я тебя отпущу, когда удостоверюсь, что ты не упадешь сразу, как встанешь. Гермиона кивнула. Она аккуратно ощупала затылок: волосы слиплись, но пальцы не встретили мокрой корки крови, только тонкую повязку из белой марли. — Вы перевязали? — Подложила скатерть, — хмыкнула Беллатрикс, усаживаясь обратно. — Не преувеличивай. Это было проще, чем исправлять твои кривые ребра. Несмотря на язвительность, в голосе не прозвучало настоящей колкости. Гермиона устроилась чуть удобнее, заметив, что плед пахнет лавандой, которой здесь быть не могло — должно быть, она спутала со свежим деревом камина. — Я… — она замялась, подбирая слова, — вчера вышло… дико. Беллатрикс закрыла книгу, положила её на подлокотник и переплела пальцы. — «Дико» — мягко сказано. Ты лезла, как будто у тебя не человеческое тело, а бронированный хогсмидский банк. Захлебнулась бы гневом, если б я не оттащила. — Я не думала, — выдохнула Гермиона. — Вернее, думала слишком много. Вы, наверное, правы насчёт того, что злость бывает полезна. Кажется, она держала меня на ногах. — Не путай ярость с дисциплиной, — спокойно предупредила Беллатрикс. — Эмоции дают рывок, но делают уязвимой. Вчера это работало, потому что я позволила. Против сильного соперника вспышка злости — приглашение добить. Гермиона посмотрела на неё. В голове всплывал вчерашний бой: молниеносные шаги, вспышка Редукто, узкий фокус тёмных глаз. Каждое движение Беллатрикс было точным, будто заранее рассчитанным. Даже раздражение в ней будто прятало выверенную дистанцию. — Я поняла, — ответила Гермиона серьёзно. — И всё равно… я не хотела останавливаться. Простите, что… — Она замолчала: Беллатрикс подняла бровь. — Хорошо, не «простите». Надеюсь, я не разрушила вам планы. — Моим планам давно пришёл конец с учётом того, что я защищаю гриффиндорку от собственного пыла, — негромко усмехнулась Беллатрикс и взялась за бутылку, но, поколебавшись, отставила её. — Расскажи, что связывает твой праведный гнев с моим бездействием. Вчера ты кричала, что я могла бы остановить Амбридж. С чего такая вера? Гермиона опёрлась о спинку дивана, осторожно делая глубокий вдох. — Потому что вы сильнее её и у вас есть власть, которой она пугается. Она ни разу не рискнула спорить с вами открыто. Если бы вы захотели — могли бы хотя бы защитить профессора Трелони, или Хагрида, или учеников. Вместо этого вы позволяете ей делать, что захочет. Беллатрикс смотрела неподвижно; в её зрачках плясало отражение огня. — Ты уверена, что хочешь услышать ответ? — Да, — тихо сказала Гермиона. — Амбридж — марионетка, — начала Беллатрикс ровно. — Люди такого склада не держат позицию по собственной воле. Их ставят на самое заметное место, чтобы они собирали ненависть, пока настоящие арифманты пишут цифры где-то внизу. Передвинешь одну — найдут другую, похуже. И если я, профессор, вдруг встану на пути министерского чиновника, я объявлю войну Министерству. Ты всерьёз думаешь, Хогвартс выиграет открытую войну прямо сейчас? Гермиона сглотнула, но не опустила взгляда. — А скрытая война лучше? Она унижает и калечит нас поодиночке. — Скрытая война позволяет выжить тем, кому суждено изменить правила после, — холодно пояснила Беллатрикс. — Иногда нужно отступить, чтобы победить. И да, это отвратительно, но я играю вдолгую, а ты в один размен. Гермиона выдержала паузу. Внутри всё ещё клокотало несогласие, но слова застряли: может быть, это была та истина, которую она не хотела слышать. — Тогда чему вы учите меня? — наконец спросила она. — Драться в одиночку? Беллатрикс чуть заметно улыбнулась. — Я даю тебе выбор. А это то, чего не даёт Амбридж. Выберешь сражаться — выстоишь дольше большинства. Выберешь думать — когда-нибудь сама решишь, кого спасать, а кого нет. Моё дело — показать методы, твое — выбрать цель. Гермиона наморщила лоб. Мысли путались: усталость сжимала виски обручем. Она провела пальцем по перчатке — кожа из драконьей чешуи чуть похрустывала. — Методы я увидела, — пробормотала она. — Но цель… пока это просто выживание. Этого мало. — На первом курсе ты плакала из-за тролля в туалете, — напомнила Беллатрикс легко, будто между делом. — Сейчас выдержала против меня почти тридцать минут серьёзного боя. Сначала выживи, а потом уже и цели придут. Гермиона опустила взгляд. Память о тролле вспыхнула неловким теплом, тогда Гарри и Рон ворвались к ней. Сейчас она была одна, и почему-то больше всего её беспокоило, не стоит ли Гарри в этот момент у окна гриффиндорской башни, гадая, куда она пропала. — Гарри всё равно будет волноваться, — сказала она вслух. — Я должна… — Подожди немного, — вновь отрезала Беллатрикс. — Позволишь заклинаниям сделать своё дело и дойдёшь без кривой походки и лишних вопросов. А теперь пей ещё. Она налила в бокал густой, почти янтарный отвар с пряным запахом. Гермиона осторожно сделала глоток: язык обожгло, но следом разлилось тепло, а мутная пелена перед глазами рассеялась. — Костерост не люблю, — предупредила Беллатрикс, — но это зелье будет получше. Он быстро залечит микротрещины, всяко лучше, чем ты будешь неделю скрипеть. Гермиона допила, поставила бокал на столик. Внутри постепенно расправлялось ощущение мышечной силы, будто тяжёлое одеяло снимали слой за слоем. Однако вместе с этим приходило осознание ночи: каждый всплеск, крик, кровь на ладонях профессора, её упорная работа до рассвета. Ужасно хотелось извиниться, но она вспомнила предупреждение и промолчала. — Вы не спали, — заметила она вместо этого. — Ещё четыре часа до обхода Амбридж, высплюсь днём, — Беллатрикс махнула рукой. — К тому же твоя голова стучала громче каминной решётки, было не до сна. Наступила тишина. Далеко под окнами лениво ухнул филин, в коридорах скрипнул пол. Гермиона убрала с лица выбившуюся прядь, заметила, что пальцы перестали дрожать. — Я думала, вы ненавидите грязнокровок, — тихо проговорила она, глядя в огонь. — Удивительно, — усмехнулась Беллатрикс, — ты всерьёз решила завести идеологический разговор после всего этого? — Просто хочу понять, — пожала плечами Гермиона. — Потому что вчера я почувствовала, что… вы защищаете, а ну… ваша семья же… она. Ну вы поняли. Беллатрикс встала, облокотилась на спинку кресла, скрестила руки. Пламя выхватывало из тени острые скулы, делая их почти мраморными. — Я защищаю то, что считаю ценным, — произнесла она без нажима. — Кровь не имеет к этому отношения. Ум, воля, упорство — вот валюта. У тебя это есть. У большинства вокруг — нет. Ответ тебя устраивает? Гермиона кивнула, чувствуя странную смесь благодарности и осторожности. Потом медленно опустила ноги на пол, проверяя, держат ли. Ступни дрогнули, но не подкосились. — Я попробую встать, — сообщила она. — Только через левый бок, — указала Беллатрикс. — Правое ребро всё ещё слабое. Гермиона послушалась: повернулась, опираясь на диван. Пальцы соскользнули, но в последний момент её подхватили за локоть. Беллатрикс стояла так близко, что Гермиона увидела на чёрном лифе платья тонкие тёмные прожилки крови. В груди кольнуло чувство неловкости. — Спасибо. — Я ещё не отпустила, — заметила Беллатрикс. — Держись за спинку. Так. Теперь шаг. Гермиона шагнула. Голова чуть закружилась, но теперь всё вокруг было стабильнее. Она выпрямилась, осторожно расправляя плечи. — Неплохо, — признала Беллатрикс. — Слабость уйдёт через полчаса. Гермиона стянула драконью кожу, убрала в карман и вдруг поняла, что внутренний голос требовал задать главный вопрос. — Профессор, а будут ещё тренировки? Беллатрикс вскинула бровь, затем вяло качнула головой. — Будут, если перестанешь пытаться умереть под моими заклинаниями. Никто не поверит, что я довела тебя до смерти из благородных мотивов. — Я старал… старалась не умереть, — усмехнулась Гермиона, поправляя волосы. — Тогда учись оценивать силы, — заметила Беллатрикс. — И ещё, Грейнджер: никому ни слова. Особенно твоим мальчикам-героям. Договор? — Договор, — отозвалась она серьёзно. У двери Гермиона обернулась: в комнате, наконец, стало по-домашнему тихо, только пламя щёлкало в камине. — Профессор, — задержала её Гермиона, — вчера вы сказали, что я выживу. Я хочу, чтобы это было правдой, но… мы обе знаем, какие времена наступают. Если придётся выбирать, вы действительно позволите мне решить самой? Беллатрикс взглянула на неё в упор — тёмный оникс глаз блеснул сквозь полумрак. — Я даю инструмент. Решения — твоя ответственность. Помни об этом, когда появится соблазн свалить вину на профессора. Гермиона вздохнула, но кивнула. Это было честно, насколько вообще могла быть честность между ними. Она дотронулась до ручки двери, и прохладный металл слегка обжёг ладонь: мир за чертой покоев уже ожидал вопросов, праздного шёпота и недоумённых взглядов. Её это пугало меньше, чем ночь, проведённая здесь. — До свидания, профессор, — сказала она, открывая дверь. — Отдыхай, — ответила Беллатрикс спокойнее, чем ожидалось. — И переодень рубашку. Эта на тебе выглядит так, будто ты угодила под дракона. Гермиона позволила себе лёгкую улыбку, закрыла за собой дверь и направилась по коридору. Шла она медленнее обычного, прислушиваясь к каждому вдоху, но шаг был ровным, а сердце билось уже без панического надрыва. В теле чувствовалась странная лёгкость, будто переломанные части собирались в новую схему. Она ещё не знала, что расскажет Гарри и Рону и расскажет ли вообще, но было ясно одно: вчерашняя ночь разделила жизнь на «до» и «после», и никакой урок истории магии уже не казался серьёзным испытанием. Остановившись у окна, она посмотрела на заснеженный двор и на янтарное зимнее солнце, бледное и твёрдое, словно монета в небе. В груди впервые за долгие месяцы вспыхнуло тихое чувство уверенности: она действительно выживет — и, возможно, сделает больше, чем просто выживет. Гермиона добралась до портрета Полной Дамы быстрее, чем ожидала. Прошмыгнула внутрь, тихо произнесла пароль — «Кодекс» — и с облегчением поняла, что в гостиной пусто. Мягкий свет камина отражался в витражах, кресла стояли небрежно сдвинутыми, будто кто-то недавно покинул их в спешке. Ни Гарри, ни Рона, ни Лаванды, ни даже первокурсников не было видно — наверное, все ушли на прогулку или отсыпались после квиддичного матча. Она в который раз мысленно поблагодарила случай за то, что никто не оказался рядом в момент её возвращения. Поднявшись по ступеням к спальне, она зашла внутрь и первым делом сорвала с себя грязную, порванную мантию, в которую всё ещё въелся слабый запах крови, пота и зелья. Её рубашка слиплась сбоку от запекшейся жидкости, и от прикосновения ткани кожа подскочила болью. В душе она долго стояла под горячей водой, пока из волос не вымылась вся сажа и пыль. Мягко, как могла, прошлась по рёбрам — они уже не ныли при каждом вдохе, но от движения всё ещё отдавалось тянущей болью. Лёгкая тошнота, что появилась ещё ночью, держалась на грани. Она пыталась дышать ровно, опираясь ладонями о стену. Ей нужно было почувствовать, что она вернулась, что снова здесь, в обычной, почти безопасной жизни. Когда она вышла из ванной, закутанная в полотенце, голова кружилась немного сильнее, чем хотелось бы, но это было уже не критично. Она вытащила из сундука свежую форму и белую блузку — ту самую, которую так не любила за слишком тугую манжету, но других чистых не осталось. Расчесывая волосы, она заметила в зеркале на шее тонкий фиолетовый след — то ли от удара, то ли от слишком резкого движения профессора, когда та тащила её с дуэли. След был неопасный, но вызывающий. Гермиона расстегнула верхнюю пуговицу и поправила воротник так, чтобы прикрыть его. Спустившись обратно в гостиную, она рухнула в ближайшее кресло у камина, подогнула ноги и прикрыла глаза. Хотелось просто тишины. Минуту. Две. Чтобы не думать ни о поединке, ни о взгляде Лестрейндж, ни о том, как тепло ощущалась ткань её плаща на плечах, пока она лежала на диване. Всё это наваливалось слишком густо, словно кто-то накрыл её плотным одеялом, под которым было сложно дышать, но одновременно спокойно. Это странное ощущение не проходило, и чем дольше она сидела, тем сильнее внутри нарастало что-то похожее на тревогу, хотя внешне всё казалось в порядке. — Ну наконец-то! — резко раздалось сбоку, и она вздрогнула. — Где ты была? — голос Рона прозвучал одновременно с голосом Гарри, и они с двух сторон практически нависли над креслом. — Мы уже всех допросили, — сказал Гарри. — Лавгуд сказала, что видела тебя вчера вечером, и больше никто — ничего. Мы думали, тебя Амбридж куда-то утащила. Ты хоть представляешь, как это выглядело? — Мы уже серьёзно начали думать, что она тебя заперла в подземельях, — добавил Рон. — А ты просто сидишь тут, будто ничего не случилось! Гермиона подняла руку, прикрывая глаза. — Потише, — глухо сказала она. — Голова раскалывается. Рон замолк первым. Гарри сдвинул брови, опустился на подлокотник кресла. — Ты в порядке? — Да, — кивнула Гермиона, осторожно выпрямляясь. — Просто… просто устала. Я вчера осталась в библиотеке допоздна, потом разговорилась с Флитвиком. Он затянул меня в обсуждение по заклинаниям, ну… магические барьеры и всё такое. В итоге заснула прямо у него в кабинете. Он сам сказал, что лучше оставить всё как есть, чем тащиться по коридорам ночью. Рон выдохнул. — И не сказал нам, хотя мы спрашивали. Отлично. Ну хоть не Амбридж. — Ты понимаешь, как это выглядело? — Гарри всё ещё смотрел подозрительно, но уже не с тем напряжением. — Утро. Тебя нет. В комнате никто не видел. В башне тишина. Мы подумали, может, ты… Он осёкся, не договорив, но Гермиона поняла, о чём он. Она кивнула. — Больше никаких самостоятельных акций. Обещаю. Просто… была не в себе. Голова болела ещё вчера, и сейчас лучше не стало. Рон присел на ковёр у камина, достал шоколадную лягушку из кармана и протянул её. — Ешь. Говорят, помогает от всего. Даже от Амбридж. Гермиона приняла лягушку с благодарностью, но разворачивать не спешила. Она прикрыла глаза, стараясь не выдать, насколько сильно ещё болело тело. Сотрясение давало о себе знать при каждом повороте головы, ребра тянуло, как будто внутри всё ещё сидел занозой страх, что в любую секунду может снова прихватить. К счастью, Гарри и Рон переключились на какие-то обсуждения — что-то про квиддич. В голосе Рона мелькала насмешка, он рассказывал, как Монтегю на прошлой тренировке угодил в собственные ворота. Гарри фыркал, вставляя замечания. Всё было как всегда, и именно это успокаивало. Гермиона просто сидела, слушая их вполуха, не открывая глаз. Мозг медленно прокручивал события ночи, как заезженную плёнку — поединок, удары, крик, кровь, касание пальцев Беллатрикс, тяжесть её взгляда, как будто она не просто читала заклинание, а оценивала каждое движение Гермионы, как партнёра, а не ученицу. Она сжала пальцы на подлокотнике кресла. Даже сейчас, несмотря на усталость и ломоту, она ощущала, что всё произошло по-настоящему. Не сон, не галлюцинация. Лестрейндж по-настоящему сражалась с ней. Не играла, не преподавала — сражалась. С каждым новым заклинанием её удары становились жёстче, быстрее. И в какой-то момент — Гермиона знала это — Беллатрикс уже не пыталась обучать. Она пыталась побеждать. И всё равно не смогла просто так сломить её. Это давало странную, греющую изнутри уверенность. Может, не сегодня, не завтра, но в какой-то момент Гермиона действительно сможет стоять рядом. Не потому, что хочет доказать — просто потому, что может. — Ты с нами, Гермиона? — Голос Гарри выдернул её из мыслей. — Что? Прости. Я задумалась. — Я говорю, если завтра Амбридж опять устроит обход на этаже с Выручай-комнатой, мы можем попробовать собрать всех в другой день. — Угу. Хорошо, — кивнула Гермиона. — Только мне ещё надо дочитать одну главу по Защите. Сами знаете, профессор Лестрейндж начнёт с вопросов, и, если не ответить — она не забудет. — Ну да, — усмехнулся Рон. — Она всегда находит, к чему прицепиться. Даже если ничего не говорит, всё равно смотришь на неё и чувствуешь, будто опозорился. — Идеально сказано, — заметил Гарри. — Только её взгляд уже сам по себе — как проклятие. Гермиона ничего не ответила. Просто снова прикрыла глаза. В груди немного сжалось. Она слышала это раньше, и знала, что сказать им всё — невозможно. Пока невозможно. Пока никто не поймёт. Она снова почувствовала тепло её плаща. Запах. Тишину в комнате, где никто не задавал лишних вопросов. Она просто молча ухаживала. Гермиона не понимала, зачем, но не могла выкинуть это из головы. — Гермиона? — Я в порядке, — сказала она, прежде чем её снова спросили. — Просто очень устала. Гарри согласно кивнул и что-то пробормотал про библиотеку. Разговор снова ушёл в сторону, а она осталась сидеть с прикрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию. Боль постепенно отступала, но ощущение перелома, не физического, а другого — где-то внутри, — всё ещё было слишком острым, чтобы от него избавиться.

