Пятая переменная

«Весь июль и август прошли в молчании. Что это — упрямство, страх или банальное безразличие? Грейнджер не отвечала на мои записи в дневнике ни разу. Ни точки, ни слова, ни знака. И сегодня, когда они все прибыли в замок, она даже не подняла на меня глаз. Я могла бы поклясться, что на мгновение она намеренно отвернулась, чтобы не встретиться взглядом. Это был не испуг, нет — скорее холодная, раздражающая отстранённость, как будто между нами ничего никогда не происходило. Будто она не дрожала в моих руках в Отделе тайн, будто не смотрела на меня с таким доверием, что я чуть не потеряла голову от злости и отчаяния.

В какие игры она играет? Какого Мерлина она вообще себе позволяет так себя вести? И почему, кстати, меня вообще это волнует? Что за нелепая привязанность, от которой я не могу избавиться? Я не должна зависеть от реакции одной грязнокровки.

И, конечно, как можно было пропустить её нескрываемую близость с младшей Уизли? Эти взгляды, касания, словно они теперь неразделимы — омерзительно. Я не думала, что так быстро у меня получится дойти до состояния, когда меня раздражает любое чужое прикосновение к ней. Нужно разобраться с этим немедленно. Прежде, чем это начнёт мешать моей работе. Прежде, чем это станет заметно кому-либо ещё».

— Из записей профессора Беллатрикс Блэк после приветственного ужина

Гермиона проснулась рано утром, когда солнечные лучи едва начали пробиваться через высокие окна гриффиндорской башни. Воздух в комнате был прохладным, и она поёжилась, натягивая одеяло до подбородка. Живоглот, свернувшийся у её ног клубочком, тут же заворчал, не желая двигаться. Рядом Джинни ещё спала, разметавшись, словно звезда, а рыжие волосы волнами рассыпались по подушке. Гермиона невольно улыбнулась, глядя на неё, но быстро отвернулась, когда почувствовала, как внутри всё сжимается от странного и не совсем понятного чувства. Она не могла до конца разобраться, что именно между ними происходило, но точно знала, что с Джинни ей было спокойно. Гораздо спокойнее, чем с кем-либо другим за последние месяцы. Через некоторое время, когда все девочки наконец проснулись и, зевая, начали собираться на завтрак, Гермиона увидела, как Джинни быстро подошла к ней и, не говоря ни слова, взяла её за руку, мягко потянув за собой в сторону выхода из гостиной. Гермиона ощутила, как по спине пробежала лёгкая дрожь, и позволила себе расслабиться и просто идти рядом. Она заметила, как Лаванда и Парвати обменялись многозначительными взглядами и зашептались, но решила не обращать на это внимания. Если она и Джинни чувствовали себя комфортно, то какая разница, что там думают остальные? В Большом зале стоял привычный гул голосов, звон посуды и аромат свежей выпечки. Когда девушки подошли к столу Гриффиндора и сели рядом, Гермиона заметила, что несколько слизеринцев во главе с Пэнси Паркинсон начали усмехаться и переглядываться. Она старалась не обращать на них внимания, но вскоре услышала негромкий голос Паркинсон, специально произнесённый так, чтобы её услышали все вокруг: — Ну конечно, мало того, что грязнокровка, так ещё и лесбиянка. Совсем уже. Гермиона почувствовала, как её щёки вспыхнули, и попыталась сделать вид, что не услышала, но Джинни явно не собиралась терпеть подобные комментарии. Она резко развернулась в сторону слизеринского стола и с такой яростью взглянула на Пэнси, что та на мгновение замолчала. — Закрой рот, Паркинсон, или я тебе помогу это сделать, — процедила Джинни сквозь зубы. — Ты только посмотри, Уизли защищает свою подружку! — нарочито громко засмеялся Забини, сидевший рядом. — Вы просто прелесть, девочки, так держать! Рон, сидевший неподалёку с тарелкой бекона, уставился на сестру и Гермиону с открытым ртом, словно не веря собственным ушам. Он не мог понять, что именно происходит, и, кажется, даже позабыл про еду. — Что они вообще несут? — спросил он, слегка раздражённо глядя на Джинни. — Вы можете объяснить, что тут творится? — Тебе какое дело? — огрызнулась Джинни, всё ещё зло смотря на слизеринцев. — Пусть думают что хотят, я никому ничего объяснять не собираюсь. Гарри, сидевший рядом с Роном, не сказал ничего, хотя по выражению его лица Гермиона поняла, что он тоже растерян и не знает, как реагировать. Она почувствовала