Пятая переменная

«Никогда не думала, что проведу полночи, накладывая скользкие школьные заклинания на поломанные рёбра грязнокровки. Дура. Проклятая дура. Я десять раз повторяла себе, что это только способ держать руку на пульсе Поттера, но голова продолжает подталкивать к тому, о чём давно нельзя думать. Хочется запустить Бомбарду в собственный череп, лишь бы вытряхнуть из памяти её взгляд, запах волос, тепло через тонкую хлопчатую майку. Грязнокровка — средство, вещь, пешка, и это единственная удобная версия для всех. Мерлин, кого я пытаюсь обмануть».

— Из вырезки личного дневника Беллатрикс Лестрейндж (не датировано)

Гермиона стояла на влажной траве опушки Запретного леса и судорожно вдыхала ночной холод — пахло сырой древесиной и мокрым мхом. Фестралы, будто выточенные из дыма и костей, переминались позади, но для неё, как и для Рона с Джинни, оставались невидимыми. В небе едва мерцал пожухлый месяц, и только слабый гул в ушах говорил, что минуты таяли. Гарри проверял каждое «седло», тяжёлое дыхание его коня вспарывало тишину. — Если у кого-то нога соскочит с самодельного стремени, поправьте палочкой, — негромко напомнил он. — Как ты себе это представляешь, если я не могу его видеть? — буркнул Рон, неловко шаря рукой в пустоте, пока Луна аккуратно разворачивала ему ладонь. — Ладно, понял, здесь колено, дальше ребро, хвост искать не буду. Луна кивнула, будто речь шла о привычном пегасе, а не о полупрозрачном крылатом скелете. Она коснулась шеи животного и шепнула: — Хороший. Прости, сегодня придётся лететь далеко. Невилл, бледный, но сосредоточенный, уже сидел, стиснув верёвочную уздечку. Джинни помогала Гермионе нащупать опору: под ногой поддался гладкий костяной изгиб, пальцы нашли ременную петлю, и в груди неприятно кольнуло — кулон-черепушка отозвался тёплым толчком, словно проверял, жива ли хозяйка. — Всё нормально? — прошептала Джинни, подтягиваясь следом. — Да, — отозвалась Гермиона и поправила ворот. Железо под кожей пульсировало так, будто Беллатрикс уже знала, куда она ввязалась. Гарри обвёл взглядом шеренгу невидимых лошадей. — Кто готов — держитесь крепче. Адрес: Министерство магии, вход через телефонную будку на углу Грейт-Скотленд-Ярда, — отрывисто велел он, усаживаясь первым. Ветер ударил сразу, как только фестралы оторвались от земли. Гермиону качнуло, тёплая ладонь Джинни упёрлась ей в спину, удерживая от крена, и через секунду лес исчез под ногами, будто провалился. Воздух пах холодным железом и далёким дымом каминов. Волосы развевались, пристегнуться было некуда, оставалось только стискивать ремни и глядеть вперёд, где в темноте угадывалась лишь шея невидимого существа. — Долго лететь? — выкрикнул Невилл, пытаясь голосом одолеть свист ветра. — Не больше получаса, — ответил Гарри, хотя, наверное, не знал точно. Сияние Лондона, раскинувшееся внизу, вспыхнуло неожиданно, и фестралы начали снижаться. Крылья взрезали влажный туман Темзы. Тёмные крыши, блёклые фонари, редкие ночные такси — всё промелькнуло размытым пятном. Они опустились за лондонской телефонной будкой, поблёскивавшей облезлой эмалью. Гарри первым соскочил, придержал дверцу. Внутри на полу валялись обёртки от сладостей и влажный номер «Дейли Телеграф». Все протиснулись, плечи упирались в стеклянные стенки, и Поттер снял трубку. — Министерство магии, — чётко произнёс он. Женский голос, невыразительный, будто записанный, спросил имена и цель визита. — Гарри Поттер, приведённая группа. Проверка сообщения об угрозе безопасности, — ответил он. Пружина в трубке дрогнула, и в приёмник посыпались металлические жетоны. Каждый схватил свой. На табличке поверх герба Министерства значилось: «ГОСТЬ». Гермиона сунула значок под одежду, пальцы слегка дрожали: она заметила, что Джинни делает то же. Будка дрогнула и начала опускаться, стекло запотело, капли скользнули вниз, а когда кабина остановилась и двери раздвинулись, их встретила тишина пустого атриума. Полированный чёрный пол отражал статую в центре — Волшебник-строитель с колоссальным молотком, водяные брызги фонтана гулко падали вниз. Дежурная стойка горела из-за одинокой лампы, но за ней никого не было. Гарри замер. — Кто-нибудь дежурит ночью? — спросил Невилл, растерянно оглядываясь. — Всегда, — ответила Гермиона. — И дежурный, и охранники. — Значит, они знают, что мы идём, — тихо сказал Гарри. — Лифт там. Едва они кучкой втиснулись в медную клетку, рычаг дёрнулся сам, и кабина пошла вниз. Скрип цепи перебивал ритмичное цоканье шестерёнок. — Отдел тайн, — проговорил механический голос указателя. Дверцы разошлись. Коридор был пуст. Чёрная полированная дверь впереди блестела, как зеркало без отражения. Кулон-ворон щёлкнул о грудную кость — едва заметно, но Гермиона это почувствовала. Она сжала рукоять палочки. — Не тормозим, — приказал Гарри. Дверь тихо распахнулась. Внутри тянуло прохладой. Круглая комната с гладкими чёрными стенами встретила их равнодушным светом факелов. Дюжина одинаковых дверей без табличек закрывались за спиной, и поверхность начала медленно вращаться, пока потолочный луч не превратил комнаты в чёрную карусель и всё остановилось с лёгким хлопком. — Кто запомнил, откуда мы вошли? — спросила Джинни. — Теперь это бесполезно, — ответила Гермиона, помечая крестом, который наколдовала, на ближайшей створке. — Делаем пометки и идём по кругу. Первую дверь открыл Гарри. Комната изнутри светилась зелёным, огромный аквариум занимал всю стену, в толще вязкой жидкости плавали белёсые мозги. Невилл нервно сглотнул. — Возвращаемся, — велел Гарри, и круглая комната снова встретила их не мигаюшим светом. Вторая дверь вывела в амфитеатр с каменной аркой, на которой висел тонкий серый полог. Лёгкий шёпот тянулся со всех сторон. Гарри сделал шаг, но Гермиона схватила его за рукав. — Нам не сюда. — Я слышу их, — шепнул он. — Они будто… зовут. — Мы идём за Сириусом, помнишь? — тихо напомнила она и потянула назад. Он оторвал взгляд и кивнул: помещение они покинули быстрее, чем вошли. Третья дверь оказалась заперта. Джинни попробовала «Алохомора», замок не шелохнулся. — Оставь, — предложила Луна. — Иногда то, что заперто, заперто не зря. Четвёртая поддалась. За ней звенела десятками маятников огромная залитая тёплым светом галерея часов. Карманные часы, настольные, башенные циферблаты — каждое тиканье складывалось в оглушающий хор. Они прошли цепочкой, стараясь ничего не задеть. У дальней стены ждала неприметная дверь без ручки, но Гарри коснулся дерева ладонью, и створка отъехала. Запах пыли и холодного стекла ударил сразу. Узкие проходы между высокими стеллажами уходили в темноту. На полках ровными рядами стояли зловещие шарики-пророчества. — Рон, посвети, — попросил Гарри. Луч из палочки выхватил бирки. — Ряд девятой секции, идём сюда, — с уверенностью сказал он, как будто шагал по собственному видению. Гермиона оглянулась: пусто. Ни следов борьбы, ни упавших вещей, ни поломанных палочек. Не было даже крови, только непрерывный сухой шелест, доносящийся от шариков, словно кто-то незримый водил пальцами по стеклу. — Гарри, — позвал Рон, и голос его дрогнул. — Смотри. На полке, в углу, пылился шар с пожелтевшим ярлычком. Надпись читалась отчётливо: «С. П. Трелони. Гарри Джеймс Поттер (?) / Темный Лорд». Гермиона похолодела. — Зачем ты… — начала она, но Гарри уже протянул руку. Стекло оказалось сухим и неожиданно тёплым. Шарик задрожал, как живой, а внутри закрутились серебристые спирали. — Может, лучше не надо? — Невилл сделал шаг вперёд, но тотчас застыл: из темноты слева послышался скрип, похожий на прикосновение металла к камню. — Очень хорошо, Поттер, — раздался знакомый насмешливый баритон. — А теперь повернись, медленно и без глупостей, и отдай его мне. Гермиона обернулась. Между стеллажами поднялись фигуры в чёрных мантиях. На лицах блестели маски Пожирателей смерти. Свет палочки Рона дрогнул, отражаясь в глазницах. Касаясь груди, Гермиона почувствовала короткий жар — кулон откликнулся, будто сердце чужого существа забилось рядом. В голове вспыхнула мысль о холодных перчатках, о мягком голосе, который сказал ей держаться подальше. Теперь было поздно. — Поздравляю с находкой, — продолжал тот же голос. Маска надвинулась ближе, и Гермиона узнала хрипотцу Люциуса Малфоя. — Дальше можно идти без вас. Гарри сжал шарик крепче, будто боялся его уронить. — Где Сириус? — спросил он. — Ах, Поттер, разве тебя не учили, что взрослые иногда обманывают? — с холодным весельем отозвался Малфой. — Никто не звал твоего крёстного. Ты сам привёл нас к тому, что мы хотели. Гермиона обменялась взглядом с Роном. Внутри всё обрушилось — предупреждения и уговоры Беллатрикс, каждый сигнал складывался в очевидную ловушку. Она почувствовала, как цепочка на груди нагрелась сильнее, будто раскалилась. Может быть, профессор уже мчалась по коридорам Министерства, а может, вовсе отвернулась, потому что она сама влезла в открытый бой. Малфой поднял палочку. — Отдавай пророчество, Поттер, иначе обслужим тебя прямо здесь и сейчас вместе со всеми твоими друзьями, — произнёс он. — Глупо погибать за стеклянный шарик, не правда ли? Гарри шагнул назад, Рон и Невилл инстинктивно образовали заслон перед девочками. Гермиона увидела, как Луна наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому. — Вы не обманете нас снова, — тихо сказала Гермиона, обращаясь к Малфою. — Вы не смеете тронуть детей в Министерстве — охрана придёт на первый же шум. — Охрана? — Малфой рассмеялся. — Дорогая моя, ты заметила, как пусто? Никто не придёт, пока всё не закончится. За его спиной двинулись ещё двое — массивный мужчина с тяжёлой походкой, и высокая фигура в изящной маске. Сердце у Гермионы ушло в пятки. Она бы узнала ее из тысячи одинаковых масок. Она всегда узнает и найдет ту, под которой будут спрятаны глаза, в которые она влюбилась и в которых безвозвратно тонула. Чёрный, гребаный, оникс. Беллатрикс не смотрела на неё. Повернув лицо к Гарри, она стояла чуть позади Люциуса, и только короткое напряжение сжатых в кулак пальцев выдавало, что она ощутила присутствие Грейнджер. Кулон обжёг почти до боли. Гарри поднял палочку, хрипло командуя: — На счёт три «Редукто» по стеллажам. Если они будут заняты, бежим назад к дверям. — С пророчеством мы не успеем, — шепнула Гермиона. — Пророчество важнее нас, — отрезал он. — Гарри, — понизила она голос, — если пророчество разобьётся, они останутся ни с чем. Это лучше, чем отдавать его. Он кивнул. — Тогда в последний момент бросаю и разбиваю, — коротко согласился он. — Раз, два… — Стой, — раздражённо бросил Малфой, шагнув вперёд. — Последнее