***

В понедельник всё началось с того, что сова врезалась в окно спальни Гриффиндора с такой силой, что Гермиона вздрогнула и с трудом поднялась на локтях. Она спала беспокойно — то в жаре, то в холоде, с болью в рёбрах, то просыпаясь от ощущения, будто в комнате кто-то есть. Проснулась позже обычного и сразу поняла, что ни минуты не готова к предстоящему дню. Всё тело тянуло так, будто по нему прошёлся тролль, и даже после душа тяжесть не ушла. Слишком много боли накопилось в мышцах, и даже мозг отказывался работать чётко. Приходилось силой заставлять себя сделать шаг, одеться, завязать галстук и — главное — ни с кем не встречаться взглядом. Внизу Гарри уже листал свежий выпуск «Придиры», развалившись в кресле и почти не замечая, как пергамент трещит в его пальцах. Газета была свежей, с пахнущими типографской краской страницами. Заголовок на первой полосе пестрел жирными буквами: «ВОЗВРАЩЕНИЕ ТОГО-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ. ПРАВДА ГАРРИ ПОТТЕРА». — Его уже весь Хогвартс читает, — сказал Гарри, не поднимая глаз. — Правда, надо теперь прятать, потому что Амбридж с утра велела разослать новый указ. — Какой ещё указ? — спросила Гермиона, пытаясь говорить ровно, несмотря на то, что каждое слово отзывалось в висках глухим ударом. — Декрет номер двадцать семь. Запрещается читать, обсуждать, пересылать и даже думать о содержании «Придиры». Естественно, теперь каждый хочет достать экземпляр. Даже слизеринцы шепчутся в коридорах, — добавил он, усмехнувшись. — И мистер Лавгуд уже печатает дополнительный тираж, — вставил Рон, поднимая голову от тарелки с овсянкой. — По словам Луны, дома он устроил целую мастерскую. Гермиона кивнула. Она чувствовала, как слова Гарри и Рона проходят мимо неё, не оставляя следа. Слишком много сил ушло на то, чтобы просто спуститься в Большой зал, не пошатнуться, не застонать, когда снова кольнуло под рёбрами. Она почти не ела — овсянка казалась мокрой бумагой во рту, а тыквенный сок вызвал новый приступ тошноты. Только успокаивающее тепло кружки помогало держаться, и она старалась держать взгляд на столе, чтобы никто не заметил, насколько она устала. Шепот в зале действительно усиливался. Каждый стол говорил о статье — кто-то восхищался, кто-то смеялся, кто-то высказывал сомнение. Кто-то даже пытался подражать стилю «Придиры», шепча в нос и размахивая руками. Амбридж в своём нелепом розовом ансамбле выглядела как пузырь на грани взрыва. Она вышагивала вдоль стола преподавателей, то и дело бросая подозрительные взгляды на учеников. Казалось, она слышала даже невысказанные мысли. К обеду стало ясно, что ничего не пройдёт мимо неё. На дверях появилась копия указа, переписанная от руки — кто-то из старост уже исполнил распоряжение. Гермиона стояла у доски вместе с другими, читала строчку за строчкой, как будто что-то пыталась уловить. Но понимала только одно: чем больше Амбридж запрещает, тем сильнее становится эффект обратного давления. Теперь даже те, кто раньше не верил Гарри, заговорили. Рядом зашумело — это Симус Финниган подошёл с подносом и уселся так, будто никуда и не уходил. — Мама передаёт извинения, — сказал он, жуя сэндвич. — Она уже позвонила в Министерство. Ну… написала. Гермиона не вмешивалась. Всё казалось ей чем-то далеким, как будто происходило через мутное стекло. Даже когда Гарри рассказывал об очередном сне, в котором он — не он, а кто-то другой — разговаривал с каким-то Руквудом, имя которого Гермиона не сразу узнала, — всё было словно на фоне. Только одно в этом сне её зацепило. Отдел тайн. Опять. — Руквуд вроде работал в Отделе Тайн, потом его арестовали, — сказала она, опираясь локтем о стол. — А Боуд… его заставили. Он тоже вроде работал в Отделе тайн, но даже он не смог бы взять то, что… ты видел. Это невозможно без особых разрешений. Значит, кто-то всё это спланировал заранее. — Кто? — спросил Рон, отодвигая книгу. — Малфой, — ответила Гермиона. — Старший. Он уже не первый год в Совете. Ему доступ открывали. Если он наложил «Империус» на Боуда, всё сходится. — Но он же под наблюдением. Дамблдор… — Дамблдор не везде, Рон. И ты это знаешь. К вечеру она снова почувствовала слабость. Подъём по лестницам давался тяжело, в спине стреляло, как будто в позвонках застряли ледяные иглы. Она сидела у окна, глядя на темнеющее небо, и в какой-то момент подумала, что, если профессор действительно хотела её убить — у неё был шанс. Но она этого не сделала. Не убила. Даже не оставила с открытыми ранами. Залечила, даже если грубо. Почему? Мысль, которую она пыталась игнорировать весь день, снова подползала ближе. Она знала, как Лестрейндж держит себя на уроках — холодная, сдержанная, никогда не теряет самообладания. Она может сражаться против троих и победить, это знали даже младшие курсы. Гермиона же знала больше. С каждым новым поединком Беллатрикс била сильнее, точнее. И с каждым разом дольше наблюдала, как Гермиона встаёт. Когда она вернулась в спальню, за окном уже была ночь. Девочки ещё не поднялись, и комната была пуста. Она достала пергамент, села за стол и начала писать: четыре листа по Защите от Тёмных искусств, тема — тактика ментального отражения заклинаний. Писать было тяжело. Рука дрожала, и строчки получались кривыми. Но она не остановилась. С тех пор прошло две недели. Боль ушла почти без следа, только изредка напоминая о себе глухой тяжестью в боку после особенно долгого подъёма по лестницам. Гермиона не спрашивала, почему Лестрейндж не вызывала её в те вечера, когда обычно происходили тренировки, и не настаивала на их продолжении. Возможно, впервые в жизни она приняла паузу не как слабость, а как необходимость. Все вокруг были уверены, что профессор Лестрейндж придерживается министерского указа об отказе от практики и, как и все остальные, ограничилась лекциями и конспектами. Никто даже не задавался вопросом, почему Гермиона почти не отходит от учебников и проводит по вечерам всё больше времени одна — на это давно махнули рукой. Сейчас она сидела в Большом зале, перелистывая записи по Трансфигурации, в то время как Рон и Гарри спорили о чем-то связанном с тренировкой по квиддичу. На столе перед ней лежал свёрнутый пергамент — домашняя работа по Защите, четыре листа убористого текста, с разбором трёх приёмов окклюменции и разложением тактической реакции на враждебное проникновение. Лестрейндж вернула работу без единой пометки, кроме короткого «Превосходно», написанного на полях чёрными чернилами. — А потом он ещё и облажался с мячом, — Рон жестикулировал, размахивая ложкой, едва не попав тыквенным пюре в Гарри, — ну точно, говорю тебе, Мандлеп забыл, с какой стороны у него метла! — Он не забыл, — фыркнул Гарри, — он просто врезался в Джастина, потому что тот резко свернул. Я видел. — Ты в этот момент как раз смотрел вправо, а всё произошло левее, — буркнул Рон. — Ты даже не заметил… Гермиона слегка улыбнулась, не отрываясь от пергамента. Их споры были почти утешительными — после напряжённых дней в них было что-то простое, живое, обыденное. Всё, чего ей не хватало в покоях профессора Лестрейндж, где воздух был как натянутая струна, и любое движение требовало точности. — Кстати, Гермиона, — Гарри вдруг подался вперёд, — я забыл рассказать. Снейп вчерашний урок окклюменции прервал. Я… ну, у меня получилось. Я отбросил его. — Что значит — отбросил? — Она оторвалась от текста и посмотрела на него. — Ну, я применил Протего, и это сработало. Я не просто защитился — я сам увидел его мысли. Там было… не знаю, он был мальчишкой. Кто-то дразнил его. Все смеялись. А он стоял в коридоре и… — Ты уверен, что это были его воспоминания? — медленно переспросила она. — Да. Он сразу прервал всё. Сказал, что достаточно. И ушёл. — Ну… — Гермиона прикусила губу, — теперь понятно, почему он всегда такой. Представь, если бы каждый раз, когда ты теряешь контроль, кто-то влезал в самое личное, что у тебя есть. Рон фыркнул. — А он сам туда постоянно лезет. Ему бы не помешало хоть раз оказаться на месте других. — Всё равно, — тихо добавила Гермиона. — Это не совсем правильно. Гарри пожал плечами, но видно было, что его это задело. Они уже собирались подниматься в библиотеку, когда до зала донёсся резкий шум — где-то со стороны вестибюля. Послышались выкрики, топот и звон стекла. Рон с Гарри переглянулись и почти одновременно вскочили. — Пошли посмотрим. Гермиона последовала за ними, пытаясь не привлекать внимания. В коридоре толпились ученики. На середине зала стояла профессор Трелони, её глаза были ещё более выпучены, чем обычно, а лицо — бледное и перекошенное. Она прижимала к груди несколько кривых чемоданов, над которыми вился плотный запах сандала и чего-то кислого. Напротив, сложив руки за спиной, стояла Амбридж — в той самой вязкой кофточке, которую Гермиона уже терпеть не могла. Её голос, тонкий и скользкий, разносился по камням зала с неприятной отчётливостью. — Я вынуждена напомнить вам, Трелони, что отныне вы более не являетесь преподавателем в Хогвартсе. Министерский указ об отстранении… — Я живу здесь пятнадцать лет! — воскликнула Трелони, слёзы катились по щекам. — Вы не можете… — Могу, — безразлично ответила Амбридж. — И сделаю. Никаких возражений не потребовалось — в следующую минуту появился Дамблдор. Он вошёл медленно, с палочкой, скрытой в рукаве, но его взгляд был твёрдым. — Уважаемая Долорес, — сказал он, глядя прямо на неё, — вы имеете полное право отстранить преподавателя от занятий. Но я, как директор, имею право решать, кто может проживать в Хогвартсе. Мадам Трелони остаётся здесь. Гермиона заметила, как в толпе кто-то облегчённо выдохнул. Амбридж, не сказав ни слова, только тихо кхекнула и отвернулась. Удивительно, но именно тогда Гермиона впервые увидела у неё в глазах не только злобу, но и растерянность. Позже, в библиотеке, Гарри пересказал, как на первое занятие по Прорицаниям теперь пришёл кентавр — высокий, светлогривый, с удивительно спокойным лицом. Он говорил ровно и рассудительно, а в конце, к удивлению Гарри, попросил передать Хагриду странное послание. — Он сказал: «План не сработает. Лучше оставить попытки». Всё. Больше ни слова. Даже не объяснил, о чём речь. — Странно, — протянула Гермиона. — Но, если это как-то связано с тем, что Хагрид делает по ночам, я бы на месте Флоренца тоже волновалась. В лесу неспокойно. Кентавры всё замечают. — Думаешь, это имеет отношение к его отлучкам? — спросил Рон. — Почти уверена. Но он всё равно не скажет, — ответила она, подперев щёку рукой. В тот вечер, возвращаясь в гостиную Гриффиндора, Гермиона поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя спокойно. Её тело восстановилось, разум снова был острым, и даже привычная усталость казалась теперь только хорошей — той, что приходит после того, как всё сделано правильно. Она поднялась по лестнице, отметила взглядом, что Джинни дремлет в кресле, а Лаванда шепчется с Парвати у окна, и, не сказав ни слова, прошла в спальню. Завтра снова будет урок. И, скорее всего, Лестрейндж снова взглянет на неё так, будто всё ещё не решила — проверяет она или ждёт, когда Гермиона оступится. Утром она проснулась раньше других. За окном ещё не успел наступить рассвет — тёмно-серое небо висело над башнями Хогвартса, и только тонкая полоска света прорезала горизонт. Гермиона тихо села на кровати, натянула носки, стараясь не разбудить Лаванду, и потянулась за формой. Она собиралась выйти в библиотеку — так, чтобы никто не обратил внимания, что она ускользнула до завтрака. Но по дороге к двери передумала: сегодня — занятие Отряда, и, если она опять не выспится, будет трудно сосредоточиться. Она вернулась к столу, раскрыла свиток и принялась перечитывать заметки по заклинанию «Экспекто Патронум». Сама идея вызывать настолько сильную магию втайне от администрации казалась безрассудной, но в то же время… она была захватывающей. Занятие провели в Выручай-комнате, как обычно. Гарри уже стоял в центре, держа палочку, и у него было то особое выражение лица, которое появлялось, когда он действительно чувствовал, что делает что-то важное. Большинство уже собиралось, кто-то перекидывался шутками, а кто-то нервно держал палочку двумя руками. Гермиона встала рядом с Джинни, поправила мантию и огляделась. К ним уже шли Полумна и Рон. — Ты хоть выспалась? — спросила Джинни, заметив, как Гермиона моргнула чуть дольше, чем обычно. — Почти, — коротко ответила она. — Просто встала рано. Гарри хлопнул в ладони. — Ладно, все внимание сюда. Сегодня пробуем телесную форму. Не просто свет — настоящее животное. Не получится с первого раза — ничего страшного. Главное — думайте о чём-то очень хорошем. Прямо сильном. Что-то, что действительно делает вас счастливыми. Он шагнул назад и первым показал пример. Из конца палочки вырвался серебристый олень и мягко, почти невесомо, проскакал по залу. Рядом кто-то ахнул. Гермиона задержала дыхание. Это каждый раз выглядело как что-то невероятное. — Ваш ход, — кивнул Гарри. Попробовал Рон — слабый дым вырвался из палочки, но быстро рассеялся. Затем Джинни. У неё получилось с третьего раза, и из серебра вылетел конь — изящный, с длинной гривой, он проносился по комнате, отражаясь в стеклянных витражах. Гермиона не удержалась и улыбнулась. У Лаванды получилось вызывать лишь искру, Полумна вызвала зайца, совершенно невозмутимого. Гермиона выдохнула, обхватила палочку чуть крепче, прикрыла глаза и прошептала: — Экспекто Патронум. Ничего. Она нахмурилась, сделала шаг вперёд, и снова: — Экспекто Патронум. Свет был, но едва заметный, рассыпался, не удержавшись в форме. Она снова закрыла глаза и попыталась не думать ни о тренировках, ни о покоях Лестрейндж, ни о письмах, ни о страхе. Вместо этого — вспоминала утренний чай у камина, разговоры с родителями, Рон и Гарри, смеющихся над какой-то ерундой, запах библиотеки. И… — Экспекто Патронум! На этот раз свет вырвался уверенно. Сильный, почти ослепительный. Из палочки