укол вины, зная, что Гарри в последнее время начал как-то странно смотреть на Джинни, и сейчас явно не понимал, как себя вести в этой ситуации. Завтрак продолжался молча. Вскоре МакГонагалл начала раздавать расписания, и напряжение немного спало. Когда профессор подошла к Гермионе и протянула ей лист пергамента, Гермиона внимательно его изучила. Расписание было плотным и состояло из обязательных и профильных предметов: Зельеварения, Защиты от Тёмных Искусств, Трансфигурации, Чар, Травологии, Астрономии и Древних рун. Она тихо вздохнула, представляя, как много времени ей придётся проводить в одной аудитории с профессором Блэк, и стараясь не думать, какие эмоции это может вызвать. Внезапно её взгляд наткнулся на тёмную фигуру профессора за преподавательским столом. Беллатрикс в этот момент не отрываясь смотрела прямо на неё, словно пытаясь прочесть каждую мысль. Гермиона почувствовала, как сердце гулко ударило в груди, и поспешно отвела глаза, пытаясь успокоиться и не выдать своих чувств. Когда завтрак закончился, и ученики начали расходиться на занятия, Джинни снова взяла Гермиону под руку и тихо прошептала ей на ухо: — Не обращай внимания на эту слизеринскую дрянь. Пусть думают что хотят. Мне всё равно. — Спасибо, — ответила Гермиона, тихо улыбнувшись и крепче сжав руку Джинни. Она старалась не думать о том, что за её спиной уже наверняка идут сплетни. Но ей и правда было спокойнее, когда Джинни была рядом. Даже если она сама ещё не могла до конца разобраться в своих чувствах, она знала точно, что не хочет терять это ощущение тепла и безопасности, которым её окружала Джинни. Гермиона не сразу поняла, как оказалась в классе Защиты от Тёмных Искусств — после шума Большого зала и странных, резких взглядов профессора Блэк, которые она успела перехватить за завтраком, всё казалось чуть размытым. Она сидела на своём привычном месте во втором ряду, аккуратно достала перо, чернила, свиток и старалась сосредоточиться, но внимание ускользало. Внутри всё гудело, как натянутая струна — неровно, беспокойно. Она чувствовала этот взгляд на себе ещё до того, как профессор Блэк вошла в кабинет: это был какой-то новый уровень внутренней тревоги, словно бы тело помнило то, чего мозг старательно пытался избегать всё лето. Беллатрикс появилась в классе, как всегда, неожиданно тихо — не хлопнула дверью, не произнесла никаких вступительных слов. Просто вошла, прошла вдоль рядов медленно, по-театральному грациозно, с тонкой улыбкой, которая вовсе не была доброжелательной, и остановилась у стола. Её платье — как всегда чёрное, подчёркнуто корсетное, с серебряной фурнитурой — немного шелестело тканью при движении, а запах пряных духов быстро распространился по помещению, осев на кожаных обложках книг, одежде и коже. — Откройте свои учебники на двенадцатой странице. Тема — основы невербальной магии. Поскольку, к моему глубочайшему сожалению, большинство из вас не в состоянии удержать в голове мысль дольше тридцати секунд, предупреждаю сразу: если кто-то посчитает, что может обойтись без подготовки, я это замечу с первого взгляда, — произнесла она ровно, даже лениво, но её голос с хрипловатым оттенком проскользнул между рядов так, что в классе воцарилась тишина. Гермиона уставилась в страницу перед собой, стараясь не поднимать глаз. Но, конечно, всё было бесполезно. — Мисс Грейнджер, — раздался тот самый голос. Она замерла, чувствуя, как по коже прокатилось напряжение. Подняла взгляд. — Скажите классу, почему в случае с невербальными заклинаниями важна не только концентрация, но и внутренний настрой. Голос у неё оказался немного ниже обычного, но она справилась. — Потому что невербальные заклинания требуют одновременного удержания намерения и концентрации на результате. Магия не реагирует на формулу, как при произнесении, а скорее на образ, мысль и волю. При недостаточном контроле заклинание или не сработает, или приведёт к непредсказуемым последствиям. Беллатрикс молча смотрела на неё ещё пару секунд, а потом коротко кивнула: — Приятно знать, что хотя бы у одного человека в этом помещении мозг соединён с магическим ядром. Остальные — записывают. Сейчас же. Гермиона вздохнула и опустила взгляд обратно в пергамент. В голове шумело. Она чувствовала её близко, слишком близко, как