предупреждение. Беллатрикс подняла ладонь, словно притормозила союзника. — А он любит поиграть. Смотри-ка, хитрый, быстрый, пупсик Поттер, сообразил, что делать. Дай детям разгуляться, — хладнокровно произнесла она, измененным голосом. Однако Гермиона не сомневалась в том, кто скрывался за маской. — Они всё равно попадутся. Слова её резанули Гермиону сильнее любого проклятия. Девушка ощутила привкус меди во рту. Перчатка, поднятая чуть выше, словно срывала последние иллюзии. — Три, — выдохнул Гарри. Четыре луча вырвались одновременно. Стеллаж справа обдал всех облаком пыли, стекло треснуло, сферы ударились друг о друга, вспыхивая белыми всполохами. Пожиратели рванулись в стороны. Гермиона схватила Джинни за локоть, утягивая вниз. Луна закинула в воздух Конфундус, и один из Пожирателей — как позже выяснится, Рабастан — осел, хватаясь за голову. Во второй проход, свободный, метнулись все трое мальчишек, но Малфой был быстрее: он жёстким Импедимента отшвырнул Гарри, и тот едва удержался, шарахнувшись к стойке. Шарик пророчества чуть не выпал из ладони. Стекло продолжало вибрировать, будто само пророчество понимало, в чьих руках оказалось. Шар в ладони Гарри был таким же тёплым, как кровь, и дрожал с пугающей настойчивостью. Пропитанный магией воздух сгустился — и в следующий миг мир сорвался с оси. Разом, как по сигналу, десятки пророчеств взорвались, выпуская в зал призрачные клубы — полупрозрачные фигуры, лица, наполовину стёртые временем, полные отчаяния и власти голоса. Они говорили одновременно — громко, резко, со всей силой, вложенной когда-то в Прорицание: кто-то кричал имена, кто-то звал погибших, кто-то смеялся, кто-то рыдал. Казалось, стены хранили в себе тысячи голосов, и теперь каждый из них вырывался на свободу. Гермиону накрыло волной звука. Невилл прижался к стене, прикрывая уши, Гарри отшатнулся с шариком, почти выронив его, но успел перехватить. Из-за клубов дыма, искажённых лиц и визжащего гула ничего не было видно. Застигнутые врасплох, Пожиратели смерти отшатнулись, двое упали, остальные отпрянули в стороны, закрываясь руками от сверкающих обломков. Этой секунды хватило. Гермиона схватила Гарри за мантию. — Беги! — выкрикнула она, перекрывая вой голосов. Рядом мелькнул силуэт Джинни, потом Луны, затем раздался вопль — не разобрать чей, и всё смешалось. Падающие пророчества грохотали, словно камни, от них вспыхивали белые всполохи, и в этом ослепительном хаосе отряд раскололся. Кто-то из Пожирателей кинулся в сторону Луны, кто-то врезался в Рона, и всё стало неразличимо. Гермиона, Гарри и Невилл прорвались к ближайшему выходу. Позади стеллажи рушились, стекло хрустело под ногами, обрывки фраз висели в воздухе. Через плечо она увидела, как маска Беллатрикс исчезает в пелене дыма — или это был просто призрак, рождённый её мозгом. Гарри рванул дверь. Металлическая створка поддалась с противным скрежетом, и они втроём вывалились в зал с часами. Гермиона тут же обернулась и запечатала вход «Коллопортусом». Звуки за дверью приглушились, будто кто-то прикрыл крышку над адом. — Где они? — спросил Невилл, тяжело дыша. Его волосы прилипли к лбу, мантия была разодрана на плече. Гермиона потрясённо смотрела вглубь зала, будто надеялась увидеть Рона или Джинни. Маятники скрежетали, отсчитывая чужое время. — Они не с нами, — хрипло произнесла она. — Ушли в другую дверь. — Они справятся, — бросил Гарри и тут же обернулся на скрип — с той стороны, откуда они пришли, раздалось глухое «Алохомора». — Назад! — рявкнула Гермиона, вытаскивая палочку. Дверь содрогнулась, магия запечатывания не выдержала — в комнату вломились двое в чёрных мантиях. Один был низкий и крепкий, лицо скрывала маска, другой — выше, с мечущимися глазами. Первый взмахнул палочкой, и зелёная вспышка рванулась в сторону Гарри, едва не задев его ухо. — Импедимента! — крикнула Гермиона. Проклятие отбросило второго Пожирателя назад, тот врезался в массивную стойку с часами, стекло звякнуло. Гарри бросился в другую сторону, отбивая заклятие щитом, а Невилл, не дожидаясь команды, метнул заклятие, сбив с ног первого. Тот зашатался, но удержался и рванулся в сторону Гермионы. Она увернулась, откатилась в сторону, ударилась плечом о колонну и тут же отреагировала: Ступефай и прямое попадание — Пожиратель отлетел в стену и соскользнул по ней, как мешок. Второй уже поднялся. Лицо его обрамляла чёрная маска, но глаза были злы, зрачки расширены. Он бросился на Гермиону, но в этот момент задел песочные часы. Сначала ничего не произошло. Потом его голова дрогнула. Лицо вытянулось, глаза сузились, исчезла щетина. Он замер, словно осознав что-то, но не успел отреагировать — черты лица начали съёживаться, морщины ушли, подбородок стал круглым и детским. Волосы исчезли, а взгляд стал расфокусированным. Он слабо пискнул и сделал шаг назад. — Что с ним? — прошептал Невилл. — Часы, — сказала Гермиона. — Они… управляют временем. Мужское тело с головой младенца выглядело неестественно. Он шатался, глаза слезились. Попытался что-то сказать, но из горла вырвался только детский хнык. Пожиратель осел, руками ощупывая пол, словно в попытке понять, где он. Его палочка каталась рядом, но он даже не пытался её взять. — Нам надо уходить, — сказала Гермиона, всё ещё держа палочку наготове. — А он?.. — начал Гарри, но осёкся. — Он не представляет угрозы. У него даже скорее всего памяти нет, — выдохнула Гермиона и подошла к двери, ведущей в следующее помещение. Открыв створку, она мельком посмотрела назад. Мужчина-младенец всё ещё сидел, покачиваясь, словно не знал, что с ним происходит. Первый Пожиратель оставался оглушённым. — Быстрее. Пока остальные не пришли, — тихо сказала она. Они втроём вошли в следующий коридор, и дверь закрылась за ними с глухим щелчком. Часы остались позади. Гермиона чувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха даже, а от нарастающего ощущения, что эта ночь становится чем-то большим, чем просто ловушкой. Пророчество, Беллатрикс, развалившаяся группа — всё смешивалось в голове. Она ощутила тепло у груди — кулон снова подал знак, словно напоминая, что связь всё ещё существует. Но на этот раз — он не согревал. Он жёг. Она сжала его сквозь мантию, будто могла заставить его замолчать — но жар под пальцами не утихал. Он словно проникал вглубь кожи, в кости, пробирался к сердцу. Гарри шел вперед, с палочкой наперевес, озираясь через плечо. Невилл отставал, тяжело дыша, не в силах скрыть, как у него дрожат руки. — Нам надо найти остальных, — выдохнул Гарри, остановившись у развилки. — Или хотя бы выбраться отсюда. Здесь слишком много дверей. — Мы не можем бросить их, — ответила Гермиона, хотя чувствовала, как во рту пересохло. Знание того, что Рон, Джинни и Луна где-то в другом конце этого мрачного лабиринта, придавало ей сил, но одновременно разрывала тревога. Звук приближающихся шагов эхом отозвался по коридору. Гарри замер, поднимая палочку. Они метнулись в сторону и распахнули первую попавшуюся дверь. Это оказался узкий чулан — не комната даже, а скорее склад. Всё внутри было покрыто пылью, стоял затхлый запах старых заклинаний. Деревянные ящики, какие-то тёмные покрывала, обрывки пергаментов. Гермиона втиснулась последней и заперла дверь с той стороны, прижавшись к ней спиной. Они почти не дышали. За стеной прошёл кто-то тяжёлый — шаги гулкие, решительные. Дверь дрогнула, на неё навалилось тело, и в следующее мгновение она распахнулась силой магии. В проёме возник высокий, массивный силуэт в чёрной мантии, лицо — словно вырезанное из кости, жёсткое, с резкими чертами, глаза тяжёлые, насмешливые. — А вот и они, — сказал Антонин Долохов. Голос был низким, хриплым, он не кричал — наоборот, говорил почти небрежно, как человек, уверенный в своём преимуществе. Гарри кинулся вперёд, но Долохов махнул палочкой, и тот отлетел к стене, ударившись спиной. Невилл попытался закрыть Гермиону собой, но не успел — пущенное заклинание с шипением соскользнуло по воздуху, едва не задев его плечо. Гермиона вытащила палочку и, не раздумывая, крикнула: — Силенцио! Магия ударила в грудь Долохова, и он вздрогнул. Голос у него пропал, но движения не замедлились. Он шагнул внутрь, заполняя собой всё пространство чулана. Гермиона уже чувствовала, как у неё стучит в висках — словно сердце решило биться только там. Он атаковал. Быстро, сильно и точно. Заклинания, пущенные без звука, были опаснее, чем можно было подумать. Гермиона едва успевала отражать удары. Струя синего света пронеслась мимо её щеки, и она взмахнула палочкой, выкрикивая заклинание щита. С потолка посыпалась пыль, где-то вспыхнули искры, и от запаха гари закружилась голова. Она отступала, шаг за шагом, упираясь спиной в ящики. Рядом Гарри приходил в себя, Невилл пытался целиться дрожащей рукой, но против Долохова этого было мало. Он двигался как хищник — каждый шаг выверен, каждый взмах точен. Он, казалось, не просто бил — он играл, проверяя, когда Гермиона даст слабину. Но она не давала. Не могла. Боль на груди от жгущего кулона будто подпитывала её. Каждое проклятие, отброшенное ею, рождалось не только из страха, но и из какого-то острого, отчаянного яростного желания — выжить, защитить, доказать. Всё, чему учила Беллатрикс, всплывало в голове автоматически. Техника, движение запястья, дистанция, углы. Она двигалась чётко, стараясь предугадать, откуда полетит следующее. Она поймала его взгляд — и увидела в нём не презрение, не ярость. Удивление. Он понимал, что перед ним стоит не просто школьница. Её палочка дрожала, но Гермиона не сдавалась, заклятия продолжали бить в точку. Он отступил на шаг, глаза сузились, и в этот момент она поняла, что теперь он будет сражаться по-настоящему. Он взмахнул палочкой. Фиолетовое пламя вырвалось с жалящим свистом. Она не успела. Понимание пришло в ту же секунду, что и удар. Пламя коснулось её груди, скользнуло вдоль ребер, проникло внутрь, и всё вокруг слилось в один глухой хлопок. Её отбросило к стене, воздух вырвался из лёгких, и тело парализовало не от боли, а от чего-то иного — как будто что-то внутри неё сжалось, свернулось, будто кровь перестала течь. Она слышала, как кто-то закричал — голос Гарри. С трудом открыв глаза, она увидела, как Долохов пинает палочку Невилла в сторону и резко бьёт его кулаком по лицу. Невилл рухнул на пол, не издав ни звука. Лицо у него было в крови, и палочка лежала у стены, надломленная так, что одна её часть держалась на честном слове — трещина почти рассекла древесину полностью, но обе половины ещё соединялись тонкой жилкой. Гарри стоял между ними и Пожирателем. Он держал палочку обеими