выскочил дымчатый зверь, мощный и стремительный. Он обежал круг и замер — крупное тело с пятнистой шерстью, мускулистое, с плавными движениями. Леопард. — Ничего себе, — выдохнул кто-то. Патронус грациозно прыгнул вперёд и вдруг начал играть — с конём Джинни и собакой Рона. Те бросились за ним, почти по-настоящему, пока комната наполнялась лёгким смехом и шепотками удивления. — Ты видела? Они правда играют! — Джинни потрясённо глядела на свою лошадь, которая носилась по комнате вслед за пятнистым хищником. Гермиона молча кивнула, едва дыша. У неё было странное ощущение: будто часть её самой отделилась и теперь двигалась в воздухе, живая, лёгкая, свободная. И в этот момент появился Добби. Он выскочил из стены как ошпаренный, глаза у него были размером с блюдца, уши дрожали. — Мисс! Мисс Гермиона! Мисс Джинни! Мистер Гарри Поттер! Амбридж уже идёт! Она идёт! Она знает! Она знает! Гарри подскочил. — Быстро! Все — к выходу! Сюда, скорее! Комната отреагировала мгновенно. Вскинулись палочки, вспыхнули световые сигналы, книги и мантии сгребались в охапки. Шум стоял такой, будто кто-то бросил петарду. Девочки выбегали одними из первых, Невилл чуть не опрокинул стойку с подставками, а Фред и Джордж помогали младшим спрятаться в проёмах стены. — Уходим! Через правый проход! — закричал Гарри. Гермиона схватила Джинни за руку, и они почти влетели в коридор. Добби скакал рядом, взволнованно размахивая руками. — Добби предупредил! Добби знал! Она идёт! Прямо сейчас! Все разбежались. Остался только Гарри — Гермиона обернулась на секунду, но его уже не было видно. Позже она узнала, что Малфой перехватил его у выхода, и Амбридж — в компании Долиша и Бруствера — сама привела его в кабинет директора. Там был и Дамблдор. И МакГонагалл. И, что особенно неприятно, Перси. — Она привела с собой Фаджа, — рассказывал Гарри позже, когда они снова встретились в общей гостиной. — А с ним — двух авроров. И Мариэтту. — Эджком? — изумилась Джинни. — Вот же… — Она всё рассказала, — добавил Гарри, понизив голос. — Ну, почти. Её лицо было… там было написано «ябеда». Буквально. Прыщами. Но когда Фадж начал спрашивать, она замолчала. Даже не глядя в сторону. — Это про то, что ты говорила? — Рон посмотрел на Гермиону. — Я… да. Заклинание на список. Предохранитель. Я не думала, что сработает так буквально. Но она подписывала, как и все. — И что теперь? — спросила Джинни. — Дамблдор взял всю вину на себя. Сказал, что это его инициатива. Даже назвал отряд своим. А потом… — Гарри запнулся. — Он исчез. Буквально. Просто… испарился благодаря Фоуксу. В гостиной повисло молчание. Гермиона сжала ладони, стараясь не показать, как учащённо бьётся сердце. Всё происходило слишком быстро и резко. Они ещё не успели понять, насколько серьёзно всё это. Она поднялась по лестнице к спальне, но, не дойдя пары шагов, вдруг остановилась. Повернулась, вернулась обратно, будто что-то забыла. Палочка была в рукаве, но ощущалась как камень. Она не знала, что скажет, если увидит профессора Лестрейндж или когда, но она была уверена: та узнает. Она всегда узнаёт. Уже на следующее утро — точнее, даже не утром, а ближе к началу первого урока, — вся школа словно накрылась тонким розовым покрывалом: в коридорах и на стенах появились прокламации с гербом Министерства, на которых размашисто и жирно значилось, что новым директором Хогвартса назначена Долорес Джейн Амбридж. Никто, впрочем, не спешил поздравлять. Ученики лишь косились на надписи, переглядывались, но не комментировали вслух, как будто произнося это, рисковали сделать происходящее настоящим. Гермиона остановилась у одного из объявлений рядом с кабинетом заклинаний, проследила взглядом подпись Фаджа, поджала губы и пошла дальше. — Она даже не смогла войти в директорский кабинет, — шепнул Рон у неё за спиной, подходя вместе с Гарри. — Просто стояла перед горгульей, повторяла пароль, а та смотрела на неё, будто издевается. — И будет смотреть, — буркнул Гарри. — Пока Дамблдор не скажет иначе. Вместо ответа Гермиона поправила ремешок сумки и, не сбавляя шага, направилась к лестнице. Снизу доносились знакомые голоса. В холле стояли Фред и Джордж, подпирая перила и с откровенным удовольствием наблюдая за тем, как Пэнси Паркинсон с важным видом прикрепляет на мантию серебряную букву «И». — Хотите ещё больше испортить себе репутацию? — бросила Гермиона, останавливаясь рядом. — Да не вопрос, — ухмыльнулся Фред. — Но сначала, видимо, будем портить чужую. Всё как полагается. — Мы как раз обсуждали, — сказал Джордж, понижая голос, — насколько эта розовая жаба долго продержится, если ей всё начнёт сыпаться на голову. В прямом смысле. Думаем устроить ей сюрприз. — Прежде чем свалите? — уточнил Гарри. — Вот именно. Мы уходим красиво. Гермиона не стала спрашивать, что именно они имеют в виду. Она знала, что Фред и Джордж на пустом месте планов не строят. Особенно когда на кону — месть. Ей даже стало чуть легче: кто-то всё ещё мог смеяться. Пусть даже напоследок. На обеде Амбридж снова дала о себе знать. Гарри только что успел схватить кусок пирога, как из-за спины к нему подошёл Филч и, надменно вытянув шею, прошипел: — Директор велела вам явиться. Немедленно. Гарри закатил глаза и нехотя поднялся. Уже у выхода он бросил через плечо: — Если я не вернусь — берите Патронуса и бегите. — Очень смешно, — отозвалась Джинни, хотя лицо у неё было серьёзное. После обеда они встретились снова в библиотеке. Гарри выглядел усталым, но держался сдержанно. Он сел между Гермионой и Роном, бросил взгляд на раскрытые пергаменты и сказал негромко: — Она спрашивала про Дамблдора. И про Сириуса. Предложила чай. — Ты же не пил? — Рон прищурился. — Конечно, нет. И даже чашку не трогал. Я, может, и не мастер зелий, но знаю про сыворотку правды. — Что ещё? — спросила Гермиона, отложив перо. — Смотрела на меня, как будто ждала, что я сам начну говорить. Потом всё повторила. С теми же словами. Только чуть громче. Похоже, думала, я сломаюсь. — А ты? — поднял брови Рон. — Нет. Просто сидел. Смотрел на неё, и всё. Знаете, самое странное? Мне показалось, она боится. Немного. Она всё время повторяла одно и то же, как будто сама себя убеждала. Как будто ей приказали это сделать, а она понятия не имеет, как. — Кто бы ей приказывал? — фыркнула Джинни. — Министерство, — сказала Гермиона. — Может быть, сам Фадж. А может… кто-то, кто выше него. Не исключено, что всё это куда глубже, чем нам кажется. Фред и Джордж появились вечером. Причём не просто появились, а с триумфом. Из зала вышел грохот — в коридоре кто-то закричал. Гермиона поднялась, выскочила из библиотеки, едва не сбив Чжоу, и замерла. По коридору летели фейерверки. Настоящие. Огромные, сверкающие, с ревущими хвостами и взрывами, от которых заколыхались гобелены. Один из них пронёсся над головами и взорвался в виде розового сердца, из которого вылетела миниатюрная Амбридж с лягушачьей головой. Рядом появилась надпись: «Любовь к власти — самый тяжёлый диагноз». — Это что ещё?.. — пробормотал кто-то позади. Фред и Джордж стояли у окна, откуда всё запускалось. Гермиона даже не удивилась, увидев, что рядом с ними мелькнуло чёрное платье, чёрные перчатки, непокрытые плечи, едва заметная усмешка. Лестрейндж. Она стояла полубоком, опершись на перила, как будто наблюдала, как кто-то проверяет её задание. — Вы серьёзно? — прошептала Гермиона, подойдя вплотную. Беллатрикс чуть повернула голову, не глядя прямо, только скользнув по ней взглядом. — Что? Они сказали, что хотят устроить прощальный фейерверк. Я лишь дала пару советов. Всё остальное — их рук дело. — Это… — Гермиона не закончила. Она не знала, как это назвать. Всё внутри было на грани. Смесь раздражения, облегчения и чего-то, что она старалась не называть. — Вам не весело? — спросила Лестрейндж так тихо, что пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать. — Это не в том смысле, — ответила Гермиона. — Просто я не думала, что вы… — Что я буду помогать ученикам нарушать школьные правила? — она чуть склонила голову. — Иногда хаос — лучшее прикрытие. Особенно когда враг предпочитает порядок. Гермиона не стала спорить. По сути, Беллатрикс только что выразила всё то, что она и сама чувствовала — но не решалась признать. Позже вечером, когда фейерверки ещё продолжали летать по коридорам, когда Амбридж бегала с подёргивающимся лицом от одного конца замка к другому, а преподаватели один за другим начинали «по случайности» вызывать её к себе под любым предлогом, Гермиона сидела в библиотеке одна. Она не читала. Просто сидела, а перед ней лежал раскрытый свиток с заданиями по Рунам, но взгляд скользил мимо букв. Иногда — очень редко — хаос действительно был уместен. Иногда он даже спасал. И только одна мысль не давала покоя: если Беллатрикс вмешалась, значит, всё идёт куда серьёзнее, чем она готова себе признаться. В ту ночь Гермиона уснула с трудом. Всё внутри казалось натянутым до предела, как струна, которой стоило лишь дрогнуть, чтобы сорваться в резкий, болезненный звук. Ей не хотелось думать, почему она не ушла сразу после разговора в коридоре, почему задержалась у окна, наблюдая за фейерверками вместе с ней. Почему ей вообще стало интересно, как профессор смотрит, что говорит, на ком фокусирует взгляд. Утро следующего дня началось с глухой тишины. В Большом зале было не столько тихо, сколько напряжённо: ученики переговаривались шёпотом, с опаской поглядывали в сторону преподавательского стола. Амбридж сидела на месте Дамблдора, мелко разрезая на кусочки тост и методично его пережёвывая, будто пыталась тем самым навести порядок в хаосе, который устроили накануне. Рядом с ней Филч записывал что-то в потрёпанный блокнот. Гарри появился позже обычного, с потухшим взглядом, волосы растрёпаны больше, чем обычно, пергаменты торчали из сумки как попало. Он опустился на скамью рядом, не сказав ни слова, и лишь когда Гермиона осторожно коснулась его локтя, медленно повернул голову. — Что случилось? — спросила она негромко, отложив бутерброд. — Я вчера… — начал он, потом осёкся, глотнул воды и только потом продолжил: — Я был у Снейпа. Занятие отменили, но он… оставил Омут памяти на виду. Я заглянул. Рон, сидевший с другой стороны, поднял голову: — Ты серьёзно? — Да. И это была ошибка. Большая. Я видел его. В молодости. И моего отца… и… — Гарри замолчал. Губы его сжались в тонкую линию, пальцы сжались на краю стола. — Он издевался над ним. Просто так. Ради развлечения. Вместе с Сириусом, Люпином… они все были там. А мама… она пыталась заступиться. И Снейп… он назвал её грязнокровкой. Наступила пауза. Гермиона смотрела на него и не знала, что сказать. Слова казались лишними. Всё это ломало не только его представление о прошлом, но и какое-то хрупкое, почти детское чувство справедливости, на котором держалось многое. Гарри опустил взгляд в тарелку, в которой лежал нетронутый омлет. — Я думал, он был… ну, не идеальным, но хорошим, — наконец выдохнул он. — А теперь я не уверен, кто из них был хуже. — Может быть, он изменился, — сказала Гермиона. — Люди меняются. Особенно с возрастом. — Или просто учатся скрываться, — ответил Гарри. После завтрака занятия шли как обычно, но ощущение тревоги не покидало Гермиону. Она пересекалась взглядом с профессорами, ловила обрывки разговоров о новых распоряжениях Амбридж, о дополнительном патрулировании коридоров. Инспекционная дружина получила новую власть — теперь им разрешили следить за поведением преподавателей. На перемене Гермиона направилась в сторону библиотеки, но свернула налево, к восточному крылу. Поднялась на четвёртый этаж, прошла мимо пустого класса трансфигурации и остановилась у знакомой двери. Поколебавшись, постучала. Никакого ответа. Она уже хотела уйти, как дверь открылась сама. Внутри было полутемно, пахло сухим деревом, мёдом и чем-то острым — то ли ладаном, то ли травами. Беллатрикс стояла у окна, спиной к ней, волосы собраны в высокий, небрежный пучок, перчатки сняты, на столе стопка пергаментов. — Вас никто не видел? — спросила она, не поворачиваясь. — Нет. — Закройте дверь. Гермиона сделала шаг внутрь, тихо прикрыв за собой створку. В груди стало немного тесно. Комната была той же — спокойной, строгой, даже уютной, если смотреть поверх всех слоёв. — Что-то случилось? — спросила Лестрейндж, обернувшись. — Пока нет, но мне кажется, что что-то скоро будет. — Конкретнее. Гермиона помолчала, обдумывая, как сформулировать. — Гарри попал в воспоминания профессора Снейпа. Случайно. И увидел, каким был его отец. Это его… сильно выбило. Всё рушится. То, что он знал. Или думал, что знал. Беллатрикс подняла бровь, подошла ближе и оперлась ладонями о край стола. — И вы пришли сказать мне? Для чего? — Потому что, если у него начнёт рушиться внутренняя опора, он не удержится, а с ним и всё остальное. Я не уверена, что он готов. Он всё ещё ребёнок, каким бы сильным ни был. — А вы? — спросила Лестрейндж после короткой паузы. — Вы готовы? Гермиона медленно кивнула. Не потому, что была уверена, а потому что понимала: отступать уже поздно. — Вы говорили, что хаос — это прикрытие. Сейчас его много. Может, пришло время использовать это? Беллатрикс не ответила сразу. Она разглядывала Гермиону внимательно, будто оценивая не слова, а подступившую глубоко внутрь решимость. Затем медленно выпрямилась и направилась к шкафу, из которого достала узкий свёрток. — Вечером. Северная башня. Не позже девяти. — Что там? — Разговор. — Это связано с Амбридж? — Не только. Гермиона кивнула. Она понимала: вопросы сейчас ничего не дадут. Остальное — позже. Когда она вернулась в библиотеку, Гарри и Рон уже ждали. Гарри казался тише, чем обычно, но уже не таким сломленным. Он написал что-то на пергаменте и не поднимал головы. — Прости, что ушёл утром, — сказал он, не глядя. — Просто надо было разобраться. — Всё в порядке, — ответила Гермиона. — Я понимаю. Она не сказала, куда пойдёт вечером. И никто не спрашивал.