будто всё тело помнило её прикосновения — нет, даже не касания, а само присутствие. Звон её голоса, запах, эту манеру подходить так, что вся кожа реагировала, как на электричество. Когда профессор перешла к практике, Гермиона в который раз ощутила, насколько сложны невербальные чары вживую, а не в теории. У всех вокруг ничего не получалось: кто-то морщился от напряжения, кто-то вполголоса бубнил себе под нос, будто думая, что так будет легче. — Малфой, если ты продолжаешь хмуриться с такой интенсивностью, у тебя либо заклинание выйдет из носа, либо брови останутся навсегда сведёнными, — внезапно произнесла Беллатрикс, глядя на племянника. — Расслабься. Хотя, возможно, это слишком сложная задача для представителя твоей линии. Постарайся просто не ударить себя палочкой. — Я и не собирался, — фыркнул Драко, но почти сразу добавил, явно громче, чем нужно: — Особенно ради того, чтобы потешить грязнокровку, которая, похоже, переспала с половиной факультета, включая свою любимую рыжую гриффиндорку. Тишина опустилась на класс тяжёлая, как одеяло. Гермиона медленно повернулась к нему, глаза её сузились, и в груди сжалось. — Что ты сказал? — тихо спросила она, сдержанно, но в голосе дрожал лёд. Беллатрикс стояла неподвижно. — Малфой, — всё тем же ровным, почти ленивым голосом сказала она. — Ещё одно слово в этом духе — и я лично составлю для тебя расписание, в котором не будет ни одной свободной минуты вплоть до Рождества. Ты будешь отрабатывать это высказывание в моём кабинете, пока не научишься хотя бы притворяться приличным. Вон из класса. Сейчас же. Драко попытался возразить, но, встретившись с её взглядом, резко осёкся, свернул свитки и, скрипнув стулом, вышел, не сказав ни слова. Класс взорвался нервным хихиканьем и шёпотом. Гермиона вся вспыхнула — от ушей до шеи. Она знала, что её сейчас все разглядывают, но почему-то больше всего хотелось провалиться сквозь пол не из-за Малфоя, а из-за профессора Блэк. Словно та слишком хорошо знала, на что именно реагирует её тело. Оставшаяся часть урока прошла в каком-то тумане. Гермиона машинально повторяла движения, старалась сосредоточиться на собственных заклинаниях, но каждая секунда приближала её к тому, чтобы встать и просто уйти. Когда прозвенел колокол к окончанию занятия, она выдохнула с облегчением и начала быстро складывать перо и чернила обратно в сумку. Но Беллатрикс остановилась рядом, не говоря ни слова. Её тень легла на парту, аромат душил. — В следующий раз постарайтесь не краснеть так откровенно, мисс Грейнджер, — тихо сказала она. Гермиона не ответила. Просто кивнула, не поднимая глаз, и вышла из класса. Уже в коридоре её догнал Гарри, держа в руках сложенный вчетверо пергамент. — Представляешь, — начал он, — Дамблдор хочет меня видеть в субботу вечером. У нас первое индивидуальное занятие. Прямо с утра прислали записку через Филча. Гермиона кивнула, стараясь сконцентрироваться на словах, а не на том, как внутри у неё всё колотится после этого урока. Больше всего она ненавидела то, что скучала. Не по разговору. Не по урокам. По ней — голосу, интонации, этому вниманию, которое было болезненным и необходимым одновременно. Ей должно было быть легче после лета, но было только хуже. — Думаешь, он будет рассказывать тебе про Волан-де-Морта? — тихо спросила Гермиона, поглядывая в сторону лестницы, по которой вниз стекала толпа учеников, направлявшихся в подземелья. — Ну… — Гарри пожал плечами, пряча записку обратно в карман. — Скорее всего. Он же говорил, что собирается мне кое-что показать… что-то важное. Историю, кажется. Не знаю. Я бы не отказался от какой-нибудь прямой инструкции — куда идти, как победить и в какой день. Было бы гораздо проще. Гермиона хмыкнула, но даже не попыталась выдать что-то назидательное. В голове всё ещё пульсировало воспоминание об этом взгляде, о голосе и о «наставлении», сказанном так буднично, что от этого мурашки бежали по спине. Она понимала, что профессор сделала это специально — не для защиты, а чтобы заявить о своей власти. Как будто напомнить, что её внимание всё ещё приковано, и от этого было одновременно жарко и мучительно. Класс Зельеварения располагался, как обычно, в прохладном полуподвальном помещении с каменными стенами. Когда они с Гарри и Роном вошли, Гораций