руками, плечи дрожали, но он не отступал. — Петрификус Тоталус! — голос прозвучал громко, почти срываясь. Заклинание ударило точно. Долохов замер, как будто в него вбили железный клин. Его тело рухнуло с глухим стуком, вытянувшись на полу. Тишина, которая повисла в комнате, была оглушающей. Гарри бросился к Гермионе. Она дышала прерывисто, лицо у неё побледнело, губы посинели. Он провёл рукой вдоль её плеча, боясь прикасаться к груди, где как будто дрожало едва уловимое тепло. Кулон обжигал кожу, и он не сразу понял, что это не просто металл — это была магия. — Гермиона… ты меня слышишь? Она кивнула едва заметно. Голос не шёл, её трясло, было ощущение, что всё внутри стало хрупким и стеклянным, а при каждом вдохе что-то цеплялось за рёбра. — Я… в порядке, — прошептала она. — Просто… помоги мне встать. Он обнял её за плечи, осторожно поднял. Она оперлась о стену. В глазах плыло, но сознание удерживалось. — Где Невилл? Гарри уже склонился над ним. Тот стонал, лицо было разбито, но он был в сознании. — Гавочка… — Сломана, — тихо сказал Гарри. — Чёрт. Гермиона шагнула к ним, всё тело ныло, но она двигалась. Ещё двигалась. Это значило — можно продолжать. Невилл закинул руку Гермионы себе на плечо, придерживая её под рёбрами, Гарри подставил плечо с другой стороны, и они втроём, пошатываясь, покинули узкий чулан. Коридор перед ними оказался пуст, но в любой момент всё могло снова перемениться. Вокруг всё ещё слышались отголоски сражений, приглушённые крики, срывающиеся заклинания и грохот камня — будто сам Отдел Тайн содрогался от каждого из них. Гермиона дышала часто, поверхностно, каждый шаг отдавался в боку огнём, от которого кружилась голова. Она всё ещё держалась на ногах только потому, что не могла позволить себе упасть — не сейчас, не пока ещё всё не закончилось. — Осталось чуть-чуть, — пробормотал Гарри, хотя сам едва ли верил в это. — Дойдём до круглого зала, там попробуем сориентироваться. Невилл кивнул, лицо у него было искажено болью. Угол губ посинел от разбитого носа, одежда в пятнах крови, левая рука висела, будто он не чувствовал её вовсе, но он не жаловался. Гермиона чувствовала, как под её ладонью напряжены его мышцы, как он стиснул зубы — и почему-то это помогало удержаться. Боль от заклятия Долохова не ослабевала, она будто просочилась в кости, в нервы, в сознание, и теперь каждый шаг был испытанием. Они добрались до круглого зала. Двери, ведущие во все стороны, снова начали вращаться. Их шаги эхом разносились по каменному полу. Гарри едва ли не шептал себе под нос: «остановись, остановись», и в какой-то момент одна из дверей действительно замерла. Он первым потянул за ручку. — Сюда, быстро! Они втроём вошли внутрь, и почти сразу из другой двери вбежали ещё трое. Луна держала Рона под руку, будто боялась, что он побежит куда-то сам. Джинни почти прыгала на одной ноге, лицо и волосы в пыли, мантия оборвана. Гермиона вздрогнула — все они выглядели так, словно прошли через мясорубку, и никто не остался невредим. — Джинни, — выдохнула она и чуть было не потеряла равновесие, но Гарри вовремя подхватил её. — У неё лодыжка, — сказала Луна, придерживая Рона. — А он… он какой-то… странный. Гарри сразу заметил это. Рон улыбался — глупо и рассеянно, и что-то бормотал про закуски с закваской и пчёл, которые шепчут. Он пытался дотянуться до одной из дверей, а когда Гарри схватил его за руку, удивлённо посмотрел и прошептал: — Ты видел… как они плавали? Вон там… прямо в воздухе. — Он под заклятием, — прошептала Гермиона. В этот момент одна из стен сотряслась. Откуда-то донеслось резкое, утробное «Бах!», за которым последовали шаги, крики, чёткое «Авада…», — но дверь удержала удар. — Они идут, — сказал Гарри. — Быстро, заклинание. Он бросился к ближайшему проёму. — Коллопортус! Замок засветился алым. За ним сразу раздались удары — как будто кто-то бился плечом в закрытую дверь. — Коллопортус! — эхом отозвалась Гермиона, закрывая противоположную. Её пальцы дрожали, а голос сорвался в конце слова. Заклятие сработало, но неуверенно, как будто магия колебалась. Невилл дрожащей рукой сжимал надломленную палочку, стараясь не дать частям разойтись, а второй — направлял её вперёд. Сжав зубы, он прохрипел: — Когг… Когг… Коллопортус! Дверь с трудом поддалась заклинанию, но свет вспыхнул, хоть и слабее обычного. Нос был разбит так, что он едва мог выговаривать слова — речь расплывалась, он шепелявил и гнусавил, как будто был под Империусом. Его пальцы судорожно сжимали почти бесполезную палочку, и Гермиона в ужасе поняла, что он всё равно продолжает пытаться колдовать. Иначе нельзя. — Гарри, — тихо сказала она. — Их здесь… слишком много. Сколько бы дверей мы ни закрыли, они найдут способ пробиться. — Мы не можем здесь остаться, — сказал он. — Но и двигаться… Не с такими Роном и Джинни. И не с тобой в таком состоянии. — Я не бесполезна, — хрипло ответила она. — Я могу сражаться. — Я не про это. Он посмотрел на неё, и она уловила то, что не сказал он вслух — если что-то пойдёт не так, её снова может выбить из боя, и на этот раз — насовсем. Но она упрямо не отводила взгляда. — Нам нужно придумать, как вытащить их. Или отвлечь их. Что угодно, лишь бы выбраться. — Кхм… — голос Луны, как всегда, прозвучал неожиданно спокойно. — Там, где мы были с Роном, была лестница. Ведёт наверх. Кажется, она может вывести к арке. — К арке? — Гарри резко повернулся. — Ты уверена? — Не совсем, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Но, по ощущениям… туда никто не пошёл. Пусто. Можно попробовать. — Или устроить ловушку, — тихо проговорила Гермиона, стирая со лба пот и сдерживая дрожь. — Разделиться и отвлечь хотя бы часть. Если они всех бросят сюда… — Нет, — отрезал Гарри. — Мы не будем разделяться. Слишком опасно. В это время Рон тихо засмеялся и вдруг, ни с того ни с сего, подошёл к аквариуму, стоявшему посреди комнаты. Внутри плавали мозги — или нечто, очень их напоминающее. Он протянул руку и сказал: — Они зовут… Они хотят домой. — Рон, не трогай! — выкрикнула Гермиона сквозь боль, но было поздно. Как только его пальцы коснулись стекла, из воды вылетели длинные полупрозрачные щупальца и с ужасающей скоростью обвили его руки и торс. Рон закричал. Его тряхнуло — как будто через него прошёл ток, он выгнулся дугой, глаза закатились, изо рта сорвался стон. — Инкарцеро! — закричала Гермиона, но заклинание прошло мимо. — Рон! — Гарри бросился к нему и ударил палочкой по стеклу, проклиная всё на свете. — Освободи его! Отпусти, ублюдочная жижа, отпусти! Гермиона кинулась с другой стороны, вместе с Луной они начали тянуть щупальца прочь, но те только сжимались сильнее. В какой-то момент ей показалось, что он просто перестанет дышать. Но вдруг стекло треснуло — не от заклятия, а как будто само — и мозг с писком отскочил, исчезая обратно в воду. Рон рухнул на пол, как мешок. Он дышал, но сознание у него было мутным. — Всё. Он вне игры, — выдохнул Гарри. — Мы не сможем тащить всех. — Придётся, — ответила Гермиона. — Мы не оставим никого. Она посмотрела на Джинни. Та сидела, оперевшись на стену, и аккуратно мотала ткань из оторванной мантии на лодыжку. — Я дойду. — Голос у Джинни был твёрдый. — Сможете только Рона тащить? — Да, — кивнул Гарри. — Гермиона, ты справишься? Она уже поднималась, оттолкнувшись от стены. Боль бушевала внутри, но всё ещё было в её власти. — Пока ноги в порядке — справлюсь. Но тогда из-за одной из дверей раздался скрежет. Краска с ручки облезла, свет замерцал, словно от тяжёлой магии. Взгляд Гермионы упал на замок. И она поняла — они опаздывают. Время кончилось. В следующее мгновение дверь взорвалась, как будто её прогрызла тьма. Воздух наполнился пылью, грохотом и режущим скрежетом — и всё сразу перешло в хаос. В комнату вломились фигуры в чёрных мантиях, лица скрыты масками, и Гермиона, едва сделав вдох, инстинктивно подняла палочку, но толчок боли под рёбрами выгнул её пополам. Она зашаталась, но Гарри рванулся вперёд, выкрикнув какое-то заклятие, — и тогда всё понеслось. Свет от заклятий ослеплял. Комната рассыпалась на мгновенные вспышки: красный, зелёный, синий, белый. Кто-то кричал, кто-то падал. Гермиона вцепилась в стену, пытаясь удержать равновесие, но не успела даже сориентироваться, как её за локоть рванули вперёд. Невилл. Лицо в крови, нос распух, губы посинели, но он держался, как мог. За ним мелькнула Джинни, ковылявшая вперевалку и стиснувшая зубы, а за ней — Полумна, выхватившая что-то из кармана. Гарри прикрывал их с тыла. Гермиона не поняла, как именно они оказались в соседней комнате. Всё сливалось в чёрно-красный вихрь, движения были рефлекторными. Сердце колотилось, лёгкие будто не вмещали воздух. На стенах возникли арки, на полу — каменная платформа. Откуда-то из темноты заструился ледяной сквозняк, и когда она осознала, где находится, было уже поздно — они в зале с аркой. С завесой, трепещущей, как ткань в пустоте. От неё веяло чем-то страшно притягательным и в то же время необратимым. — Не подходите к арке! — выкрикнул Гарри. — Назад! Мы не знаем, что это! Но было поздно. Пожиратели смерти выходили из теней один за другим, загоняя их на платформу. Гермиона оглянулась: Джинни на коленях, Пожиратель держал её за волосы и давил на искривлённую лодыжку. Та стиснула зубы, но не выдержала — закричала, и этот крик пронзил Гермиону куда сильнее, чем собственная боль. Рон лежал, подёргиваясь, руки по-прежнему покрыты следами от щупалец, глаза мутные, губы шевелились, но он был не здесь. Луна же обмякла у стены. Гермиона почувствовала, как внутри у неё всё рухнуло. Невилла схватили. Кто-то выдернул у него из пальцев остатки его палочки, прижал к земле. Над ним навис Рудольфус Лестрейндж. Его маска была сорвана, лицо вытянутое, а губы растянуты в усмешке. — Ну-ну, посмотрим, как долго продержится маменькин сынок. Я, знаешь ли, любил играть с твоей матушкой. Такая… крикливая была, в отличие от тебя. Он поднял палочку. — Круцио! Невилл выгнулся, судорожно забился. Сквозь кровь, сопли, перекошенные черты лица, он всё равно успел выкрикнуть: — Ге… ге-е-е-е… отгавай прогогочество! Га-аппи! Не отгавай! Гермиона бросилась к нему, но в ту же секунду чья-то рука обхватила её сзади, железным захватом прижав к себе. Палочка уткнулась в её подбородок, и она тут же замерла. Всё тело отозвалось вспышкой боли — словно всё внутри снова рвалось в клочья. Проклятие Долохова не отпускало. — Не дёргайся, Грейнджер. Голос был чужой. Хриплый, но знакомый. А духи… Те самые, с резким, горьковатым акцентом — кардамон и мускус, дым и что-то тёплое, обжигающее. Гермиона замерла. Она слышала