***

Время к вечеру сгустилось быстро, словно день, чувствуя напряжённость в воздухе, сам захотел поскорее закончиться. Гермиона поднялась на северную башню, стараясь ступать как можно тише. За окном рассыпался холодный свет луны, и замок казался особенно пустым. Внутри всё сжималось — не от страха, а от чего-то другого, неуловимого. Когда она подошла к нужной двери, та оказалась приоткрытой. Она вошла. Беллатрикс стояла у камина, спиной к ней. Свет огня отражался в тёмных кудрях, едва колеблясь от движения воздуха. Платье на ней было, как всегда, чёрное, строгое, с длинными рукавами, подчёркивающее её фигуру и рост. В комнате пахло чем-то острым — то ли ладаном, то ли каким-то зельем. Лестрейндж обернулась, и Гермиона сразу поняла: что-то не так. В её лице было что-то сосредоточенное, почти закрытое. Она шагнула вперёд, быстро и точно, как всегда, и остановилась совсем рядом, так близко, что Гермионе пришлось чуть откинуть голову, чтобы смотреть ей в глаза. — Что-то случилось? — спросила она, чуть сбивчиво. Лестрейндж молчала, не отводя взгляда, и в следующие несколько секунд просто рассматривала её лицо — внимательно, подробно, будто пыталась что-то запомнить. Гермиона почувствовала, как к щекам приливает кровь. — У меня что-то с лицом? — спросила она, смутившись. Беллатрикс качнула головой и только тогда, с коротким выдохом, отступила на шаг. — Нет. Всё в порядке. Просто… — она замолчала, слегка склонив голову, будто решала, стоит ли продолжать. — Ты ведь не глупа. Сама сказала, что чувствуешь, что что-то зреет. — Да, — тихо ответила Гермиона. — С того момента, как Амбридж стала директором, всё усложнилось. Она не просто старается навести порядок. Она действует по инструкции. Жёсткой и не своей. Нам придётся приостановить всё. Тренировки — тоже. — Но вы же сами сказали, что… — Послушай меня, — перебила Беллатрикс и подняла руку, не грубо, но чётко, останавливая её. — Я знаю, что ты упряма. Знаю, что будешь настаивать, рисковать, даже если не нужно. Но сейчас не время. Я уверена, Амбридж точит зуб не только на тебя с Поттером. На меня тоже. И ты знаешь почему. Я была Пожирателем. Для неё это не забудется никогда, даже если Министерство делает вид, что простило. Гермиона хотела возразить, но Беллатрикс уже открыла ладонь, в которой лежал тонкий кулон в виде вороньей черепушки на длинной чёрной цепочке. Он был тёплый, будто его только что держали у огня. Лестрейндж накинула цепочку Гермионе на шею, движения её были быстрыми и непривычно осторожными. Металл коснулся кожи, и Гермиона будто застыла — от неожиданности, от ощущения этой близости. — Я его зачаровала. С его помощью я буду знать, где ты находишься и грозит ли тебе какая-то опасность. Если смогу, вмешаюсь. Но сама ты держись подальше от всего. От сражений, от заговоров и от провокаций. — Вы говорите так, будто прощаетесь. Как будто мы больше не увидимся, — нахмурилась она, пальцами тронув кулон. Он чуть пульсировал, будто в нём било сердце. — Грейнджер, не утрируй, — тихо фыркнула Беллатрикс и, отвернувшись, снова подошла к камину. — Просто… я не могу больше тебя прикрывать. Не сейчас. И если ты попадёшься — я тебе не помогу. Даже если захочу. Меня саму тогда вытолкнут из Хогвартса в течение суток. — Вы… заботитесь? — спросила Гермиона после короткой паузы. Слова прозвучали почти неуверенно, будто ей было неловко произносить это вслух. Лестрейндж медленно повернулась, как будто каждое движение давалось ей с трудом. На лице её появилось выражение, отдалённо напоминающее раздражение, но в нём не было злости — скорее, внутреннее сопротивление самой себе. — Что-то вроде того. Гермиона шагнула ближе, почти впритык, так что теперь между ними оставалась всего пара сантиметров. Ей пришлось снова поднять голову — Беллатрикс была выше почти на целую ладонь, и сейчас это ощущалось особенно остро. Тень от её фигуры ложилась на Гермиону, будто защищая от света камина. — Почему, профессор? Почему столько… внимания ко мне? — спросила она, и голос дрогнул. Беллатрикс смотрела на неё с привычной холодной отстранённостью, но взгляд был чуть мягче обычного, как будто она не сразу нашла, что ответить. Затем отвела глаза, устремив их в огонь. — Потому что ты… не такая, как остальные, — произнесла она негромко. — Ты слушаешь и думаешь, а это редкость. — Это ещё не повод… — Не перебивай. Я не обязана тебе объяснять. — Тогда зачем вы вообще начали? — не выдержала Гермиона. Беллатрикс усмехнулась, но улыбка её была сухой, без настоящего веселья. — Вот поэтому. Упрямая, не отпускаешь, всё ставишь под сомнение, даже то, что не стоит трогать. И ты всё ещё не понимаешь, куда это может привести. — Зато вы понимаете, — упрямо заметила Гермиона. Лестрейндж снова шагнула к ней, остановившись чуть сбоку, чтобы смотреть на неё сверху вниз, и положила ладонь на плечо — чуть сильнее, чем нужно. — Я понимаю слишком много. Именно поэтому и прошу — не лезь. Сейчас не то время для героизма. Гермиона кивнула. Она ничего не сказала, но взгляд остался прежним — настойчивым, внимательным, слишком взрослым для её возраста. И Беллатрикс это заметила. Убрала руку. Отошла. — Иди. Уже поздно. Тебя могут искать. — Я могу остаться ещё на пару минут. — Нет. Слово прозвучало спокойно, но в нём не было простора для возражений. Гермиона медленно развернулась, чувствуя, как цепочка чуть натянулась под рубашкой. Кулон покалывал кожу, как будто напоминал о том, что теперь она под наблюдением. Она уже была у двери, когда Беллатрикс сказала, не оборачиваясь: — Не теряй его. Он дорогой. — Я не потеряю, — отозвалась Гермиона и вышла. Коридор был пуст. Шаги глухо отдавались в камне. Но внутри она всё ещё слышала то, чего не было в голосе Лестрейндж — нечто мягкое. Гермиона спустилась по лестнице, стараясь идти медленно, чтобы обдумать разговор. Всё, что сказала профессор, звучало трезво, разумно, даже с заботой — но именно это и тревожило больше всего. Профессор, которую она должна была бы бояться… теперь волновалась за неё. Или делала вид? Она тронула кулон под рубашкой — тот отозвался лёгким теплом, как будто чувствовал её прикосновение. Внизу было тихо. По пути до башни Гриффиндора она не встретила ни одного привратника, ни одного ученика. Даже портрет Полной Дамы, казалось, был сегодня более ленивым, чем обычно — она только зевнула, спросила пароль и вновь уснула. В комнате отдыха царил полумрак: несколько человек спали, положив головы на книги, кто-то дописывал домашнюю работу при свете волшебной свечи. В углу сидел Гарри, обхватив голову руками, а рядом с ним — Джинни. Девочка что-то тихо говорила, почти шептала, а он кивал, не поднимая головы. Гермиона подошла ближе и присела на подлокотник кресла. Гарри поднял взгляд, глаза у него были красные, но уже без слёз. — Всё в порядке? — спросила она, стараясь говорить как можно мягче. — Почти, — ответил он хрипло. — Я просто… не могу выбросить это из головы. — Омут памяти? — уточнила она. Он кивнул. — Как она могла выйти за него, Гермиона? — произнёс он почти шёпотом. — После всего, что он вытворял… мама… Она же была умной. Доброй. А отец… он был… мудаком. — Он изменился, — тихо сказала она, облокотившись на спинку кресла. — Сириус говорил, что на последних курсах многое изменилось. — А если он врёт? — Он её любил, Гарри. Он бы не стал врать про это. Джинни молчала, наблюдая за ним, будто решая, стоит ли встревать. Наконец она заговорила: — Ты ведь хочешь поговорить с Сириусом напрямую? — Да, — сразу отозвался Гарри. — Я должен. Он расскажет мне всё как есть. Люпин тоже. Они оба знали маму и папу. Не то чтобы я совсем им верю, но… мне надо это услышать. Гермиона нахмурилась. — И как ты собираешься это сделать? Надеешься, что Амбридж пригласит тебя на чай и разрешит воспользоваться камином? — У нас есть план, — вмешалась Джинни и, заметив недоумённый взгляд Гермионы, продолжила: — Фред и Джордж. Завтра они собираются устроить что-то масштабное. Такой хаос, что Амбридж и все остальные будут носиться по школе. Это даст Гарри пару минут в её кабинете. — Вы с ума сошли, — выдохнула Гермиона. — Гарри, это безумие. Если она поймает тебя — это не просто выговор. Это отчисление. Может, хуже. — Я знаю. Но я должен это сделать. — И ты собираешься влезть в камин Амбридж? Это же не просто риск — это самоубийство! — У нас будет подмога. Близнецы займутся коридором. Я успею. Это вопрос пары минут. Гермиона встала и начала мерить комнату шагами, стараясь не повысить голос. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Сначала ты бросаешь окклюменцию, потом лезешь в чужие воспоминания, теперь — в кабинет директора. Ты словно сам ищешь повод, чтобы Амбридж добила тебя окончательно. Гарри встал. — Я не могу сидеть и ждать. Я должен знать. Она замолчала. Что бы она ни сказала, он уже решил. На следующее утро Хогвартс жил напряжённым ожиданием. Гермиона заметила, как преподаватели переглядывались за столом. МакГонагалл выглядела подозрительно собранной, Снейп — раздражённым. Лестрейндж сидела, как всегда, прямо, не выказывая ни малейшего интереса к шуму за пределами Большого зала. Только взгляд у неё был чуть дольше обычного направлен в сторону гриффиндорского стола, и Гермиона, встретившись с ней глазами, вдруг почувствовала, как кулон под рубашкой чуть дернулся, будто бы что-то почувствовал. День прошёл натянуто. После обеда Гарри ушёл на встречу с МакГонагалл. Вернулся поздно, мрачный и молчаливый. Когда Гермиона всё-таки вытянула из него, что произошло, он выдохнул: — Амбридж тоже была там. Сказала, что у меня нет шансов стать аврором. МакГонагалл едва не набросилась на неё. — Конечно, она набросилась, — буркнула Джинни. — У неё характер, как у разъярённого гиппогрифа. — Но всё равно… это не отменяет плана. Сегодня ночью. Они ждали в комнате отдыха. Фред и Джордж исчезли ближе к вечеру, таинственно подмигнув. Когда наступил «час Х», началось. Сначала грохот, потом вспышки света, визг Пивза, смех, крики учеников — всё перемешалось. Через десять минут вся школа гудела, как улей. В коридоре у кабинета Амбридж царил хаос. Пол превращался в вязкое болото, книги всплывали из шкафов, по стенам скакали заколдованные табуреты. Гермиона стояла у лестницы, сердце билось в горле. — Он успеет? — прошептала она Джинни. — Должен. Мы проверили. Камин работает, порох есть. Через несколько минут в коридоре показался Филч, размахивая каким-то документом, и захромал прочь, крича что-то про «розги по расписанию». А потом — Гарри. Выскользнул, как тень, под мантией-невидимкой, глаза горели, дыхание сбивалось. — Всё нормально? — кинулась к нему Гермиона, когда они спрятались в углу. — Сириус и Люпин были там. Я всё спросил. Он рассказывал на ходу, коротко, без лишних деталей. Джеймс был заносчивым, Лили терпеть его не могла — пока тот не изменился. Северус ненавидел его, но сам тоже никогда не был святым. С возрастом всё выровнялось, но след остался. Окклюменция, по их словам, должна быть продолжена. А ещё — они волновались. Очень. В этот момент громкий треск разнёсся по холлу. Внизу, на главной лестнице, Фред и Джордж встали спина к спине, над ними расцвели салюты. Болото расползалось, затопляя пол. Ученики аплодировали, кто-то улюлюкал, кто-то снимал всё на волшебные фото. Амбридж появилась в дверях, задыхаясь от ярости, лицо у неё было пунцовым, рот дёргался. — Вы оба будете отчислены! Немедленно! — Уже поздно, профессор, — отозвался Фред. — Мы и так уходим. — Во «Всевозможные волшебные вредилки»! — добавил Джордж. — Приходите на открытие! Их мётлы — как по мановению палочки — прорвались через окно, и близнецы, легко оттолкнувшись, взмыли в воздух. Хогвартс взревел от восторга. Гермиона смотрела, как они исчезают в вечернем небе, и думала: как всё быстро меняется. Иногда даже слишком. Когда гул восхищённых голосов, оглушительный топот ног и хлопки салютов стали