Слизнорт уже ходил вдоль длинного стола, расставляя колбы с мерцающими зельями и негромко напевая что-то себе под нос. Он выглядел ещё более округлым, чем в поезде, с огромным животом, нависавшим над ремнём, и короткими ножками, втиснутыми в пунцовые бархатные брюки. Усы блестели от какого-то масла, и всё его лицо выражало довольство жизнью. — О, мистер Поттер, мисс Грейнджер, мистер Уизли! — воскликнул он, махнув рукой, будто звал их к себе в гости на вечернее чаепитие. — Сегодня у нас будет настоящий праздник для умов! Прошу, прошу, присаживайтесь. Сейчас я покажу вам нечто удивительное. На партах уже стояли флаконы с различными зельями: тягучее чёрное вещество, золотистое, пузырящееся зелье, сиреневое — почти как дым. Гермиона узнала большинство по запаху и цвету. Некоторые помнила ещё по записям из библиотеки, некоторые по практикам с профессором Снейпом. Она сразу начала записывать составы и возможные побочные эффекты, пока Слизнорт, размахивая руками, объяснял свойства каждого зелья. — А вот это, дорогие мои, — театрально заявил он, поднимая бутылёк с янтарной жидкостью, — «Феликс Фелицис». Зелье удачи. Его варить крайне сложно, требует сосредоточенности и точности… но зато эффект… ох, эффект потрясающий. Он повернулся к классу, глядя поверх очков. — И чтобы вас немного вдохновить, — добавил он, — сегодня я предлагаю вам испытание. Тот, кто лучше всех выполнит индивидуальное задание, получит этот флакон. Полная доза. Использовать с умом. В классе тут же послышался ропот: кто-то шептался с соседом, кто-то торопливо разглядывал ингредиенты на столе. Гермиона уже знала, что будет делать — она видела мяту, корень валерианы и сухие лепестки лунника. Комбинация, которая могла дать довольно стабильный эликсир сосредоточенности. Сложно, но возможно. Главное — не перепутать порядок. Она глубоко вдохнула, приводя мысли в порядок. Пока Слизнорт раздавал задание, Рон толкнул её локтем. — У меня ни учебника, ни идей. Надеюсь, хоть не взорвётся ничего. — Попроси у Слизнорта, он что-то говорил про старые экземпляры, — ответила она, не отрываясь от своих записей. Так и оказалось — Гарри и Рон вернулись с пыльными потрёпанными книгами, полученными из запасов профессора. У Гарри учебник выглядел особенно странно — исписанным был буквально каждый сантиметр полей. Гермиона прищурилась, когда он открыл его и начал листать. — Посмотри, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Это что, советы? Или кто-то переписал методику? — Здесь написано: «Размять корень вручную, не резать», — прошептал Гарри в ответ. — Ну, звучит логично. Попробую. Гермиона нахмурилась. Она не доверяла неизвестным записям, но не стала спорить. В конце концов, Гарри и так обычно шёл наугад — что может быть хуже? Пока они работали, запахи в классе стали смешиваться в пряную, густую массу. Гарри работал быстро, внимательно следуя указаниям из книги. Гермиона поймала себя на том, что подсматривает — не из недоверия, а скорее из профессионального интереса. И удивление росло: зелье у него действительно получалось. Правильный цвет, нужная консистенция, ни пузырей, ни осадка. Она украдкой взглянула на его котёл и почувствовала, как внутри всё скрутилось — нет, это точно сработает. В конце занятия Слизнорт медленно прошёлся вдоль столов, наклоняясь к каждому котлу, вдыхая пары, осматривая цвет. Остановившись у Гарри, он выпрямился, поправил пиджак и торжественно объявил: — Без сомнения, победитель сегодня — мистер Поттер! Прекрасная работа, идеальный результат! Забирай, мой мальчик. Гарри поднял брови, но всё-таки взял флакон. Рон захлопнул свой учебник с таким видом, будто ожидал, что внутри окажется кекс, а не инструкции. Гермиона, несмотря на всё, сдержала улыбку. — Кто бы мог подумать, — тихо сказала она. — Тебе просто повезло с книгой. — Или с мозгами, — усмехнулся он, кладя бутылочку в карман. — Хотя это вряд ли. После урока они шли по коридору, и Джинни, вышедшая из другого класса, почти сразу подбежала к ним, толкнув Гарри в плечо. — Сказали, ты у Слизнорта звезда. Уже готов подписывать фанатские фото? — Очень смешно, — проворчал Гарри, но всё равно покраснел. Гермиона посмотрела на Джинни, и та вдруг незаметно дотронулась до её запястья. Короткое, мимолётное прикосновение, но от