этот запах на протяжении пяти лет. И сейчас — не могла ошибиться. Она почувствовала, как чужая грудь прижалась к её спине. Плотно и не спеша. Пальцы на запястье — в перчатке, а губы рядом с ухом. — Только не дёргайся. Нам не нужно привлекать лишнее внимание. Если ты сейчас начнёшь вырываться, мне придётся кинуть в тебя Круцио при всех, а я этого не хочу. И хватит дрожать! Что с тобой? Гермиона выдохнула, рот пересох. Она попыталась заговорить, но дыхание сбилось. Ей казалось, что под рёбрами вспыхнул костёр. Сердце колотилось так, что дрожали пальцы. Она не чувствовала кулон, потому что всё тело горело и без того. — П… проклятие, — прошептала она. — Дол… Долохов. Он… он… Тело позади неё напряглось. Захват стал крепче, а палочка больно вдавилась в кожу под челюстью. — Проклятие… Долохова? — голос стал жёстким. — Серьёзно? Гермиона не могла ответить. Она просто стояла, цепляясь за равновесие, чувствуя, как сквозь зубы пульсирует каждое слово, и не понимала, почему до сих пор в сознании. — Ты издеваешься, — тихо выдохнули ей в ухо. — Ты позволила использовать это на себе? Ответом был только слабый кивок. На миг — очень короткий — рука, державшая её, чуть ослабила хватку. Лестрейндж поняла. Поняла, в каком она состоянии, и, кажется, это её разозлило. — Не вздумай терять сознание, Грейнджер. Сейчас точно не время. Гермиона кивнула снова. Ей хотелось сказать, что она держится, но голос был где-то в глубине, словно закрыт дверью. — Ты останешься рядом со мной и будешь молчать. Если кто-то другой до тебя дотронется — всё будет кончено. В это время Люциус Малфой выступил вперёд. Его движения были безупречно чёткими, манерными, как всегда. Волосы, распущенные по плечам, мерцали в тусклом свете. — Поттер, — сказал он, не повышая голоса. — Как мило. Ты устроил небольшой парад беспомощности. Один не в себе, одна без сознания, у другой — перелом. Мальчик с кровью на лице — едва ли выговорит и простейшее заклинание, если бы его палочка не была сломана. Грязнокровка… — он бросил взгляд в её сторону, но будто знал, кто стоит за её спиной. — Ты в меньшинстве. И ты не уйдёшь отсюда. Отдай пророчество, и мы отпустим их. Гарри держал шар в руках. Стиснул его так, что пальцы побелели. Его лицо было бледным, напряжённым, губы сжаты. — Отпусти их. Тогда поговорим. — Это не торг, Поттер. — Люциус чуть склонил голову. — Я оказываю тебе милость. — Милость? — Гарри вскинулся. — Это по-вашему милость — ломать людям ноги? Кидать Круцио в полумёртвого мальчика? — С чего бы тебе заботиться о мальчике? — в голосе Люциуса проскользнула усмешка. — Ты же, кажется, не его отец. Или ты лучше знаешь, как надо? Гермиона смотрела на Гарри, и в первый раз за всё время ей стало страшно не за себя, а за него. Потому что она знала, что он не отдаст шар. Ни за что. Даже если всё закончится здесь. Прямо сейчас. — Поттер, — голос за её спиной прозвучал ровно, чужим хриплым тембром, как будто его специально понизили и исказили. — Делай как говорят. Отдай пророчество. Или я вышибу мозги твоей любимой грязнокровке. Палочка уткнулась Гермионе в подбородок с такой силой, что она непроизвольно подалась назад, но в ту же секунду почувствовала, как крепко её удерживают за талию. Дыхание сбилось, а боль от толчка была яркой, ослепляющей, но даже она не смогла заглушить другого — слова. Грязнокровка. В этих четырёх слогах не было привычной ненависти. Был расчёт. Слова были сказаны нарочно, чтобы их услышали. Но это не отменяло — не отменяло того, что их сказала она. Беллатрикс. Гермиона сжалась, кожа покрылась испариной. В голове звенело. Она почти не чувствовала ног, но осознавала, что чужие руки под ней держат весь её вес, словно бы ловят и не дают упасть. Это было… неправильно. Всё было неправильно. Она не понимала, что происходит. Почему она здесь. Почему она говорит это. Почему делает это. Почему снова на стороне Лорда. Почему — против них. Почему против неё. Гарри медлил. Лицо его было мёртвенно-бледным, в глазах метался ужас. Он прижимал шар к груди, как щит. Джинни кричала от боли, когда Пожиратель ещё сильнее надавил на её сломанную лодыжку. Рон, судорожно подёргиваясь, шептал себе под нос, словно пытался выбраться из какой-то воронки. Луна всё ещё лежала, без движения. Невилл, сбитый с ног, хрипел, пытаясь удержать на себе взгляд, полуживой, но цеплявшийся за остатки сил. — Ладно, — прохрипел Гарри. — Хорошо. Только отпустите их. Он начал было медленно поднимать шар, и Люциус Малфой сделал шаг вперёд, протягивая руку. В его лице застыло торжество, как будто всё шло именно по плану. Пророчество почти оказалось в пальцах Малфоя, но не успел он коснуться сферы, как воздух вокруг буквально взорвался от рёва заклинаний. В зал ворвались пятеро. Первым был Аластор Грюм, окровавленный, но яростный. Его голос, как всегда, разрывал воздух, команды звучали, как удары меча. За ним — Нимфадора Тонкс, волосы ярко-розовые, лицо искажено яростью. Кингсли Бруствер двигался плавно и точно, словно танцевал в самой гуще огня. Римус Люпин — вымотанный, с потёртым воротником мантии, но с глазами, полными сосредоточенной решимости. И Сириус. Сириус Блэк, чьё появление было как глоток воздуха. Он прыгнул с платформы, оттолкнулся от каменной колонны, метнул заклинание, сбивая Пожирателя с ног. Заклинания засвистели. Всё пришло в движение. Кто-то закричал. Кто-то упал. Несколько Пожирателей тут же осели, но остальные встрепенулись, подняли палочки, и начался настоящий бой. Полный ярости, гнева и боли. Рука, державшая Гермиону, отдёрнулась на долю секунды. Она почувствовала, как резко отпустили её, и пошатнулась, но не упала. И только потом поняла: та, кто держала её, оттолкнула. С силой швырнула в сторону куда-то в тень, за колонну, подальше от линии огня. Её сбило с ног, она прокатилась по полу, задевая плечом камень, и осталась лежать, не в силах даже крикнуть. Кожа на шее горела. Проклятие Долохова усилилось, будто воспользовалось моментом ослабления. Всё тело пронзила тянущая, тошнотворная боль, словно что-то вязкое и тяжёлое проходило сквозь кости. Она не могла пошевелиться. Просто лежала, глядя в раскалённую мракобесием высоту Зала Смерти. Откуда-то доносились выкрики, грохот, треск. Кто-то кричал имя Тонкс, и Гермиона, усилием воли повернув голову, увидела, как та падает, сбитая заклятием, как подгибаются колени, и она медленно оседает рядом с каменной колонной. Аластора Грюма кто-то ударил прямо в лицо. Она даже не поняла кто, но в следующую секунду увидела, как по полу покатился его искусственный глаз, оставляя за собой крошечную, ровную дорожку. Он упал рядом с ней, но сразу же попытался подняться. Видимо, был ещё в сознании. Профессор Лестрейндж. Гермиона не видела её, но чувствовала. Та была где-то рядом, металась между орденовцами, всё ещё в маске, голос искажён, движения быстрые, точные и безошибочные. Она работала как машина — ни разу не подпустила к себе в упор, не раскрыла лица, ни разу не дала ни малейшей возможности раскрыть, кто она. Но Гермиона знала. Знала её по движениям, по тому, как она отошла, как держала палочку. Даже сейчас, когда та кричала что-то, отбивая атаки Люпина, в каждом её шаге была та же хищная точность, которую Гермиона запомнила. Проклятие дергало тело изнутри. Её рвало на части, но она всё равно попыталась подняться. Подняться, чтобы… хотя бы что-то сделать, хоть как-то помочь, но пальцы не слушались. Она попыталась отжаться, но руки подогнулись. Ладонь соскользнула по полу, а лоб ударился о каменный выступ. Слёзы текли по щекам, не от страха — от бессилия. И она, сквозь всё это, только и смогла выдавить: — Прошу… Она не знала, к кому обращалась. Может, к ней. Может, к Гарри. Может, к самой себе. Все мышцы сжались от боли, но она продолжала ползти. На животе. Медленно, сантиметр за сантиметром в сторону Рона. Он тоже был рядом. Лежал, глядя в потолок, шепча, что-то невнятное. Его глаза были пустыми. Внезапно воздух рядом с ней загустел. Кто-то присел рядом, и она почувствовала знакомый запах. Сердце сжалось. Неужели… снова она? Но это был Сириус. Он протянул руку и прикрыл её собой. Он отбивал заклинания, склонившись к ней, и шепнул: — Держись. Скоро всё закончится. Она не ответила. Просто моргнула. И в это мгновение увидела, как Люциус Малфой, перекатившись за колонну, снова протянул руку к сфере. Гарри стоял, как вкопанный, пальцы дрожали, но он, не глядя ни на кого, метнул заклинание, сбивая Малфоя с ног. Шар выскользнул из пальцев, ударился о камень и… не разбился. Просто отскочил и покатился к краю платформы. Кто-то вскрикнул, кто-то прыгнул следом. Заклинания сновали над головами. И среди этого хаоса, Гермиона — сквозь пелену боли, сквозь страх, сквозь всё — видела, как одна фигура в маске, отбивая всё вокруг, бросилась к сфере. И она знала, что это была Беллатрикс. Сфера каталась по каменной платформе, словно живая, и в какой-то момент казалось, что она всё-таки исчезнет в густой темноте, растворившись там без следа. Но внезапно из-за колонны вынырнула фигура — Гермиона с трудом различила изувеченное лицо Невилла, который ухватился за шар, как за последнюю надежду, и быстро засунул его в карман мантии. Беллатрикс с силой метнула в него заклинание, и Гермиона увидела, как ноги Невилла стали подрагивать и конвульсивно плясать. Он вскрикнул, и Гарри тут же оказался рядом, пытаясь удержать друга на месте. Ткань кармана треснула, и шар выпал снова, упав на камень и разбившись, выпустив в воздух беловатую фигуру. Гермиона видела, как призрачные губы что-то произносят, но шум сражения заглушал всё вокруг, и слов не было разобрать. Белое облако повисло в воздухе и почти сразу же исчезло, оставив только звон в ушах и ощущение неизбежного поражения. Сириус, заметив, что «неизвестный Пожиратель» нацелен на его крестника и Невилла, резко вскочил на ноги и с яростью бросился на фигуру в маске, пытавшуюся отступить в тень, — ту самую фигуру, которую Гермиона уже давно опознала и за чьими движениями продолжала наблюдать. Дыхание было прерывистым, рваным, в груди разрывалось проклятие, но она не могла отвести взгляд от того, как Сириус сходился в дуэли с Беллатрикс, не узнавая в ней своей кузины, а та отчаянно парировала удары, избегая смертельных заклятий и не посылая их сама. Гермиона, сквозь мутную пелену боли, понимала, что Лестрейндж не хотела причинять ему вреда, но Сириус был слишком агрессивен, слишком одержим боем, чтобы заметить это. Его лицо исказилось злобой, когда он шагнул вперёд, пытаясь обезоружить противника, и в этот самый момент фигура в маске направила в него обездвиживающее