стихать, Гермиона осталась стоять на том же месте, сжимая в руке край мантии. Её ладонь вспотела, а кулон под рубашкой то и дело прикасался к коже, вызывая странное чувство — будто бы кто-то наблюдал за ней, даже сквозь стены, сквозь этот шум, сквозь ликующую толпу. Всё казалось абсурдным: ещё утром они просто обсуждали план, а сейчас два ученика улетели из школы под радостные крики, бросив вызов Амбридж на глазах у всех. И ей, Гермионе, вместо облегчения было тревожно, хотя вроде бы всё удалось. Она машинально оглянулась через плечо — Гарри стоял в стороне, с непроницаемым лицом, глядя в то место, где исчезли мётлы. Джинни вполголоса что-то говорила ему, но он, кажется, не слышал. Гермиона подошла ближе, не сразу решившись заговорить. — Ты в порядке? — Ага. — Гарри даже не повернулся. — Только теперь всё стало по-настоящему. — Что — всё? — Ну… война, вражда, сопротивление. До этого это всё были разговоры, а теперь близнецы ушли. Просто взяли и ушли, чтобы никогда не возвращаться. — Ты правда думаешь, что они не вернутся? — Не знаю. Просто… они сделали то, что мы даже не решались представить. Он сказал это тихо, как о чём-то личном, почти обыденном. Гермиона кивнула, хотя он не смотрел в её сторону. Позже в общей комнате Гриффиндора царило ощущение праздника, но Гермиона не участвовала в разговорах. Она сидела у окна, наблюдая, как по небу медленно плывут облака. Голова была тяжёлая от напряжения последних дней. Всё напоминало ощущение, когда заклинание висит в воздухе, ещё не сработало, но уже чувствуется его энергия. Гарри позже сел рядом. На этот раз молчал и он. — Что ты теперь думаешь делать? — спросила она. — Не знаю. Пока ничего. Завтра квиддич. Рон играет. Может, у него получится. Он теперь почти уверен в себе. — После того как вы чуть не угодили в кабинет Амбридж, у кого угодно бы выросли крылья. Он коротко усмехнулся, впервые за весь вечер по-настоящему. — Увидим. На следующий день атмосфера в замке изменилась. Вместо привычного утреннего шума в коридорах ощущалась какая-то странная суета, как будто школа пришла в движение, но не по расписанию. Гермиона услышала, как кто-то в столовой спорил о том, кто теперь будет «главным безумцем в Хогвартсе» после Фреда и Джорджа. В группе когтевранцев даже устроили голосование. Из преподавателей только Филч с воодушевлением носился по коридорам, с каким-то особенно садистским блеском в глазах выискивая жевательные резинки под столами и свежие списки «Наказуемых дисциплинарных девиаций». Остальные, включая Снейпа, делали вид, что ничего не произошло. Гермиона в какой-то момент заметила, как Лестрейндж прошла мимо в коридоре, слегка замедлив шаг возле них. Она не сказала ни слова, но взгляд задержался на Гермионе дольше, чем требовалось, и тот обжог, из-за чего даже кулон раскалился. Гермиона не поняла, было ли в этом предупреждение, интерес или ирония, но от этого не стало легче. Во время завтрака Хагрид подошёл к их столу. Одет был по обыкновению небрежно: рубашка в пятнах, в волосах веточка, на ботинке — клочок травы. Он выглядел встревоженным, и когда Гермиона встретилась с ним взглядом, сразу поняла — он хочет что-то сказать, но не при всех. — Гарри, Гермиона, как только будет перерыв, подойдите ко мне, — пробормотал он, наклоняясь к ним. — Важно. Только не вздумайте никому рассказывать. Даже Рону. И лучше до начала матча. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Гарри нахмурился. — Что теперь? — Не знаю. Но если Хагрид говорит, что важно, значит — действительно важно. Чуть позже, когда остальные уже направлялись на трибуны, они с Гарри, воспользовавшись всеобщим вниманием к игре, незаметно выбрались из замка и направились к хижине Хагрида. Тот ждал их, переминаясь с ноги на ногу, а потом — не дожидаясь расспросов — повёл их в сторону Запретного леса. Идти пришлось долго. Хагрид говорил торопливо, сбиваясь, временами раздражённо замолкая. Оказалось, он прятал в лесу… великана. Гермиона сперва подумала, что ослышалась, но Хагрид повторил — Грохх, его сводный брат, настоящий великан, и сейчас он здесь, в глубине чащи. Он сказал, что Грохха изгоняли из стада, он был слабее других, а сам Хагрид надеялся научить его словам, манерам, и… просто сделать жизнь терпимой. — Ты серьёзно, Хагрид? — Гермиона с трудом подбирала слова. — Это же опасно. — Ну, он не злой… просто, знаешь, прямолинейный. Ещё не очень понимает, как всё тут устроено. Но я стараюсь. Только один я не справлюсь. А теперь с кентаврами ещё беда. Они Флоренца выгнали. Меня теперь тоже терпеть не могут. Могут и послать куда подальше. А Грохх… его-то куда? Она смотрела, как огромная фигура великана медленно выпрямлялась из-за деревьев. На его теле были шрамы, одежда — как из лоскутов палаток, на голове — спутанные волосы, в руках — обломок дерева, больше похожий на дубину. Грохх заорал, когда увидел Хагрида, а потом хлопнул себя по груди и вцепился в дерево. Гермиона не двинулась с места, и Гарри тоже застыл, будто не знал, куда бросаться: то ли в лес, то ли к Хагриду. — Грохх! — крикнул Хагрид. — Гость! Гер-ми-о-на. Понял? Гермиона. Девочка. Добрая. Не трогай! Огромная голова качнулась в их сторону, глаза — мутные, тяжёлые — уставились на неё. Гермиона вздохнула и сделала шаг вперёд. — Здравствуйте. Грохх не ответил, но и не бросился. И этого было достаточно. Через полчаса они уже шли назад. Хагрид был мрачен. На обратном пути их окружили кентавры. Они молча вышли из чащи — не из кустов, не из травы, а будто из самого леса, окружили их кольцом и долго смотрели. Лидер, высокий, с луком за спиной, произнёс: — Ты нарушаешь старые границы, Хагрид. Мы долго терпели, но больше — не будем. — У меня был выбор. Либо оставить его погибать, либо… — Он чужой. Ты тоже стал чужим. — Тогда дайте пройти детям. Они тут ни при чём. Кентавры переглянулись, потом расступились. И только тогда Гермиона поняла, что всё это время у неё дрожали руки. Позже, уже в замке, когда они вернулись в комнату Гриффиндора, Рон подскочил к ним в полном восторге. Его уши были красными от волнения. — Мы выиграли! Кубок наш! Я поймал всё! Ни одного пропущенного! Вы это видели? Где вы были вообще? Гарри посмотрел на него и выдавил что-то вроде улыбки. Гермиона тоже улыбнулась, но взгляд её был обращён в окно. В небе над Хогвартсом уже сгущались сумерки, и воздух становился прохладным. Она почувствовала, как кулон снова шевельнулся под рубашкой, и ей вдруг стало ясно: покой им только снится. Утром же Гермиона проснулась раньше обычного. За окнами было пасмурно, и лёгкий дождь барабанил по стеклу, как будто кто-то нарочно пытался отвлечь от мыслей, не давая сосредоточиться. Она лежала, уставившись в потолок, пока остальные девочки в комнате ещё спали, а затем, тяжело выдохнув, поднялась, натянула мантию и спустилась в гостиную. Там уже сидел Гарри, уткнувшись в пергамент с каким-то черновиком. Он выглядел хмурым и бледным, как будто всю ночь не сомкнул глаз. — Ты не спал? — спросила она, присаживаясь рядом. — Не особо. — Шрам болел? Он медленно кивнул, но ничего не добавил. Некоторое время они молчали, а потом к ним присоединился Рон, зевая и растирая глаза. — Надеюсь, вы не решили меня не будить только потому, что всё опять серьёзно? — буркнул он, откидываясь в кресле. Гарри отложил пергамент, оглядел обоих друзей и коротко, без лишних подробностей, рассказал о том, как Хагрид привёл его и Гермиону к Грохху. Он говорил сдержанно, почти без эмоций, только иногда сжимал кулаки, будто мысленно возвращаясь туда, в лес. Рон слушал молча, потом встал, подошёл к камину и долго смотрел на угли, прежде чем заговорить. — Это сумасшествие, — произнёс он наконец. — Вы вообще понимаете, во что вляпались? Великан. В лесу. Один. И Хагрид всерьёз надеется, что мы будем с ним заниматься, будто он щенок. — Он не просил заниматься, — возразила Гермиона. — Он просто хотел, чтобы у Грохха был кто-то… кто-то, кто станет с ним разговаривать. — Да всё равно! Он всё равно в опасности. Мы — тоже. А если его выгонят — кто о нём будет заботиться? Или Хагрид думает, что великана можно оставить на самовыгуле, как гиппогрифа? — Мы дали слово, — напомнил Гарри. — И, если ты не хочешь помогать, просто скажи. Рон немного помолчал, затем покачал головой. — Нет, я не про то. Я просто думаю, что если его выгонят до конца семестра, то и вопрос снимется сам собой. Вряд ли Амбридж станет лазить в чащу за диким великаном. У неё и в школе дел хватает. Весь день прошёл в напряжённой суете: приближались экзамены, и ученики бегали между библиотекой, кабинетами и спальнями, таская за собой груды пергаментов, чернильницы и линейки с зачарованной шкалой. Даже разговоры в Большом зале во время ужина почти полностью исчезли: каждый был сосредоточен на своём. Гермиона старалась не думать ни о Хагриде, ни о Гроххе, ни даже о кулоне, который время от времени пульсировал под одеждой, словно напоминая о себе. Всё внимание было сосредоточено на подготовке к экзаменам: таблицы заклинаний, сложные переводы с рунического, теории трансфигурации. В воскресенье вечером в замок прибыли члены экзаменационной комиссии. Гермиона узнала Гризельду Марчбэнкс сразу, хотя до этого видела её только на иллюстрации в «Истории волшебства в лицах». Внешность старой колдуньи оказалась ещё более внушительной вживую: сухонькая, с острым подбородком и цепким взглядом, она будто насквозь просвечивала любого, кто попадался на пути. Утром следующего дня начались СОВ. Всё шло по нарастающей: два, а то и три экзамена в день. Гермиона почти не разговаривала с однокурсниками, только бегло перекидывалась с Гарри и Роном короткими фразами перед кабинетами. На Прорицания она, как и планировала, не пошла, сосредоточившись на Древних Рунах. Гарри и Рон, вернувшись с экзамена, выглядели так, будто их только что освободили из допросной комнаты. — Флоренц сказал, что я умру в течение ближайшей недели, — сообщил Гарри, швыряя сумку в угол. — А меня ждёт трагическая потеря — возможно, в любви, — добавил Рон. — Я сказал, что если это не потеря домашней работы по Защите, то она ошибается. — Вам стоило сказать, что вы видите дракона в каждой чашке, — ответила Гермиона. Последним экзаменом на неделе была астрономия. В ту ночь Гермиона легла позже всех, разбирая какие-то черновики и успокаивая себя тем, что она и так всё знает, но ещё один раз прочитать формулы движения спутников не помешает. О том, что случилось ночью, она узнала утром от Гарри. Он пришёл на завтрак в мантии, которая пахла холодом и дымом, и, не притрагиваясь к еде, тихо рассказал, как во время экзамена они стали свидетелями нападения на Хагрида. Гермиона слушала, не перебивая, и только когда он упомянул про МакГонагалл, которая получила сразу четыре Оглушающих, она почувствовала, как всё внутри сжалось. — Её увезли в больничное крыло Святого Мунго? — Да. Состояние тяжёлое. Помфри не смогла её стабилизировать. Её прямо от ворот увезли. — И всё это при комиссии? — Да. И знаешь, что самое мерзкое? Амбридж утром вела себя так, будто ничего не произошло. Раздавала инструкции, как будто вчера у неё был просто плохой сон. — Хагрид… он… он убежал? — Да. С Клыком. До конца дня Гермиона не могла сосредоточиться. На последнем экзамене — Истории Магии — Гарри вдруг начал корчиться, уронил перо, потом ударился головой о стол. Всё произошло почти беззвучно, никто сразу не понял, что случилось. Она подбежала, как только заметила, что он перестал писать. Его лицо было белым, глаза закрыты, а губы шевелились, будто он разговаривал с кем-то во сне. — Гарри, проснись. Эй, Гарри! Он открыл глаза резко, тяжело дыша, и тут же схватился за лоб. В зале воцарилась тишина, кто-то из экзаменаторов встал, но Гарри только мотнул головой и тихо произнёс: — Сириус. Он в Отделе тайн. Он… он в беде. — Что ты несёшь? — Я его видел. Волан-де-Морт пытал его. Хотел, чтобы