заклинание. Беллатрикс явно рассчитывала просто обезвредить его, но Сириус, потеряв равновесие, шагнул назад, пытаясь удержаться на ногах, и упал прямо в каменную арку. Его глаза расширились от удивления, он исчез за трепещущей завесой, которая тут же опустилась, сомкнувшись за ним, словно проглотив его без следа. Гермиона резко втянула воздух, чувствуя, как внутри всё перевернулось, и она даже на миг забыла о своей боли. Беллатрикс застыла, словно оцепенев, палочка её опустилась на секунду вниз, тело напряглось, и Гермиона ясно увидела, что та была ошарашена и не ожидала того, что случилось. Всё её тело кричало о непонимании, о шоке от того, что заклинание привело к такому исходу. Гарри отчаянно вскрикнул, бросившись к арке, но Люпин, схватив его за плечи, прижал к себе, удерживая от падения. Гермиона едва различала его слова — он что-то говорил Гарри, успокаивая и уговаривая, но слова его казались бессмысленными и чужими в этом хаосе. Она видела только, как тело Гарри содрогается от крика перемешанного с рыданиями, а Люпин крепко сжимает его в объятиях, не позволяя шагнуть следом за Сириусом в ту неизвестность, откуда никто не возвращался. Внезапно воздух задрожал, как будто прошла мощная волна магии, и в центре комнаты появился Дамблдор, высокий и строгий, глаза его сверкали решимостью и силой. Пожиратели сразу потеряли уверенность, их ряды пришли в замешательство, кто-то попытался бежать, но волшебник взмахнул палочкой, словно кинув невидимое лассо, и беглец рухнул на пол, крепко связанный невидимыми верёвками. Только одна фигура продолжала отчаянно сражаться — Беллатрикс. Она отступала, отбивая заклинания Кингсли, который теперь вступил в бой вместо погибшего друга. Битва между ними была молниеносной и яростной, движения стремительными и точными. Гермиона с трудом удерживала сознание, её глаза заволакивала мутная пелена, она чувствовала вкус крови во рту и понимала, что больше не может двигаться. Тело её словно было приковано к каменному полу, но она смотрела, не в силах отвернуться от этой страшной и завораживающей картины. В какой-то момент Беллатрикс удалось отразить заклятие Кингсли, и он упал на пол, потеряв сознание. Она мгновенно развернулась, метнувшись к выходу, и даже Дамблдор не успел остановить её, хоть и бросил заклятие ей вслед. Беллатрикс исчезла в темноте, отбросив чёрную мантию, словно избавляясь от тяжести боя. Гарри, вырвавшись из рук Люпина, с яростным криком помчался следом, не разбирая дороги, одержимый одним желанием — догнать убийцу своего крёстного, даже не зная, кто скрывается под маской. Гермиона отчаянно пыталась приподняться, но тело отказалось слушаться. Боль, словно пламя, разрывала её изнутри, и проклятие Долохова наконец окончательно победило её силы. Кулон на шее казался горячим углём, но это тепло уже было не важно — всё вокруг темнело и расплывалось. Она ещё успела увидеть силуэт Дамблдора, который взмахом палочки поднимал на воздух связанных Пожирателей, а потом взгляд её померк, и сознание окончательно провалилось в темноту, унеся её от битвы и боли, погрузив в тяжёлый, беспамятный сон, в котором уже не было ни страха, ни сражений, ни боли — только пустота и глубокая, спасительная тьма.

***

Гермиона пришла в себя не сразу — словно пробивалась сквозь вязкий, мутный сон, в котором время не имело значения, а тело не принадлежало ей. Её пальцы будто были чужими, суставы гудели, как старые колёса у телеги, оставленной на дне морского озера, грудная клетка двигалась с трудом, и в каждый вдох впивалась тонкая, но острая, мучительно постоянная боль. Она попыталась чуть повернуть голову, но даже это вызвало приступ дурноты и стягивающее ощущение, словно что-то внутри её тела было исцарапано изнутри. Где-то неподалёку зазвучал торопливый шаг, и голос, который она узнала сразу, проговорил со сдержанной, но ощутимой тревогой: — Тише, мисс Грейнджер, не шевелитесь так резко. Лежите спокойно. Это была мадам Помфри. Её крепкие пальцы уже прижимали к шее Гермионы тёплый компресс, и в голосе звучал тот особый, успокаивающе-грозный тон, от которого хотелось не спорить, а просто слушаться. Гермиона с усилием сглотнула, и голос её оказался хриплым, словно она целый день дышала угольной пылью. — Что… произошло? Мадам Помфри вздохнула, села на край кровати и, щёлкнув палочкой, приманила к себе со стола флакон с серебристым настоем. — Вы были под действием редкого, крайне опасного заклинания. Проклятие Долохова… это не просто атака. Оно, как внутренний разрез. Магический. Представьте себе, что вас порвали изнутри, как ткань. Лёгкие, сердце, нервы — всё могло быть повреждено. Вы должны понимать, что выжили только потому, что он произнёс заклинание невербально. Вы же наложили на него чары немоты? Гермиона кивнула. Её веки всё ещё были тяжёлыми, как будто каждая ресница весила фунт, но мысли начали понемногу складываться в цепочку. Однако отчётливее всего она помнила, как всё слилось в клубок боли, вспышек света и ощущения, что под кожей что-то горит и ползёт вверх. — Это спасло вам жизнь. Заклинание в невербальной форме слабее. Но последствия всё равно серьёзные. Вы были без сознания почти два дня, — добавила мадам Помфри, подсовывая Гермионе под спину подушку. — Сейчас отдыхайте. Только не вздумайте вставать. Гермиона обвела взглядом палату. Свет был мягкий, закатный, тёплый. За окнами плыли оранжево-лиловые тени вечернего неба, а в палате слышались голоса. Рядом, в нескольких койках, сидели и лежали её друзья. Полумна Лавгуд, укутанная в плед, медленно потягивала зелье из кружки, внимательно глядя куда-то в потолок. Лицо у неё было бледное, волосы взлохмаченные, но глаза ясные, спокойные, как всегда. Чуть дальше — Джинни, нога которой была крепко перебинтована и покоилось на подушке. Она лежала, уставившись в потолок, но, заметив движение, повернулась и с трудом улыбнулась. — О, она очнулась! — крикнула Джинни, а голос её, хоть и хриплый, прозвучал с облегчением. Рядом с ней, на соседней койке, сидел Рон — почему-то с голым торсом, с которого свисал мятый бинт, и в руках держал тарелку с пирожками. Увидев Гермиону, он едва не подавился и с довольной ухмылкой ткнул себя в плечо, где, словно в подтверждение его слов, зиял длинный, неровный красный шрам, будто вытравленный огнём. — Посмотри, какие у меня шрамы! Это от мозгов. Те штуки, что в Комнате мыслей были. Они… как бы… оставили память. Мадам Помфри говорит, это магическая реакция. Почти как ожог. Круто, правда? — Не круто, а глупо, — отрезала мадам Помфри, не оборачиваясь, но голос у неё был не резкий, а скорее уставший. — В следующий раз, мистер Уизли, попробуйте сначала не позволять себе быть атакованным магическим мозгом, прежде чем хвастаться шрамами. — Да ладно вам, мадам Помфри, я же жив. А это уже кое-что, — пробормотал Рон, но всё же отвёл взгляд и снова сосредоточился на пирожках. Невилл лежал чуть дальше, лицо его было почти полностью скрыто под повязками, но он приподнял руку и слабо махнул Гермионе, подавая знак, что он тоже в порядке. Вид у него был потрёпанный, но по глазам Гермиона поняла — он доволен, что они выбрались. Он действительно был молодцом, особенно в последней схватке. И только теперь она заметила фигуру, лежащую на самой дальней койке у стены, в тени. Ноги чуть торчали из-под розового пледа. Долорес Амбридж. Она лежала неподвижно, глаза её были открыты, но мутные. Изредка она тихо подёргивала уголком рта, будто повторяя что-то беззвучно. Иногда вздрагивала и дёргала плечом, как будто о чём-то молила. — Она… — прошептала Гермиона, не веря своим глазам. — Вернулась из Запретного леса в таком виде. Кентавры… не любят, когда им указывают, — сухо заметила мадам Помфри. — Не беспокойтесь, физически я привела её в порядок. Но ментальное восстановление займёт больше времени. Возможно, намного больше. Гермиона слабо кивнула, чувствуя, как вновь подступает слабость. Она прикрыла глаза. Всё тело болело. Кулон — маленькая серебристая черепушка — по-прежнему жёг кожу под ключицей, но на фоне проклятия Долохова это ощущалось как комариный укус. — Где Гарри? — спросила она, стараясь не открывать глаза, потому что даже свет казался слишком ярким. — Его только что забрал Дамблдор, — отозвалась Джинни. — Кажется, повёл к себе. Он… он же носил пророчество, но оно разбилось, ты же помнишь? Теперь им надо… поговорить. Гермиона снова кивнула и на этот раз не открыла глаз. Шум в ушах стал тише, дыхание ровнее. Она чувствовала, как мадам Помфри снова положила ей руку на лоб, и это было успокаивающе. Никто не спорил, никто не кричал, никто не угрожал. Просто палата, свет, голоса. И тишина между ними. Она выжила. И её друзья тоже. Этого было достаточно — на сегодня. Однако во время восстановления Гермиона просыпалась часто — не полностью, как будто с краю сна, словно поднимаясь со дна глубокого озера, где звуки были приглушёнными, а всё вокруг холодным и вязким. Комната колыхалась то в тени, то в мягком оранжевом свете, и каждый раз, когда она приходила в себя, мадам Помфри уже была рядом, с очередным зельем в руках и привычной строгой усталостью в голосе. Пахло перечной мятой, кровью, дымом и чистыми простынями. Боль — сначала тупая, ноющая, будто она была внутри распоротого мешка из живой плоти, — постепенно уходила, отступала вглубь, оставляя после себя пульсирующее воспоминание. Зелья жгли горло, затуманивали голову, но без них тело ломало, как будто её пустили под проклятье снова и снова. Она не говорила почти ничего. На вопросы кивала или качала головой. Даже Рон в какой-то момент оставил попытки разговорить её и просто сидел рядом, лениво листая старый номер «Пророка» и жуя пирожки, которые, казалось, появлялись в больничном крыле сами по себе. Джинни пыталась завести с ней разговор о Трансфигурации, но Гермиона слушала вполуха, будто слова проходили мимо неё, не задевая. Луна, в своём привычном состоянии между странным и ясным, рассказывала о фестралах, которых теперь, по её мнению, «намного больше, чем раньше, потому что они любят тех, кто выжил». А Гермиона всё это время крутила в пальцах кулон — маленький череп ворона, серебристый и гладкий, с тонкими трещинами по бокам, словно кто-то в нём жил и стучался изнутри. Она никому не сказала, кого узнала под маской. Не сказала, что это была профессор Лестрейндж. Она даже себе не хотела этого признавать — во всяком случае, вслух. Пять лет. Пять лет уроков по Защите от Тёмных Искусств, упражнений, дуэлей, коротких реплик после уроков, напряжённой игры в контроль и вызов. Беллатрикс всегда была требовательной, суровой, местами жестокой — но