он отдал что-то. Какой-то предмет. Я слышал его. Видел. Это было по-настоящему. — Ты… ты опять не закрылся? Ты не применял окклюменцию? Он не ответил. Глаза его оставались круглыми, как у человека, только что проснувшегося от кошмара, который, увы, оказался не сном. Гермиона почувствовала, как у неё под рёбрами нарастает глухой страх, а в голове вертится только одно — он действительно верит, что Сириус в опасности. И в каком-то ужасном смысле это означало, что игра заканчивается. Всё, что казалось только теорией, ночными разговорами и слухами — внезапно стало реальностью. Гермиона всё ещё чувствовала, как пальцы дрожат, когда Гарри ушёл с Тофти. Воздух в экзаменационном зале стал слишком тяжёлым, словно кто-то наложил на него приглушающее заклятие. Она сидела неподвижно, держа перо в руке, но не написала больше ни слова. Её мысли то и дело возвращались к Гарри, к его лицу, к тону, которым он произнёс имя Сириуса. Всё было слишком похоже на правду, но именно это и пугало сильнее всего. После экзамена она нашла Гарри в пустом классе Трансфигурации — он стоял у окна, глядя на башни Хогвартса. Он не обернулся, когда она вошла, только тихо сказал: — Он там. Я знаю. Я видел, как он кричал. Волан-де-Морт пытал его. Он хочет что-то, и Сириус не даёт. — Гарри… — начала она, стараясь говорить спокойно. — Ты сам говорил, что он может использовать твой ум как зеркало. Это может быть ловушка. Он знает, как тебя зацепить. Он обернулся и посмотрел на неё так, будто уже всё решил. И Гермиона поняла — спорить бесполезно. — Сначала мы проверим, — сказала она твёрдо. — Если он действительно в опасности, я пойду с тобой. Но сначала нужно убедиться. — Как? — Через камин в кабинете Амбридж. Если Кикимер скажет, что Сириуса нет, мы идём. Гарри кивнул. Он был благодарен, что она не стала уговаривать его передумать. Они вышли из класса, и в коридоре тут же столкнулись с Роном. Тот молча выслушал объяснение, а потом криво усмехнулся. — Звучит, как начало одного из наших худших планов. Что делать? — Отвлеки Амбридж. Скажи, что Пивз устроил погром в классе МакГонагалл. Только сделай вид, что сам испугался. Она клюёт на страх. — Ага, понял. А если она спросит, кто это видел? — Скажи, что Джинни. А она подтвердит, — вмешался Гарри. — Джинни, Полумна и Невилл — они помогут. Всё случилось слишком быстро. Рон исчез, не сказав ни слова, Джинни и Полумна согласились встать на шухере, и через пять минут Гермиона вместе с Гарри, укрывшись под мантией-невидимкой, уже поднималась по лестнице к кабинету Амбридж. Её сердце колотилось в груди, но пальцы были холодны, словно она держала кубок с морозным зельем. Всё это казалось безумным — и в то же время необходимым. В кабинете пахло лавандой и пылью. Розовые кружева на стульях раздражали даже сильнее, чем таблички с правилами. Гарри метнулся к камину, бросил щепотку летучего пороха в огонь и опустился на колени. Гермиона молчала. Она следила за дверью, чувствуя, как от напряжения сжимаются плечи. — Кикимер! — позвал Гарри, и огонь зашипел. Ответ был не таким, как она ожидала. Домовик появился, нахохленный, с хитрым выражением на морщинистом лице. — Хозяин не дома. Он ушёл. В Министерство. Он пошёл туда, где темно… — пропищал он, и сердце Гермионы оборвалось. — Он правда ушёл? — спросил Гарри, и Гермиона услышала, как в его голосе проскользнула паника. — О да, молодой господин. Он ушёл спасать, кого не стоит спасать. Больше он не вернётся. Гарри рванулся назад, но в этот момент в камин вцепилась рука с пухлыми пальцами и розовым кольцом. Его потащили вперёд, и он, споткнувшись, упал на пол. Амбридж стояла над ним, глаза навыкате, лицо перекошено от торжества. — Попались, — сказала она медленно. — А вы, мисс Грейнджер, — её взгляд метнулся в сторону Гермионы, — тоже здесь. Кто бы сомневался. Гермиона молча поднялась. Она не позволила себе дрогнуть. Взгляд у неё был холодный и цепкий. В кабинет втолкнули остальных. Рон с разбитой губой, Джинни с растрёпанными волосами, Полумна, всё ещё улыбавшаяся, и Невилл, который, кажется, только что освободился от чьих-то рук. — А теперь, — сказала Амбридж, хлопая в ладоши, — рассказывайте. Кто вас подговорил? Что вы замышляете? Где Дамблдор? — Мы ничего не замышляем, — бросил Гарри, и Гермиона поняла, что он не станет ничего рассказывать. Амбридж метнулась к двери и позвала Снейпа. Тот вошёл неспешно, осмотрел всех и остановил взгляд на Гарри. — Мне нужна сыворотка правды, — сказала Амбридж, — немедленно. Снейп склонил голову. — Как я уже докладывал, все запасы израсходованы. Новая партия будет готова через месяц. Не раньше. — Враньё, — прошипела Амбридж. — Вы специально тянете время. Думаете, он не сознается? Что ж… есть и другие способы. Гермиона почувствовала, как у неё под кожей ползёт холод. Гарри смотрел на Снейпа, будто силой воли пытался вдавить в него свои мысли. — Он в Отделе тайн. Сириус. Его пытают. Вы слышите меня? Сириус там. Снейп не шелохнулся. Он только слегка дёрнул уголком рта, потом резко развернулся и вышел. — Значит, всё придётся делать самой, — зловеще прошептала Амбридж и подняла палочку. — Думаете, я не умею? Думаете, Министерство против? Мне дали все полномочия. И я не боюсь их использовать. Пауза, тишина, страх. Гарри молчал. Он стоял прямо и смотрел на неё в упор. И тогда Гермиона заговорила. Голос её сорвался на высокую ноту, как будто в горле застрял комок. — Это правда! Мы… мы пытались связаться с Дамблдором. Мы знаем, где… где оно. То, что он делал. Оружие. Мы знаем, где оно. Тишина, словно удар. Амбридж повернулась к ней, глядя в упор. — Оружие? Гермиона всхлипнула, прикусила губу. — Я покажу. Только… только я не хочу, чтобы кто-то ещё пошёл. Если они узнают, где оно… они могут использовать это против вас. Амбридж молча смотрела на неё. Затем кивнула. — Хорошо. Вы двое — со мной. Остальные останутся здесь. Моя дружина проследит, чтобы никто не ушёл. Их вывели в коридор. Гермиона шла рядом с Гарри, не поднимая глаз, и в голове пульсировала мысль: «Сейчас или никогда». Всё зависело от неё. И от того, насколько хорошо она сможет лгать.

***

Амбридж шагала сзади, тяжело дыша и раз за разом цепляясь каблуками за корни, будто лес нарочно вставал у неё на пути. Гермиона не оглядывалась. Она слышала, как с каждым шагом её голос внутри становится тише — тот, что обычно шептал ей, когда было страшно. Остался только холод под рёбрами, знакомое напряжение в шее и мысль, которую она повторяла про себя: ещё немного. Гарри шёл рядом, периодически бросая на неё взгляды, будто ждал, что она вдруг повернётся и скажет, что передумала. В какой-то момент он прошептал: — Ты точно знаешь, куда идём? Она кивнула, не оборачиваясь. — Да. Почти пришли. — Гермиона… — Гарри понизил голос, — мы идём в сторону Арагога? — Тихо, — коротко ответила она. — Доверься мне. Она не была уверена, что всё получится, но знала, что с Амбридж нельзя иначе. Её нельзя было переубедить, уговорить или обмануть одним заклинанием — но её можно было привести туда, где всё решат за них. Где никто не станет спрашивать разрешения. — Стойте! — воскликнула Амбридж, и Гермиона остановилась так резко, что чуть не врезалась в дерево. — Вы ведёте меня в чащу. Здесь нет никаких оружий. Это ловушка, да? — Вы просили показать, — ответила Гермиона спокойно. — Мы почти на месте. Пять минут. — Я не обязана вас слушать, мисс Грейнджер! — голос её снова стал липким, с тем самым противным придыханием. — Я представитель Министерства. Я… И тут лес будто отозвался. Из тени вышел первый кентавр. За ним — ещё трое. Потом шесть. И вскоре вся поляна наполнилась копытами, тёмными силуэтами и взглядами, в которых не было ничего человечного. Амбридж вытянулась, как могла. Попыталась выпрямить плечи. — Я директор Хогвартса и сотрудник Министерства магии, — громко заявила она, — и требую, чтобы вы отступили. Немедленно. Ни один из кентавров не сдвинулся с места. — Мы не подчиняемся Министерству, — глухо сказал один из них, светло-серый, с узором на плечах. — Вы находитесь на территории Хогвартса, а значит, под юрисдикцией… — Это земля леса, — перебил его другой, чёрный, с гривой, похожей на перо ворона. — Здесь ваши законы ничего не значат. Амбридж повысила голос, но его уже почти не было слышно за гулом копыт и за тем напряжением, что нарастало в воздухе. Гарри схватил Гермиону за локоть, но она не отпрянула. Она смотрела, как кентавры приближаются. Медленно. С достоинством. Без спешки, будто уже всё решили. — Назад! — закричала Амбридж, выхватывая палочку. — Назад, вы, вы… животные! Палочка вспыхнула, но один из кентавров — рыжевато-бурый, с двумя глубокими шрамами на боку — швырнул в неё длинное копьё. Оно ударилось рядом, но этого оказалось достаточно. Амбридж закричала, размахивая руками, и бросила в толпу кентавров ослепляющее заклинание. И тогда они двинулись. Всё произошло быстро: шум, крики, взмах копыт, треск ткани. Её палочка переломилась, тело исчезло в гуще леса, а спустя секунду в чащобе наступила тишина, нарушаемая лишь звоном оборванных бусин на розовом воротнике. Гарри и Гермиона стояли посреди поляны, не двигаясь. Она услышала, как Гарри сглотнул. — Ты ведь знала, что они это сделают? — Я надеялась, — ответила она. — Но не была уверена. Один из кентавров обернулся к ним. — И теперь? Вы думаете, что мы пощадим вас? Она сделала шаг вперёд. Руки дрожали, но голос был твёрдым. — Мы не привели её сюда, чтобы вы исполняли наши приказы. Мы просто… она хотела причинить нам вред. Нам нужно было её остановить. Мы не просили вас делать ничего из этого. — Но вы всё равно привели её, — ответил рыжий кентавр. — Люди всегда действуют так. Они делают вид, что умывают руки, а потом удивляются, что всё закончилось плохо. Гермиона открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, но вдруг деревья справа от неё сдвинулись. Лес затрясся. Из-за стволов вышел кто-то огромный — тень в полусумраке, двигающаяся тяжело и неровно. Она узнала Грохха. — Хагрид, — прогудел великан, оглядываясь. — Где Хагрид? Кентавры вздрогнули. Один из них вскинул копьё. — Это его брат, — прошептал Гарри. — Он не нападёт. Пока вы его не тронете. Но тронуть его всё равно попытались. Стрела застряла в плечевой мышце. Грохх зарычал, выпрямился, схватил одного из кентавров за торс и швырнул в дерево с таким треском, что кора осыпалась вниз. Началась паника. Кентавры метались, стрелы свистели в воздухе, земля дрожала. И через минуту поляна опустела. Грохх стоял посреди разрушенного круга, дыша тяжело, с поцарапанным лбом и отбитыми кулаками. Он повернул голову к Гермионе, издал что-то вроде глухого стонущего «Хаа-грид» и медленно двинулся обратно в чащу, ломая всё на своём пути. Тишина вернулась. В воздухе пахло мятой и сыростью. Гермиона не сразу поняла, что у неё руки испачканы землёй. Она просто стояла, чувствуя, как дыхание постепенно становится ровнее. Гарри сжал плечо. — Мы в порядке. Пошли. Но, прежде чем они успели сделать хоть шаг, кто-то вынырнул из-за деревьев. — Невилл? — воскликнула Гермиона. — Мы справились, — задыхаясь, сказал он. — Джинни… Джинни подставила подножку Мальсиберу, а я оглушил Крэбба. Луна нашла нас, и мы пошли за вами. — Палочки, — добавила Джинни, протягивая их. — Мы их отобрали. Гарри взял свою, и в этот момент всё внутри неё будто снова собралось. Словно что-то стало на место. — Мы идём с вами, — сказал Невилл. — Мы все. Ты не можешь идти один. Гарри хотел возразить. Гермиона это видела. Но Полумна посмотрела на него очень спокойно. — Ты не понимаешь. Мы знаем, на что идём. — А как мы туда доберёмся? — спросил Гарри. — Фестралы, — произнесла Полумна просто. — Они здесь. Гермиона прищурилась, но не увидела ничего. Только ощущение холодного ветра и то, как Гарри смотрит в темноту, будто видит то, чего она не может. Ей стало не по себе, но она не спросила. Сейчас — не время.

***

Тьма в лесу была вязкой и тёплой, словно дышала между деревьями. Хруст сухих веток под каблуками разносился далеко, но Беллатрикс не старалась идти бесшумно. Она шла с такой неторопливостью, как будто каждая секунда промедления — это удовольствие, как будто сама возможность охотиться, идти по следу и точно знать, что добыча уже слишком истощена, чтобы бежать, — приносила ей куда большее удовлетворение, чем сама охота. Черная мантия слегка колыхалась при каждом шаге, маска Пожирателя смерти тускло поблёскивала сквозь тень, скрывая лицо, но глаза… глаза горели так, будто внутри маски притаилось нечто куда древнее и страшнее человеческой ярости. Она знала, где искать. Кентавры не убивают. Они ломают. Пугают. Показывают границы. А потом бросают. Она узнала, куда именно они отбросили Амбридж. И шла туда, по запаху её страха, по следам растрёпанного ужаса. Вскоре в просвете между елями мелькнуло пятно розового. Беллатрикс остановилась. Амбридж, с вывернутым воротником, босиком, с оборванной подолом, тащилась, спотыкаясь, обратно в сторону Хогвартса. Она еле двигалась и бормотала что-то про себя. — Полулюди… грязь… кентавры… чудовища, — хрипло проговаривала она, — они все против порядка… я наведу… я ещё… Беллатрикс слегка облизнула губу, почувствовав сухость, под маской губы растянулись в оскал. Она подошла ближе. И когда до Амбридж оставалось шагов пятнадцать, она остановилась, медленно втянула воздух — и издала еле слышное, тихое, но безошибочно узнаваемое: — Кхе-кхе… Амбридж резко застыла, спина её выгнулась, как у тряпичной куклы. Она повернула голову сначала на четверть, потом медленно, будто сквозь воду, обернулась полностью. Лицо её было в грязи, на щеке запеклась кровь, а из-под воротника торчал обрывок розовой ленты. Глаза навыкате, челюсть дрожала. — Кто… кто вы?.. — прошептала она, переводя взгляд на маску, но уже поняв. Маску знали все. Даже дети. Амбридж пошатнулась. — Вы… вы из них. Пожиратели. Вы не имеете права быть здесь. Это школа. Это территория Министерства! Я… я замминистра, вы слышите? Я… — Ну что, привет, дорогуша, — медленно проговорила Беллатрикс, и голос её был обволакивающе мягким, как теплый яд. Она сняла перчатку с правой руки и разогнула пальцы. — Ты так растеряна. Это удивительно. А ведь ещё совсем недавно разгуливала по Хогвартсу, как будто всё тебе принадлежит. Амбридж отступила назад, запнувшись о корень. — Убирайтесь, — сказала она, но голос сорвался на хрип. — Я… вы не посмеете. Министерство… оно знает, где я была. Они… они пошлют кого-нибудь. Беллатрикс шагнула ближе, медленно, плавно, как кошка, вглядываясь в её лицо. — Ты действительно думаешь, что кому-то есть дело? — сказала она почти ласково. — После всего, что ты сделала? После крови этой гриффиндорской девочки… — она сделала ещё шаг, и в голосе появилась усмешка. — После того, как ты корябала ей на руке мерзкие слова, как сидела напротив и глотала свой мерзкий чаёчек? Амбридж вскинула руку, будто хотела прикрыться, и тут же спохватилась, что у неё нет палочки. Она отступила ещё, сапог хлюпнул в грязи. — Вы… вы не знаете, о чём говорите, — прохрипела она. — Она… она сама виновата. Они все. Эти грязнокровки, они… — Осторожней, — перебила Беллатрикс, и в её голосе пропала мягкость. — Ещё одно слово — и я сломаю тебе челюсть. Вот так, знаешь, аккуратно, пальцами. Без палочки. Амбридж обернулась, собираясь броситься бежать. Но не успела. Силуэт в чёрном метнулся вперёд. Беллатрикс схватила её за волосы, грубо, одной рукой, словно поднимая с земли пустой мешок. Амбридж взвизгнула, замахала руками, как курица. — Помогите! Помогите! Это нападение! Меня хотят убить! Кто-нибудь!.. Кентавры! Где вы?! Вернитесь!.. Я… я была не права! — Была, — согласилась Беллатрикс, прижимая её лицом к ближайшему дереву. — Ты всегда не права. Прямо как все эти жалкие ублюдки в Министерстве. Только у меня для тебя сюрприз. Ты сегодня не умрёшь. Ещё нет. Умереть — это слишком просто, а ты будешь… чувствовать. Амбридж вцепилась в ствол дерева, кожа на лице натянулась. Она задыхалась, её глаза бегали в панике. — Я… я просто исполняла приказ! Они все были непослушны! Они угрожали порядку! Они… это была дисциплина, понимаете?! Школа должна быть строгой! Это Хогвартс! — А ты думала, что я тебя не найду? — Беллатрикс склонила голову. — Ты трогала её моими методами и без моего согласия. Ты портила её. Своей рукой и своими словами. — Что… что вы… — Амбридж сглотнула, пытаясь осознать. — Кто вы? — Кто я? — прошептала Беллатрикс, медленно склоняясь к уху. — Кто я, Долорес? Я та, кто пришла за тобой. Наконец-то. И в этот момент маска скользнула вниз. Беллатрикс сняла её, медленно, с тем наслаждением, с каким палач показывает лицо приговорённому. Чёрные глаза встретились с блеклыми, полными ужаса. Амбридж замерла, а потом, узнав, тихо задохнулась: — Вы… профессор Лестрейндж?.. Это… вы не… — Какая ирония, правда? — сказала Беллатрикс почти весело. — Кто бы мог подумать, что я — та, кому доверили детей, а ты — та, кто из них пускала кровь. По бумажкам. По приказу. Какая ты милая, Долорес. Прямо как министерская гниль в цветастом чепце. Амбридж с силой рванулась, но тут же снова оказалась лицом к земле. Беллатрикс достала палочку. Краем глаза Амбридж увидела зелёное дерево, каплю крови на мантии Лестрейндж и вдруг резко захрипела. — Не надо. Я… я больше не буду, — выдохнула она. — Я… вы же не такая. Вы преподаватель. Это школа. Это… — Неправильно. — Беллатрикс снова улыбнулась. — Это лес. И ты здесь — добыча. Вот что правильно. И я действительно преподаватель. Я умею объяснять, даже тем, кто плохо слушает. Особенно им. Знаешь, чем хороши уроки вне расписания? Амбридж всхлипнула, не находя слов. Беллатрикс наклонилась ниже. — Никто не следит за криками. И с этими словами она подняла палочку. — Круцио. Тело Амбридж выгнулось, пальцы сжались, как у куклы, которую кто-то резко сдавил изнутри. Голос её взвился, сорвался и снова полетел вверх — не как крик, а как хрип, как визг разбиваемой стеклянной игрушки. Беллатрикс наблюдала спокойно, слегка покачивая головой, будто прислушиваясь, как звучит нота. Удовлетворённо, будто оценивая результат. И затем медленно опустила палочку. — А теперь начнём, — сказала она негромко. — Это только вступление, ты же знаешь, как важно повторение пройденного. Она не сразу двинулась. Секунду просто стояла, глядя, как Амбридж пытается сгруппироваться на земле, скуля, дыша порывисто, держа живот. Её пальцы беспорядочно скребли по мху, волосы слиплись от пота и грязи, а лицо налилось болью, в которой смешались оскорблённое достоинство, растерянность и тупой ужас. Беллатрикс снова оскалилась. Всё в ней — и глаза, и походка, и изгиб губ — источало сырое, животное наслаждение, как у хищника, который оттягивает последнюю минуту. Не потому, что сыт, а потому, что по-настоящему голоден. Она медленно опустилась на корточки рядом, вытянула руку, приподняла подбородок Амбридж двумя пальцами и посмотрела ей в глаза. — Ну что, розовая жабка, как теперь себя чувствуешь? Всё ещё важная? Всё ещё при власти? Амбридж захрипела, с силой дёрнув головой в сторону, но Беллатрикс только сильнее сжала пальцы, оставляя на дряблой коже красные вмятины. — Тише, — проговорила она, — ты же не хочешь, чтобы я подумала, что ты неблагодарная. Мне ведь ещё столько тебе надо показать. Амбридж снова попыталась оттолкнуть её, неуклюже, слабо, и Беллатрикс расхохоталась. Хрипло, с надрывом, так, будто действительно развеселилась. В её глазах загорелся тот самый азарт, что зажигается у дуэлянтов в финальном рывке или у алхимика, нашедшего недостающий ингредиент. — Поверь, дорогуша, — прошептала она, склонившись к уху Амбридж, — я сделаю с тобой сейчас такое, что тебе даже в самых склизких, мерзких кошмарах не снилось. Я ведь правая рука Лорда, помнишь? Она выпрямилась медленно, с плавной грацией, и в следующий миг, без предупреждения, влепила носком туфли сильный, точный удар в живот. Амбридж всхлипнула, сложилась пополам, захрипела. Беллатрикс снова засмеялась, шагнула назад и, чуть приподняв палочку, направила её на запястье, сжимающее грязную оборку рукава. — Ты ведь держала вот так её руку, правда? — сказала она, глядя на тонкие, пухлые пальцы с кольцами. — Ты зажимала её крепко, правда? Она произнесла заклинание, почти шёпотом, и на коже Амбридж вспухла серая сеть, как будто под ней что-то пошло пузырями. Пальцы задрожали, дряблая кожа натянулась, как пергамент на солнце, начала отслаиваться с суставов. Амбридж завыла, уже не стесняясь, не пытаясь выглядеть достойно или угрожающе. Звук был противным, жалким, резким, в нём не было ничего человеческого, кроме страха. Она извивалась на земле, тряся рукой, пытаясь как-то остановить боль, будто сбросить с себя кожу. Куски её розовой мантии волочились по мху, а один из перстней с глухим стуком отлетел в сторону. Беллатрикс опустилась рядом, снова на корточки, и, не торопясь, взяла проклятую руку в свою, как врач, оценивающий опухоль. — Смотри, как красиво, — проговорила она почти восхищённо. — Ты знала, что заклятие затрагивает каждую мелкую связку? Вот здесь, под подушечкой пальца, особенно чувствительно. Хрящ медленно трескается и снаружи кажется, что всё — просто покраснение, а внутри уже кровь. Амбридж вцепилась в её рукав, без слов, издавая лишь сиплый хрип, будто моля о пощаде. Беллатрикс посмотрела на неё сверху вниз, как на мокрую тряпку, и оттолкнула руку. Потом встала, отряхнула ладони и несколько секунд просто смотрела, как та корчится. — Ты ведь думала, что у тебя всё под контролем. Школа, дети, МакГонагалл, эти идиоты в Министерстве. Ты выстраивала свою систему — ровно, по ступенькам, по бумажкам. А знаешь, что я сейчас чувствую? Облегчение. Потому что ты не была глупой, ты была уверенной, а уверенных ломать — особенно приятно. Амбридж захлебнулась в сопении. — Я… я… вы ведь тоже в Хогвартсе… вы не имеете права… вы профессор… — Именно, — перебила Беллатрикс. — Поэтому я знаю, как надо наказывать. Ты же сама это говорила. Наказать — значит воспитать. А ты, Долорес, сегодня у нас — пример. Она подняла палочку выше. — Следующий урок у нас будет про голос. Как его сломать так, чтобы человек мог говорить, но каждый звук отдавался болью в горле. Ты ведь много говорила. Даже слишком. Амбридж снова попыталась отползти, но движение было слабым, почти жалким. Её голос дрожал и срывался, слова превратились в лепет. — Не надо… прошу… я просто делала, как надо… я… порядок… Министерство… Беллатрикс наклонилась к ней уже без усмешки. Тон стал резким, прямым. — Ты делала то, что тебе позволяли, но никто не позволял тебе касаться её. Никто не давал тебе права. Палочка сверкнула, воздух дрогнул, и лес на секунду затих. В следующее мгновение грудь Амбридж дёрнулась, будто её резко потянули за внутренности. Она закашлялась, сдавленно, без звука, потом рвано вдохнула и захрипела. Изо рта вырвался сгусток вязкой слизи с вкраплениями крови, и Беллатрикс, склонив голову набок, прищурилась, как если бы рассматривала произведение искусства, к которому у неё остались вопросы. Легонько шагнула вперёд, звук её каблуков будто бы приглушился мхом, но при этом казался особенно чётким на фоне тяжёлого дыхания Амбридж. — Не то, — произнесла она, почти скучающе, и наклонилась, словно раздумывая, не сменить ли инструмент. — Ты бы удивилась, сколько в тебе звуков. И не все они — твои. Амбридж всхлипывала, пальцы судорожно шарили по земле, будто ища хоть что-то — палочку, камень, щепку, всё, что можно схватить. Беллатрикс заметила это и молча протянула ногу, вдавила каблук в розовую ладонь и просто удерживала. Без усилия. Он упирался в пухлое кольцо пальцев, сминая их в грязь. Долорес дёрнулась, но не смогла вырваться. Беллатрикс чуть наклонилась вперёд. — Что, больно? — её голос стал сухим, почти будничным. — Должно быть. Ты ведь всегда действовала чужими руками. Пряталась за подписями, приказами, должностью. Ты же никогда не делала ничего напрямую. Даже Гермионе ты не сказала ни одного грубого слова в лицо. Всё через указ, через бюрократию. Думаешь, это другое? Она убрала ногу, резко, и Амбридж прижала руку к груди, шмыгнув носом, словно ей дали отсрочку. Беллатрикс смотрела на неё несколько секунд, а потом вдруг подошла ближе, обхватила её за волосы и дёрнула голову вверх. Жабье лицо исказилось, как будто его тянули в разные стороны. На коже уже появились багровые пятна — где от удара, где от заклятий. Глаза слезились, ресницы слиплись. — Тебе ведь нравилось смотреть, как она страдает, правда? — прошипела Беллатрикс, заглянув ей прямо в лицо. — Ты сидела в своём розовом кабинете, окружённая идиотскими котами на тарелках, и смотрела. Как она пишет. Как рука дрожит. Ты ведь любила эту власть, любила ощущать, что можешь раздавить. Только вот беда — ты не умеешь. А я умею. Её рука скользнула по щеке Амбридж, срезав ногтем тонкую полоску кожи, не глубоко, но достаточно, чтобы кровь начала сочиться сразу. Та задёргалась, закричала, и Беллатрикс тихо хмыкнула. — Голос в порядке. Прекрасно. Значит, можно продолжать. Она отступила, вскинула палочку и на этот раз не стала говорить ничего. Вихрь тёмного света сорвался с кончика, ударил в грудь Амбридж, и та выгнулась дугой, будто струна. Ткань мантии заполыхала на животе, и запах палёного смешался с травой, сыростью и тонкой металлической нотой крови. Долорес закричала. Не как жертва, скорее как животное. Высоко, рвано, не пытаясь сохранить ни лицо, ни голос, ни достоинство. Только визг, словно её горло вывернули наизнанку. Беллатрикс отступила на шаг, чуть приподняв брови. — Вот теперь ты звучишь как ты. Без всей этой шелухи, без улыбок, без «кхе-кхе». Ты всегда пряталась за голосом, а теперь его нет. Амбридж забилась в