справедливой. От неё было трудно оторваться. С ней хотелось спорить, и в то же время её боялись и уважали. Даже Снейп в её присутствии не язвил, а скорее присматривался. Теперь Гермиона не могла избавиться от воспоминания: как та стояла сзади, как прижимала палочку к её горлу, как тихо шептала, горячее дыхание касалось шеи, и грудь — точно, безошибочно — прижималась к её спине. Тогда, в Комнате Смерти, ей было слишком плохо, чтобы понять, что происходит, но теперь — теперь она вспоминала каждую деталь. Как та сказала: «Нам не нужно привлекать лишнее внимание. Если ты сейчас начнёшь вырываться, мне придётся кинуть в тебя Круцио при всех, а я этого не хочу». И как, спустя секунду, уже другим голосом, не злым, а скорее… раздражённым, недовольным, прошипела ей в ухо: «И хватит дрожать! Что с тобой?» Гермиона с трудом вытолкнула из себя слова про Долохова. После чего Лестрейндж, не сдержавшись, сжала палочку слишком сильно — и Гермиона не удержалась, тихо застонала, дрогнула в её руках, будто в последний раз напомнив, что она — не просто пешка, а живая. Та ничего больше не сказала. Только продолжала удерживать её, глядя, как Люциус переговаривается с Гарри. Это всё не укладывалось. Лестрейндж могла убить её. Могла исчезнуть. Могла сделать вид, что не узнала. Но она спасла. Пусть жестоко, пусть угрожая, но спасла. Или… нет. Гермиона не знала. Могло быть и по-другому. Всё могло быть просто спектаклем. Ради Дамблдора. Ради Лорда. Ради чего угодно. — Гермиона, — негромко позвал Рон, — ты точно не хочешь… ну, поговорить? Она покачала головой. Он вздохнул, положил газету на колени и потер шею. — Слушай, я просто… Мы все тогда… Ну ты же знаешь, ты — молодец. И вообще… если бы не ты, кто знает, как бы мы выбрались. Она не ответила. Не хотелось лгать, не хотелось соглашаться. Не хотелось ничего. Она вспомнила, как Беллатрикс держала её, и как Джинни кричала от боли, когда пожиратель давил ей на сломанную ногу. Как Люциус насмешливо предлагал отдать пророчество взамен на друзей, а у Невилла тряслись руки, потому что Рудольфус мучил его Круциатусом, улыбаясь, как будто это было развлечение. Пальцы Гермионы сами сжали подвеску. Она обожглась — но почти не почувствовала. Зелья помогали, боль уходила, но внутри всё оставалось скомканным, напряжённым. Как будто всё в ней жило только на инерции. Дамблдор всё ещё не приходил. Она ждала, но он не приходил. Однажды утром, когда мадам Помфри ушла за чистыми простынями, а остальные спали или делали вид, что спят, Гермиона осторожно села, опираясь на локоть. Грудная клетка протестующе запульсировала, но дыхание уже не сбивалось. За окном было лето. Настоящее, с тёплым солнцем за окном и с густой листвой на деревья. Она подняла глаза — и заметила, что Амбридж исчезла. Кровать была пуста. Цветастая сумка осталась, торчала у тумбочки, как нелепый памятник её абсурдной власти. На подушке — ничего. Даже волоса. Даже складки. Словно её просто не было. Или унесли, пока все спали. Гермиона молча откинулась назад, стиснув зубы. Лестрейндж. Пророчество. Амбридж. Всё это связывалось в странный, пугающий клубок, и она чувствовала, что что-то надвигается. Не война — ещё нет. Но начало. И кулон снова обжёг кожу. Но она не сняла. Просто прижала к груди, как будто это могло хоть что-то объяснить. Или — как ни странно — защитить. Она держала его так, пока дверь не скрипнула, и в проёме не появился Гарри. Он выглядел постаревшим. Не так, как взрослеют за лето, вытягиваясь и становясь угловатыми, а именно уставшим, выгоревшим. Под глазами — тени, взгляд — внимательный, тревожный, сдержанный. Он задержался в дверях, будто не был уверен, что имеет право входить, но потом мадам Помфри появилась позади него и, немного смягчившись, махнула рукой: — Пять минут. Только не шумите. И никаких разговоров о Министерстве. Гарри кивнул, благодарно, будто ему выдали лишний кусок хлеба. Осторожно прошёл вдоль кроватей, бросив быстрый взгляд на Рона, который спал, повернувшись на бок и уткнувшись лицом в подушку, и подошёл к Гермионе. Она чуть приподнялась, вытягивая шею, и, впервые за несколько дней, глаза её были не мутными, а живыми. — Ты в порядке? — спросил он негромко, присаживаясь на краешек соседней койки. — Уже лучше, — ответила она, чуть хрипло. — А ты? Он пожал плечами и посмотрел на свои руки. Они были поцарапаны, с чуть засохшей коркой на костяшках, как будто бился о камень. Несколько секунд они молчали. За окнами затрещала сорока, кто-то за пределами крыла кашлянул. Гарри заговорил первым: — Я всё ждал, когда ты очнёшься. Рон всё время говорил, что ты просто спишь. Что это зелья. — Это были зелья, — кивнула она. — И боль. Долго. Потом правда туман. Сейчас лучше. Он снова кивнул. Руки у него чуть подрагивали, как будто он сдерживал что-то. Потом выдохнул и посмотрел на неё прямо: — Я так и не догнал его. — Кого? — Пожирателя. Того, кто убил Сириуса. Он был… слишком быстр. Я побежал за ним, но в какой-то момент понял, что не успею. Вышел в Атриум. И вдруг… Он был там. Волан-де-Морт. Просто стоял посреди зала, как будто не спешил. Сказал, что я мешаю ему слишком часто. А потом — «Авада Кедавра». Гермиона вздрогнула, но не перебила. Гарри говорил быстро, с той натянутой скоростью, когда если остановиться, то уже не скажешь ни слова. — Я бы умер, — продолжил он. — Не то чтобы… я испугался. Я просто стоял, не мог сдвинуться. А потом статуя. Помнишь, в центре зала? Она прыгнула и… закрыла меня. Он попал в неё. А потом появился Дамблдор и началось. Они сражались. Не как на дуэлях. По-настоящему. Без лишних слов. Только заклинания. Всё летело, стены трещали… Это было… Он умолк, потом потер лицо ладонями. — Это было красиво и ужасно. Я не знал, можно ли вообще дышать. А потом… он исчез. И в ту же секунду — шрам. Как будто мне череп разорвали. Я даже не слышал, что говорил, только потом понял — голосом Лорда. Он сказал: «Убей меня, Дамблдор». Гермиона сжала пальцами край одеяла. — Что было потом? — Я подумал о Сириусе. Что если это конец, то, может, я его увижу. А потом — боль прошла. Просто исчезла. Я пришёл в себя. Там уже был Фадж. В пижаме. Представляешь? В шлёпанцах и мантии. Сам видел, как Лорд исчезает с места. Дамблдор — как всегда, спокойно — потребовал убрать Амбридж из школы и прекратить гонения на Хагрида. Фадж только стоял и кивал. И тогда… тогда он сделал портал из головы статуи и отправил меня в школу. Сказал мол, поговорим через полчаса. Он замолчал, смотрел в пол. Потом добавил: — Я оказался в кабинете директора. Один. Не мог выйти. Дверь была заколдована. Я хотел… я не знаю. Убежать. Орать. Разбил прибор. Стол. А он вошёл и… ничего. Просто смотрел. Я на него накричал, а он только сказал, что виноват. Что это он не сказал мне правду. Что надо было предупредить. Про пророчество. Гермиона с трудом сглотнула. Сердце стучало где-то в ушах. — То самое пророчество? — Да, которое разбилось, но он его помнил. Он был там, когда Трелони его произнесла. Сказала, что родится мальчик, кто сможет победить Волан-де-Морта. На исходе июля. И Лорд сам его отметит, выберет. И один из них должен убить другого. Потому что иначе — никак. Гарри говорил почти шёпотом, и глаза его были потемневшие, как лес перед бурей. — Дамблдор сказал, что это мог быть и Невилл. Но Лорд выбрал меня. Потому что я полукровка, как и он, а ещё потому, что не умер от его Авады в младенчестве. Он думал, что… у нас что-то общее. И он ошибся. Или нет. Не знаю. Он сжал пальцы. — Он сказал, что у меня есть сила, которой у Лорда нет. Любовь. Какая чушь. Я не хочу… никого терять больше. Но… Гермиона дотронулась до его локтя. Тихо, чтобы не напугать. Он поднял на неё взгляд. Ни один из них ничего не сказал. — Гермиона… — прошептал он, — я рад, что ты жива. Правда. — Я тоже, — выдохнула она. — И ты. И Рон. И Джинни. И Луна с Невиллом. Я… Но дальше сказать не смогла. Ком в горле вырос до размеров кулака. Гарри встал, потянулся, как будто от боли в спине, и посмотрел на мадам Помфри, стоящую у двери с суровым видом. — Мне пора, — сказал он. — Я потом загляну. Отдохни. Она кивнула, смотрела ему вслед, пока он не исчез за дверью. Сердце билось чаще, чем хотелось. Не от того, что он сказал. А от того, что не сказал. Как будто он тоже чувствовал, что всё изменилось. Не просто из-за пророчества. Не просто из-за смерти Сириуса. А потому что то, что раньше казалось безопасным — больше не было таким. Никто не говорил вслух, но все это знали. Даже в этой палате, даже в мягких подушках и тёплых руках мадам Помфри. На следующее же утро всё было почти так же, как и за последние несколько дней, только в палате стало ощутимо шумнее. Мадам Помфри, будто позабыв о недавнем измождении своих подопечных, с самого раннего утра разливала настойки с особым ожесточением, бормоча что-то себе под нос и то и дело укоряя учеников за то, что они плохо держатся на ногах. Гермиона, сжав зубы, проглотила очередную порцию жгучей на вкус жидкости, вцепившись в край простыни. Плечо тянуло, живот ныл — всё ещё от того удара, всё ещё от того проклятия. Даже спустя несколько дней после событий в Министерстве казалось, будто тело никак не может решить, то ли ему становиться лучше, то ли отпустить всё и раствориться в боли. Кулон на шее притих, больше не жёг, но ощущался всё так же: не как украшение, а как что-то живое. Слишком живое. — Ну вот и всё, — сказала мадам Помфри, отступая от её кровати и подходя к Джинни, которая лежала, вытянув ногу, и всё ещё кривилась, когда кто-то случайно цеплял край одеяла. — Ты сможешь встать к концу недели, если не будешь бегать за братом по замку. Поняла? — Поняла, — буркнула Джинни и тут же тихо добавила: — И, если не сломаю ещё что-нибудь, пока иду по лестнице… Невилл, который сидел рядом, сжимая кружку с чем-то горячим, кивнул ей, ободряюще, и перевёл взгляд на дверь. Гермиона тоже подняла глаза — и точно: Гарри снова стоял на пороге. На этот раз он вошёл быстро, не спрашивая разрешения, и уселся между её койкой и койкой Рона, как будто пришёл просто на перемене поболтать. Выглядел он спокойнее, чем вчера, но в его движениях чувствовалась сдержанность, как будто внутри него всё ещё что-то пульсировало, только теперь он научился это прятать. — Привет, — сказал он негромко, — как вы? — Я уже почти как новая, — сказала Джинни, и Гермиона заметила, как она старается говорить бодро, но взгляд её тут же скользнул к повязке на ноге. — Ещё пара дней, и я смогу выйти на поле. Хочешь посмотреть, как я снова уложу Блэйза Забини с одного удара? — Если ты не сломаешь себе вторую ногу, — буркнул Рон. — А то тогда тебе уже не метла понадобится, а инвалидная коляска. — Мальчики, — протянула Полумна задумчиво, — они так боятся, когда девочки становятся сильнее. Наверное, потому что лунные жуки боятся света. Это, кстати, вполне логично. — Ты как, Гермиона? — тихо спросил Гарри, и она вздрогнула, потому что его голос был неожиданно мягким. — Лучше, — ответила она, — спасибо. Спать пока тяжело, но боль уже не такая сильная. Хотя мадам Помфри делает всё, чтобы я думала только о ней. В смысле — о боли от её зелий. Он чуть улыбнулся. Казалось, он хотел ещё что-то сказать, но в это время Рон с шумом развернул «Воскресный пророк» и хлопнул газетой по краю койки. — Слушайте, они наконец написали, — проговорил он и ткнул пальцем в заголовок. — Смотрите. «Министр Магии официально признаёт возвращение Того-Кого-Нельзя-Называть». И вот ещё — «Альбус Дамблдор восстанавливается в должности старшего члена Визенгамота и главы Международной Конфедерации Магов». Вот так, ага! Могли бы и раньше догадаться, что он не сошёл с ума. Гарри взял газету, пробежал глазами по первой колонке и покачал головой. — Столько времени… И всё зря. Пока они тут устраивали показательные процессы, нас чуть не убили в Министерстве. — Да уж, — буркнул Невилл, — и бабушка бы сказала, что это ещё мягко сказано. — Да ладно вам, — начал Рон, откинувшись на подушки, — всё закончилось. Ну, почти. Правда, жаль… — он оборвал себя, но было поздно. Гарри поднял на него глаза, и по лицу Рона тут же пробежала тень. — …жаль Сириуса, — закончил он, но уже тише. — Он бы сейчас, наверное, стоял там, в кабинете, рядом с Дамблдором, и сказал бы что-нибудь… я не знаю… про то, какие они идиоты, если не верили тебе с самого начала. Тишина повисла между койками. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Гарри опустил взгляд, медленно сложил газету и встал. — Я, пожалуй, схожу к Хагриду. Он, кажется, вернулся. Сказал, что принесёт что-то… интересное из «отпуска». — Ты же вчера говорил, что он будет занят с этими своими… жмырами? — удивилась Полумна. — Да, говорил, — отозвался Гарри, не глядя на них. — Но, может, уже закончил. Он шагнул к двери, и Гермиона увидела, как он чуть втянул голову в плечи, будто хотел спрятаться от чего-то. От слов, от взглядов, от себя. — Гарри, — позвала она, но он уже выходил. — Гарри, подожди… — но он не обернулся. Рон шумно выдохнул и уткнулся в подушку. — Ну вот… опять. Гермиона резко повернулась к нему. — Ты хоть понимаешь, что ляпнул? Он приподнялся, уставился на неё с плохо скрываемой виной. — Я же не специально… Просто… я подумал… — Нет, ты не подумал. Ты просто сказал. Как обычно. — Ну прости. Я не знал, что он так отреагирует. Я тоже его знал, между прочим. И мне тоже больно. — Тогда подумал бы дважды, прежде чем напоминать Гарри о том, что он потерял крёстного. Джинни молча смотрела в потолок. Невилл снова уткнулся в кружку. Даже Полумна не произнесла ни слова. В палате повисла густая тишина, и только шаги мадам Помфри где-то в глубине — и капли дождя за окном — создавали ощущение, будто время потекло медленнее. Гермиона прижалась лопатками к подушке, не сводя взгляда с пустой двери. Кулон на шее снова согрелся. Не сильно. Почти незаметно. Но этого хватило, чтобы сердце сжалось. Как будто он — не просто украшение, а живая память. Или предупреждение. Или обещание.

***

Дни тянулись, как густой сироп: палата постепенно пустела, Рона отпустили первым — он ушёл, гордо демонстрируя шрамы каждому, кто готов был слушать, за ним ковыляла, подпрыгивая на здоровой ноге, Джинни; Полумна забрала ворох своих журналов и улетела в астрономическую башню ловить пикси, а Невилла выписали вчера вечером. Оставалась только Гермиона, и это выводило из себя — она привыкла быть самой надёжной, самой собранной, а теперь не могла пройти и пяти шагов без того, чтобы в груди не кольнуло, напоминая о проклятии Долохова. Мадам Помфри уговаривала потерпеть ещё день-другой, но Гермиона чувствовала: если её не выпустят сегодня, она начнёт орать. В полдень, проверив пульс и заставив выпить ещё один густой, пахнущий перечной мятой настой, мадам Помфри поджала губы и наконец согласилась: «Только никаких лестниц, никаких рывков, никаких заклинаний, и перед сном обязательно тёплый компресс». Гермиона поклялась соблюдать и через минуту уже натягивала мантию, спрятав под воротником кулон-череп на тонкой цепочке. Он больше не жёг, но грелся ровно настолько, чтобы напоминать о себе. Коридоры были почти пусты: экзамены закончились, ученики паковали сундуки, обсуждали дорогу на Хогвартс-экспрессе и предстоящие каникулы. Гул голосов отдавался в высоких витражах, и каждый шаг отзывался тихим эхом под сводами. Поднимаясь по мраморной лестнице, она ощутила лёгкое головокружение, однако схватилась за перила и заставила себя идти дальше: всего один этаж. Дверь в класс Защиты от Тёмных Искусств была приоткрыта — непривычно, ведь профессор Лестрейндж всегда запиралась, пока работала. Гермиона толкнула створку — и сердце ухнуло куда-то в живот. Беллатрикс сидела за учительским столом спиной к окну, голова склонилась над кипой свитков, тёмные кудри, как всегда, разметались по плечам. На миг показалось, что всё как прежде: конец учебного года, проверки контрольных. Но воспоминания об Отделе Тайн ударили в виски: маска над плечом, острое касание палочки под подбородком, сиплый шёпот «не дергайся, Грейнджер». Гермиона вытащила палочку прежде, чем успела осознать движение. Кончики пальцев занемели, запястье дрожало, но она направила её прямо в грудь профессора. — Поднимайтесь, — голос сорвался, но она заставила себя говорить ровно, — и ни шага. Беллатрикс медленно подняла взгляд: тёмные глаза бездонны, но сейчас в них не было ни тени веселья. Она распрямилась, не отодвигая свитки, и очень тихо произнесла: — Опусти палочку, Грейнджер. — Ещё движение, и я вас обездвижу, — Гермиона сделала полушаг внутрь и захлопнула за собой дверь свободной рукой. Сердце билось так сильно, что казалось слышно в пустом кабинете. — Я знаю, кто вы на самом деле. Вас видели в Министерстве. Я видела. Беллатрикс выпрямилась, обошла стол — не спеша, как будто разминая плечи после долгого сидения. — Звучит страшно, — усмехнулась она, — но, боюсь, угрозы производят впечатление только, когда в голосе и теле меньше дрожи. Гермиона крепче перехватила палочку обеими руками, чтобы уменьшить тряску. — Стоять! Я не шучу. — Верю. — Беллатрикс приблизилась, каблуки негромко стучали о камень, пока она сокращала расстояние. — Что дальше? Петрификус Тоталус? Или рискнёшь чем посерьёзнее? — Остановитесь, — голос уже сорвался на крик. — Вы… вы обманули всех. Вы на стороне Волан-де-Морта. Беллатрикс остановилась вплотную: пахло ветивером, пряным мускатом и чем-то обжигающе знакомым. Палочка упиралась ей в грудь — Гермиона видела, как ткань чёрного корсетного платья продавилась под острым наконечником. — И что ты с этим сделаешь? — спросила Беллатрикс почти шёпотом. — Я заставлю вас ответить, — она произнесла это тихо, будто боялась, что голос снова сорвётся, но слова прозвучали твёрже, чем ей казалось возможным после долгих недель шёпота в больничной палате. — За ложь, за то, что произошло в Министерстве, за то, что вы… — воздух сжался в груди, но она не позволила себе замолчать, — за то, что вы сделали с нами, со мной. Беллатрикс не отступила и не попыталась перехватить палочку; она лишь сильнее подалась вперёд, словно проверяла, действительно ли Гермиона решится ударить. Насмешки в её взгляде не было — лишь пытливое внимание, как у хищной птицы, заметившей, что добыча вдруг перестала дрожать. — Как чувствуешь себя сейчас? — спросила она буднично, как будто речь шла о домашних заданиях, а не о проклятии, раздирающем клетки внутренностей. — Вы серьёзно? После всего вы… — Гермиона спохватилась, что слова снова подбираются к крику, и проглотила жар обиды. — Вы называли меня грязнокровкой, вы угрожали мне, а теперь интересуетесь, как я себя чувствую? Не смейте издеваться. — Это не издёвка, — ровно сказала Беллатрикс. — Я знаю, что делает проклятие Антонина. Оно редко оставляет шанс выжить. Ты держишься на упрямстве — и на зельях мадам Помфри. Тебя это злит? — Меня злит, что вы всё знали, — она сделала шаг вперёд, палочка пригвоздила ткань корсета, но Беллатрикс даже не вздохнула. — Знали и молчали. Что вы всё время были на другой стороне. — Определение «сторона» слишком узко для людей, — ответ прозвучал спокойно, почти устало, — у которых есть дела важнее флагов. Слова разозлили Гермиону сильнее, чем любой оскорбительный эпитет. Она попыталась удержать прилив ярости, но рука дрогнула, и Беллатрикс легко, почти лениво, выбила палочку из пальцев. Дерево со стуком покатилось по каменным плитам. До того, как Гермиона сообразила, что осталась без оружия, её обхватили крепкие руки; она ударила ладонями в чёрную ткань, но Беллатрикс не отпустила. — Пустите! — голос предательски сорвался и стал слабым, почти детским. — Я вам не верю. — Веришь. Иначе не дрожала бы так, — дыхание Беллатрикс коснулось уха, и это вызвало дрожь куда сильнее прежней. — Я рада, что ты цела, чёрт возьми. — После всего, что вы… — Гермиона захлебнулась собственным гневом, но тело отказалось рваться дальше; в груди опасно кольнуло знакомое ледяное жжение, и она, вопреки разуму, обхватила пальцами ткань чужого платья, пытаясь удержаться на ногах. Беллатрикс ослабила объятие ровно настолько, чтобы взглянуть ей в лицо. — Послушай, — голос стал хрипловатым, без обычной маслянистой гладкости, — если бы я не сказала то слово в Комнате Смерти, нас обеих сорвали бы с места и проверили, кого я на самом деле прикрываю. В тот момент тебе нужно было не привлекать к нам внимание. Это был простой расчёт. — Простой? — Гермиона почувствовала, как к глазам подступают слёзы ярости, обиды и ещё чего-то, чему она боялась дать имя. — Вы плюнули мне в лицо, чтобы меня же защитить? — Чтобы дать время, — тихо ответила Беллатрикс. — И себе, и тебе. Не представляешь, как сложно охранять сразу два фронта, когда один из них — подросток, который лезет в самоубийственные авантюры. — Я лезла спасать друга! — И я прикрывала ваши чёртовы спины, пока остальные мечтали расколоть вам головы, — Беллатрикс впервые повысила голос, но в нём не было привычного сарказма; только раздражение, слишком личное, чтобы быть игрой. — Тебя схватили бы первой. Ты хотела встать между Рудольфусом и Долгопупсом. Вы положили Долохова, который только теперь и мечтает откусить тебе голову. Один неверный шаг — и мы говорим не о проклятии, а о мраморной плите на кладбище. Гермиона молчала, чувствуя, как