грязи, обхватив себя руками, словно пыталась удержать расползающееся тело. Беллатрикс подошла, опустилась рядом и небрежно стянула с неё ворот. Под пальцами показалась дряблая шея, покрытая красными пятнами и царапинами. Она провела кончиком палочки по коже, чуть касаясь. — А знаешь, где больше всего нервных окончаний? — произнесла задумчиво. — Вот здесь. У основания шеи. Здесь и вот здесь, под ключицей. Это место, где человек чувствует страх так, будто его облизывают изнутри. Палочка дрогнула, и Амбридж снова дёрнулась, выгнувшись, сдавленно выдохнула, а потом зарыдала — не громко, не театрально, а тихо, с протяжным скулящим хрипом. Беллатрикс посмотрела на неё, не отводя взгляда. — Что, не осталось речей о законе? Не осталось бумаг, под которые ты привыкла прятать свои руки? Нету больше твоей дурацкой кафедры. Тут, в лесу, ты такая, какая есть. И я такая, какая есть. Амбридж попыталась поднять голову, губы у неё дрожали, взгляд был мутным. Беллатрикс не дала ей сказать ни слова — швырнула на землю, развернула палочкой, потащила за шиворот вперёд. Тело катилось по мху, по грязи, по опавшей листве, пока она не остановилась у корней большого дуба. Ствол был покрыт мхом, низкий, с широкими выступами, и в его впадине было темно. Беллатрикс присела рядом, поставила палочку вертикально, касаясь подбородка Амбридж. — Сейчас будет ещё один эксперимент. Чисто ради интереса. Я хочу узнать, как долго ты можешь держать сознание, если отрезать тебе возможность дышать правильно. Только без удушья — не так примитивно. Я же всё-таки профессор, помнишь? Амбридж захрипела, но Беллатрикс уже произнесла заклинание. Сначала ничего не произошло, потом лицо Долорес стало темнеть, краснеть, будто её обдало жаром. Она закусила губу, рвано дышала, глаза снова полезли наружу. Дыхание стало неглубоким, прерывистым, мышцы живота судорожно сокращались. Она начала задыхаться — не как от удушья, а как от чего-то внутри, как будто грудная клетка перестала двигаться. Беллатрикс следила за этим внимательно, с тем же интересом, с каким наблюдают за опытом в лаборатории. — Держись. Это важно. Я проверяю границы. Не только твои, но и свои. Она дотянулась до её лица, коснулась уголка губ, сжала его пальцами. — Так лучше. Молча. Слушайся. Учи, каково это — когда не ты решаешь, кто и сколько будет дышать. Амбридж вскрикнула, горло выдало сиплый звук, и Беллатрикс тут же сняла заклятие. Та обмякла, как тряпичная кукла, тело беспорядочно шевельнулось. Несколько секунд она просто лежала, дрожа. Потом попыталась встать на колени, пошатываясь. Беллатрикс посмотрела сверху, поправляя мантию. — Ну что, директор, — произнесла она спокойно, — считаешь, урок усвоен? Амбридж ничего не ответила. Она хрипела, тяжело сглатывала, взгляд её был стеклянным. Беллатрикс склонилась, едва касаясь её волос губами. — Это ещё даже не половина. Изо рта Амбридж снова вырвался сиплый хрип — голос прорвался через воспалённую гортань, будто треснувший инструмент, выдавив несколько жалких звуков, которые не имели формы, ни угрозы, ни просьбы, ничего — только тупую агонию. Беллатрикс смотрела на это почти равнодушно, как на замершую сцену, которую можно дописать одним мазком. Она медленно провела пальцем по щеке Амбридж, собрав каплю пота, и затем вытерла её о край мантии, даже не взглянув. — Ты ещё держишься, — заметила она, отступая на шаг. — Странно, я думала, ты сдашься после первого удара. Амбридж зашевелилась, снова упала на бок, задрала голову, глаза метались, не фокусируясь, губы были испачканы землёй и кровью. Её тело, округлое, мягкое, казалось совершенно чужеродным в этом мрачном лесу, будто кусок фарфора, брошенный в уголь. Она снова попыталась подняться, дрожащими руками упираясь в мох, но не успела — Беллатрикс развернулась, шагнула быстро и с силой врезала каблуком в бедро. Амбридж вскрикнула, затряслась, а потом замерла, дыша коротко и быстро, как запертая собака. — Ты же любишь правила, — продолжала Беллатрикс, присев рядом. — А у нас тут своё расписание. Сейчас — анатомия. Потом — контрольная. Потом, если ты выживешь, может быть, позволю тебе немного полежать. Она ткнула палочкой в левое плечо Амбридж, и та резко задышала, напряглась, будто ожидала нового удара. Беллатрикс засмеялась негромко, почти весело. — Не бойся. Это будет красиво. Я ведь художник, Долорес. Просто ты раньше не видела мои картины. Заклятие вышло из палочки тихим, почти ласковым звуком. Кожа под плечом надулась, как пузырь, затем с треском разошлась, открывая кровоточащий, тёмно-синий рисунок сосудов, словно под мрамором. Амбридж завыла, уткнувшись лбом в землю. Беллатрикс наклонилась, провела пальцем по краю раны и подняла его к глазам. — Смотри. Вот это настоящее. Это не протокол. Не Министерство. Это твоя кровь. Вот она, тёплая. Настоящая. Амбридж всхлипывала. Её руки были прижаты к груди, она раскачивалась, повторяя что-то под нос, едва слышно — возможно, молитву, возможно, имя кого-то из своих. Беллатрикс выпрямилась, оглядела поляну и направила палочку в сторону ближайшего дерева. Сухая ветка оторвалась, пролетела по воздуху и упала перед Амбридж. Та, не понимая, вцепилась в неё, как в спасение, сжала обеими руками. Беллатрикс подошла ближе, смотрела, как та прижимается к деревяшке, как к последнему острову здравого смысла, и вдруг произнесла: — Она будет тебе вместо палочки. Только ты ею никого не накажешь. Зато она у тебя в руках, как ты любишь. Амбридж затрясла головой, губы её дрожали, из уголков рта текла кровь. Беллатрикс снова присела рядом, прижалась к её уху. — Долорес. Слушай внимательно. Сейчас я хочу, чтобы ты запомнила одно: ты осталась жива только потому, что я позволила. Не Дамблдор, не Министерство, не твои жалкие перстни. Я. Ты живёшь, пока я этого хочу. Она поднялась, прошлась вокруг, как зверь в вольере, а потом вдруг резко развернулась и направила палочку снова на голову Амбридж. Заклятие не было громким, но сработало мгновенно: у Долорес начало трястись веко, левый глаз закатился, и из носа хлынула тонкая струйка крови. Её губы задвигались без звука. Беллатрикс подошла, ухватила её за волосы и подняла лицо. — Всё ещё хочешь говорить? — тихо спросила она. — Или теперь будешь слушать? Амбридж шевельнулась, пытаясь вырваться, но Беллатрикс снова вдавила её лицо в землю. Потом отступила и, не торопясь, подняла розовую сумочку, валявшуюся в траве чуть поодаль. Пролистала содержимое, перебирая вязаные платки, перья, бантики. Достала маленькое зеркальце, глянула на своё отражение и усмехнулась. — Всё ещё аккуратная, — сказала, обращаясь скорее к себе, и кинула сумочку в костёр, который сама же и зажгла одним коротким движением палочки. Пламя вспыхнуло ярко. Амбридж подняла голову, увидела, как её вещи обугливаются, и вскрикнула. Беллатрикс повернулась к ней. — А теперь — практическое занятие. Я буду читать, а ты — слушать. И если будешь пытаться закрывать уши — я позабочусь, чтобы ты слышала сквозь кости. Амбридж вжалась в землю, руки у неё дрожали, ногти вонзались в мох. Беллатрикс достала из внутреннего кармана мантии свёрнутый пергамент, развернула его, бросила взгляд, снова сложила. Всё это — нарочито медленно, с демонстративным спокойствием. Она хотела, чтобы каждый её жест оставался в памяти, отпечатывался, как ожог. — Первое — наказание за гордыню. Второе — за ложь. Третье… это за Гермиону. Амбридж попыталась вскрикнуть, но горло выдало лишь сип. Беллатрикс шагнула ближе, упёрлась коленом ей в спину и, ловко нащупав нужную точку между лопатками, надавила. Щелчок был глухим, и Долорес зашипела, словно её ударили током. — Я знаю каждую кость в человеческом теле, — сказала Беллатрикс. — Особенно те, о которых ты не догадывалась. Ты думала, что боль — это когда режут или колют. Нет. Самая настоящая боль — когда тебя раскрывают, как сундук. Медленно, по винтикам. Палочка снова скользнула вдоль позвоночника. Амбридж затряслась всем телом, как будто в ней включили внутренний ток. Её глаза закатились, и она захрипела, но сознание не потеряла. Беллатрикс не позволяла. Она держала её ровно на грани, не переступая ту черту, где приходит забвение. — Держись. Ты нужна мне в сознании. Иначе всё это зря. Огонь в костре трещал, над поляной висел запах гари, крови и чего-то странного — горького, похожего на сожжённый сахар. Беллатрикс стояла, глядя, как Амбридж дрожит, прижимаясь к земле, и в какой-то момент тихо выдохнула, почти удовлетворённо. — Уже лучше. Она подошла ближе, присела рядом, провела пальцами по грязной щеке. — Сейчас будет перерыв. Но не надейся, что надолго. Амбридж только шмыгнула носом. Губы её были распухшими, голос исчез. Беллатрикс смотрела на неё внимательно, словно оценивая, что ещё можно сделать. — Осталось всего пара уроков. Один — про память. Второй — про страх. Тело Амбридж продолжало подёргиваться, будто в нём ещё оставались обрывки сопротивления, но они были такими слабыми, что Беллатрикс даже не сочла нужным лишний раз поднимать палочку. Она встала, глядя на неё сверху, и в её лице не было ни усталости, ни гнева. Только холодное, почти научное внимание. Как у мага, проверяющего качество артефакта. Или как у кошки, смотрящей, как трепыхается уже пойманная мышь. Она присела снова, откинула с лица прядь, оставив грязный след на щеке, и чуть склонила голову. — Какой из уроков тебе понравился больше всего, а? Голос, позвоночник или дыхание? — Она произнесла это спокойно, даже слегка лениво, будто разговаривала с учеником, оставшимся после урока. — Можешь не отвечать. Всё равно у тебя сейчас проблемы с речью. Амбридж попыталась отвернуться, но даже этот жест дался ей с трудом. Под глазами набухли фиолетовые круги, губы были потрескавшиеся и кровоточили. Она хрипела, тяжело сглатывала, глаза дёргались, не выдерживая фокуса. Беллатрикс выпрямилась, подошла к ближайшему дереву и провела пальцами по коре. В её жестах не было ни спешки, ни возбуждения. Только методичность. Она вытянула из-под мантии тонкий серебряный нож, подбросила его в руке и снова опустилась рядом с Амбридж. — Ты не представляешь, как долго я этого ждала, — проговорила она негромко, обводя кончиком ножа по воздуху. — Не именно тебя. Нет. Просто… момент. Когда можно будет сделать всё правильно, без свидетелей, без спешки, без лишней морали. Как надо. Она прижала лезвие к вороту розовой мантии, медленно провела вниз, разрезая ткань, не касаясь кожи. Амбридж задёргалась, но Беллатрикс легко положила ей руку на грудь, прижимая к земле. — Тихо. Я же не сказала, что собираюсь тебя резать. Ты не заслужила настолько чистой смерти. Это было бы даже… слишком мило. Разрезав ткань почти до пояса, она отбросила нож в сторону, вновь подняла палочку и нацелила на горло. На коже проступила лёгкая рябь, будто под ней что-то зашевелилось. Амбридж захрипела, схватилась за себя, но Беллатрикс только качнула головой. — Интересный эффект, правда? Такое ощущение, что тебя изнутри царапает кошка. Но когтями из стекла. Долорес застонала, закатив глаза, и на её подбородке появилась тонкая дорожка слюны. Беллатрикс вытерла её тыльной стороной ладони и встала. Сделала два медленных круга по поляне, как будто размышляя. — Ты ведь веришь в дисциплину. Веришь, что порядок важнее людей. Что если кто-то сбился — его надо наказать. А если не слушается — значит, виноват. Забавно. Мы с тобой почти одинаковы, но ты — жалкая копия. Твоё наказание — всегда из страха. Моё — из принципа. Почувствуй разницу. Она снова подняла палочку, теперь направляя на ноги. Под коленями у Амбридж затрещали связки. Звук был влажный, глухой, будто ветки ломались под снегом. Долорес вскрикнула, тело изогнулось, но тут же обмякло. Беллатрикс опустилась на корточки, глядя ей в глаза. — Уже почти всё. Немного терпения. Амбридж силилась что-то сказать, но выходил только сип, рваный и глухой. Беллатрикс смотрела на неё долго, без улыбки, без удовольствия. Просто внимательно. — Как жаль, — сказала она вдруг. — Как жаль, что я не могу оставить в твоей памяти своё лицо. А то ведь меня накажут тогда. Представляешь? Она усмехнулась, подняла брови, словно говоря самой себе что-то смешное. — Но ничего. Это будет наш с тобой маленький секрет. Ты будешь помнить, что на тебя напал… особенно злой и агрессивный… Она сделала паузу, медленно выпрямляясь. — У-у-у, — издала она звук и с удовольствием прошипела: — Кентавр. Засмеялась. Не громко, не театрально. По-настоящему. Тот самый хриплый, почти заразительный смех, каким смеются только те, кто правда развеселился. Затем резко оборвала его, снова посмотрела на Амбридж. — Ты ведь так любишь их, да? Леса, кентавры… природа… Оскалилась. — Как жаль, что мне уже пора. Наше время подходит к концу, но я буду вспоминать нашу встречу в лесу каждый вечер и скучать, жабка. Поверь мне. Она взяла палочку обеими руками, как скрипач берёт смычок, на миг задержалась — и метко, чётко произнесла: — Обливиэйт. Магия сработала мгновенно. Амбридж дёрнулась, как будто её дернул ток, глаза расширились, зрачки дрогнули — и тут же стеклянно потухли. Всё, что было между ними — звук, боль, запах костра, шорох мха под телом — всё исчезло. Осталась только пустота. Беллатрикс смотрела, как лицо Долорес постепенно теряет последние эмоции, как её губы слабо шевелятся, не зная, что сказать, как руки слабеют. — Хорошо, — сказала она тихо, — очень хорошо. Она поднялась, поправила мантию, закрутила волосы в узел и подошла к краю поляны. Ещё раз обернулась. Амбридж лежала в тени дерева, словно выброшенная кукла. Рядом тлел костёр, и пепел розовой сумочки уже рассыпался в траве. Беллатрикс вздохнула, почти грустно. — Уже скучаю, — прошептала она. Развернулась и пошла прочь, тихо ступая между корнями, растворяясь в темнеющем лесу. Её ждала работа. Отдел Тайн не терпел опозданий.