под мантией раскаляется кулон. Металл отдавал жаром в кожу, словно откликался на каждое слово Беллатрикс. В ушах стучало; злилась она или дрожала от близости — понять было невозможно. — Почему? — наконец выдохнула она. — Почему вам было не всё равно? Беллатрикс молча посмотрела на Гермиону. Слишком долго, слишком внимательно. Как будто в её взгляде не было ни осуждения, ни насмешки, только напряжённая, острая пауза, в которой слышалось: сейчас. Сейчас или никогда. Потом протянула руку, обвела ладонями лицо Гермионы, чуть наклонилась и посмотрела прямо в глаза — близко, неотвратимо, как ветер, что поднимается перед грозой. И сказала очень тихо, почти шёпотом: — Мерлин, — она вдохнула глубоко, будто только сейчас позволила себе дышать. — Из-за того, что мы общались слишком тесно, ты поняла больше, чем должна была. А этого… не должно было быть. Гермиона не отводила взгляда. Её пальцы всё ещё сжимали одежду — её собственную, Беллатрикс, она не разбирала уже. Дыхание шло неровно, сердце стучало так, как будто оно больше не подчинялось телу. — Но я скажу, — продолжила Беллатрикс спокойно, даже как-то буднично, будто объясняла правила зелья на уроке. — Я двойной агент. Работаю на Дамблдора. Он знает, что я была в Отделе Тайн. Он знает, что это была я, скрытая под маской. Это было необходимо — чтобы Лорд не заподозрил. Чтобы поверил, что я всё ещё на его стороне. Чтобы позволил мне оставаться в Хогвартсе. — В Хогвартсе, — медленно повторила Гермиона. — Чтобы… что? — Чтобы быть ближе к вам, — чуть прикрыла глаза Беллатрикс. — Чтобы узнавать, что происходит, чтобы контролировать, потому что, если ты хочешь остановить войну, сначала надо узнать, где она начинается. И если бы кто-то вдруг перестал бояться меня, как Пожирателя, появились бы вопросы, поэтому ты не скажешь об этом никому. Ни Поттеру, ни Уизли. Ни другим твоим друзьям. Ни Снейпу, даже если он будет лезть в твою голову. Это не просьба. Это условие нашей безопасности. Моей. Вашей. Твоей. Гермиона стояла как вкопанная. В ней билось столько всего сразу — недоверие, ярость, тревожная надежда и непрошеное, слишком отчётливое тепло от прикосновения ладоней Беллатрикс. Она сделала шаг назад, но не вырвалась полностью. И произнесла медленно, будто опасаясь сломать язык: — Поэтому вы всё ещё здесь. Потому что… Дамблдор вам верит. Беллатрикс едва кивнула. — Когда я поняла, что Кикимер солгал… что он повёл Поттера по ложному следу… — голос стал глухим, почти скучным. — Я рассказала обо всём Дамблдору. Но уже было поздно. Тогда я и отправилась в Отдел Тайн как Пожиратель. Надеялась потянуть время до того, как прибудет Орден. Понимаешь? Гермиона молчала. В голове будто гудело. Глухо и беспорядочно, как после сильного удара. Виски жгло, в глазах щипало, но она не знала — от злости, боли или чего-то совершенно другого. Слова с трудом пробились наружу: — Но… Сириус. Я… я видела. Вы… Беллатрикс отвела взгляд. Медленно, сжав губы, будто вкус вины у неё был горьким. Или, наоборот, слишком сладким. — Я никогда не любила его, — сказала она глухо. — Он был дураком. Упрямым, раздражающим. Всё делал напоказ. Но… он был последним прямым Блэком. Наследником. Даже если бы я по-настоящему была на стороне Лорда — я не стала бы его убивать. У нас с ним были споры, да. Мы кричали друг на друга, чуть не прокляли, но… я не хотела его смерти. Гермиона уже ничего не отвечала. Руки повисли вдоль тела, горло сжалось. Кулон под мантией всё ещё обжигал, но сейчас это ощущалось как нечто далёкое, второстепенное. Голос Беллатрикс зазвучал грубее — нет, скорее, отрывисто, будто зазубренный камень по металлу: — Я просто хотела его обездвижить. Только остановить, чтобы уйти. Он гнался за мной. Не понимал. Он не знал, кто я на самом деле. Всё шло слишком быстро. Он… он споткнулся. И упал. Я не толкала его. Он сам. Понимаешь? Если бы я хотела — я бы использовала Аваду. А я не использовала. Я не хотела, чтобы он умер. Хотела, чтобы он замолчал. И чтобы меня не узнали. Всё. Только это. Гермиона прикрыла глаза. Слишком многое не укладывалось. Слишком многое звучало правдоподобно. И всё же — что-то внутри царапало. Что-то, чему не хотелось верить, и одновременно не получалось отвергнуть. — Почему… вы мне всё это рассказываете? — прошептала она. — Почему не стерли мне память? Почему не сказали просто — забудь? — Потому что ты уже знаешь. — Беллатрикс снова посмотрела на неё. — И потому что, хочешь ты того или нет, тебе уже не всё равно. А мне… мне чертовски не хочется больше играть в одиночку. Гермиона не выдержала и села прямо на ближайший стол. Колени подогнулись. Кулон обжёг грудь, но она даже не шелохнулась. Внутри было чувство — будто дыра. Будто всё, что она знала, развалилось в одну чёртову секунду, и теперь от неё ждали решения, на которое она не имела ни сил, ни права. Беллатрикс медленно подошла ближе. Села напротив, не дотрагиваясь. Только смотрела. Долго. В глазах не было торжества. Не было злобы. Только усталость. И какая-то странная, неуместная честность. — Я не прошу тебя прощать, — произнесла она наконец. — И уж точно не прошу верить. Просто… не мешай. Пока что. А потом, возможно, поймёшь сама. Гермиона кивнула. Не потому, что поняла. Потому что устала. Потому что не могла больше спорить. Но внутри всё равно шевелилось чувство. Осторожное, упрямое, болезненное. То самое, которое жгло кожу там, где кулон прикасался к ней сквозь ткань. То, что она не могла назвать. И всё же не отпустила. — Я вам… верю. — голос хрипел, будто горло саднило после крика или долгого молчания. Гермиона не смотрела на Беллатрикс, глаза её остановились где-то в углу комнаты, на не отмытом от зелёного порошка подоконнике или трещине в штукатурке — не важно. — Странно, да? Что я вам верю после всего, что пережила. Но… когда я валялась в Комнате Смерти, не в силах пошевелиться из-за проклятия Долохова, я видела… ваше сражение с Сириусом. Смутно, конечно. Мне было плохо и больно. Всё было размытым, будто сквозь воду. Но я видела, что вы не кидались на него. И я… я помню, как вы замерли, когда он упал в арку. Слова вырывались медленно, будто через внутренний ледяной панцирь, с хрипом и каким-то горьким, жгучим привкусом. Слёзы не текли ручьём, но внезапно одна, почти бесцветная, скатилась по щеке, и Гермиона даже не попыталась её вытереть. Только прошептала, не в силах больше держать внутри: — Я тогда не осознавала, что он умер. Что… что я видела смерть. Я мало что помню отчётливо, потому что мне казалось, что меня изнутри выжигает. Это проклятие… оно было как огонь под кожей, будто внутренности выкручивали. Я не могла кричать. Только слышала, как кто-то звал… или, может, это было в голове. Она сидела, сгорбившись, не поднимая головы. Смотрела в одну точку, не моргая, будто боялась, что любое движение сорвёт хрупкий контроль. И только говорила — ровно, без надрыва, почти глухо. — Никто из нас не был готов. Мы шли туда, не ожидая ничего… Никто не был готов к Пожирателям. Никто не был готов, что кого-то будут пытать, что Джинни будут давить на сломанную ногу, а Рон будет кричать, потому что мозги обвились вокруг его тела. Мы же просто дети. Мы… не должны были. Она шмыгнула носом, дернулась, будто от холода, и только тогда заметила, что плачет. Не истерично, не с рыданиями — тихо, по-взрослому. Слёзы катились по щекам и исчезали где-то у линии подбородка, не оставляя за собой облегчения. Гермиона медленно протянула руку к шее, нащупала тонкую цепочку и стянула кулон. Черепушка ворона была горячей, почти обжигала, но она не отдёрнула пальцы, только положила её на парту перед собой. Беллатрикс нахмурилась и, чуть подавшись вперёд, спросила: — Я дала его тебе, чтобы знать, где ты, когда ты в опасности. Зачем ты его возвращаешь? Гермиона подняла на неё глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но за этой влажной пеленой просвечивалось нечто другое — спокойная, тяжёлая уверенность, почти взрослое упрямство, от которого Беллатрикс чуть вздрогнула. Не потому, что испугалась, а потому что не ожидала. Потому что впервые увидела в Грейнджер не просто школьницу, а ведьму, пережившую смерть, боль и предательство. — Потому что вы не пришли. — голос был глухим, но в нём не было обвинения. Ни жалобы, ни упрёка. Только факт. — Вы не спасли и не помогли, когда я была с Долоховым. Когда он… когда он кинул в меня это проклятие, и я не могла пошевелиться. Я знаю, вы не могли. Я знаю, это не ваша вина. Но… Она встала, медленно, будто тело всё ещё сопротивлялось движению. Кулон остался лежать на столе, словно больше не имел значения. — Просто… вы сами сказали, на одной из тренировок, что я смогу выжить, только если не буду ни на кого рассчитывать. Может, если бы я в глубине души тогда, во время драки, не надеялась, что вы придёте… может, я бы справилась. Хотя, — она усмехнулась горько, не глядя, — вряд ли. Но всё же. Беллатрикс не двигалась. Только смотрела. Медленно моргнула, словно пытаясь понять, как за одно сражение эта девчонка перед ней изменилась. Как из заучки, зажатой, резкой и всегда правильной, Грейнджер превратилась в кого-то, кто смотрел на неё — не снизу вверх, не с обожанием или страхом, а как на равную. Как на женщину, к которой слишком много вопросов, и уже слишком мало слепой веры. — Хорошего вам лета, профессор, — сказала Гермиона спокойно, поправила лямку сумки и добавила, будто между прочим: — И… спасибо. Она повернулась к выходу, шаг был тяжёлый, но уверенный, и Беллатрикс почти не осознала, что делает, когда резко схватила её за руку, развернула и крепко обняла. Уже не с той грубой одержимостью, не с вызовом и не игрой, а гораздо мягче. Почти осторожно. Гермиона не обняла в ответ, но и не отпрянула. Она стояла, прижавшись лбом к плечу Лестрейндж, слушала, как бьётся её сердце — слишком быстро и неровно. Чувствовала тонкий запах парфюма, знакомый до дрожи, и понимала, что не может дышать ровно. В груди будто что-то рвалось, но она даже не знала, чего хочет — уйти или остаться. Коснуться или ударить. Закричать или прижаться ближе. Беллатрикс говорила тихо, прямо в волосы: — Осталась всего пара дней, прежде чем вы все уедете. Учебный год окончен. Ты справилась, Гермиона. Слишком хорошо, даже по моим меркам. Гермиона чуть отстранилась, не глядя в глаза. В ней всё пульсировало: боль, стыд, желание, гнев и странная привязанность. Она кивнула, но слова так и не нашлись. Только глухое: — Я знаю. И вышла, не оборачиваясь. В коридоре пахло летними травами, сквозь витражи тянулся свет. А за спиной — тишина. Только сердце гремело, как поезда, уносящиеся куда-то далеко от детства.