него у Гермионы вспыхнули щеки. Она отвела взгляд, стараясь выглядеть сосредоточенной. — Ты в порядке? — тихо спросила Джинни, почти не разжимая губ. — Да. Просто… много всего. Этот учебник Гарри, профессор Блэк, урок… — Угу. Я слышала, что она размазала Малфоя по стенке. — Размазала — мягко сказано, — буркнул Рон. — Это было как… как если бы мама в ярости отругала Фреда с Джорджем, только в десять раз страшнее. Гермиона снова улыбнулась, на этот раз по-настоящему. Было что-то странное в этой лёгкости рядом с Джинни, даже когда внутри всё было перекошено от смешанных чувств, даже когда профессор снова была рядом, и голос её резонировал в памяти с непростительной чёткостью, — всё казалось немного спокойнее, когда Джинни просто шла рядом. Однако уже к субботнему вечеру Гермиона ощущала себя как натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. Гарри ещё за ужином был нервозен, и, хотя он старался скрывать беспокойство, то и дело поглядывал на часы, будто боялся опоздать на важную встречу. Гермиона пыталась успокоить его лёгким разговором о домашних заданиях и квиддиче, но в её голове и самой постоянно мелькали тревожные мысли. Ей хотелось понять, что же именно Дамблдор собирался рассказать Гарри, однако было ясно, что директор не станет зря тратить время на пустяки. Её собственная голова была занята настолько, что она едва заметила, как Джинни, сидевшая рядом, пододвинулась ещё ближе и, не стесняясь взглядов остальных, легко переплела их пальцы под столом. Гермиона сначала напряглась, ожидая привычных уже смешков и шёпота, но зал, казалось, был слишком занят своими делами, чтобы обратить на это внимание. Только за столом Слизерина кто-то явно что-то обсуждал, поглядывая в их сторону, но Гермиона заставила себя игнорировать это и сосредоточиться на ощущении тёплых, чуть прохладных пальцев Джинни. Она даже позволила себе расслабиться и тихо рассмеялась над очередной шуткой Рона, правда, тут же почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд и, обернувшись, почти мгновенно наткнулась на глаза профессора Блэк, которая сидела за учительским столом абсолютно неподвижно и с каким-то странным, непроницаемым выражением лица смотрела прямо на неё. Гермионе стало неуютно под таким пристальным вниманием, словно её рассматривали сквозь увеличительное стекло, но она не отвела взгляда, почувствовав, как на щеках проступает лёгкий румянец. Беллатрикс смотрела ещё несколько секунд, а затем с явным усилием перевела взгляд на Дамблдора и начала что-то негромко обсуждать с ним. Гермиона выдохнула и почувствовала, как Джинни слегка сжимает её руку, очевидно заметив, что что-то не так. Она слегка сжала её пальцы в ответ и улыбнулась, стараясь скрыть беспокойство. Когда ужин закончился, и ученики стали расходиться по своим факультетам, Гарри поднялся и нервно поправил очки. — Ладно, я пойду, не хочется заставлять Дамблдора ждать, — сказал он, поправляя мантию. — Не переживай так, Гарри, — постаралась успокоить его Гермиона. — Всё будет нормально, это же просто занятие. Дамблдор тебе ничего плохого точно не скажет. Гарри коротко улыбнулся ей и махнул рукой, направившись к выходу из зала. Рон, зевнув, заявил, что собирается доработать эссе для МакГонагалл, и направился вслед за толпой гриффиндорцев. Гермиона осталась одна с Джинни, которая смотрела на неё с лёгкой улыбкой. — Может, прогуляемся немного? — предложила Джинни, осторожно поправляя рыжие волосы. — Мне надоело сидеть на одном месте. — Пойдём, — улыбнулась Гермиона, вставая и чувствуя лёгкость, когда девушка снова взяла её за руку, будто это было чем-то абсолютно естественным. Они неспешно шли по почти пустынным коридорам замка, который постепенно погружался в тишину. Гермиона чувствовала спокойствие, которого ей не хватало весь день, и тихо вздохнула. — Ты сегодня какая-то напряжённая, — заметила Джинни, чуть прищурившись и посмотрев на неё внимательно. — Из-за Гарри и Дамблдора? — Не только, — тихо призналась Гермиона, избегая смотреть в глаза подруги. — Просто… Блэк ведёт себя как-то странно в последнее время. Ты же заметила, она стала будто строже и… я не знаю, внимательнее, что ли. Даже на уроках постоянно обращается ко мне, будто пытается что-то доказать. — Да уж, — сердито ответила Джинни, хмурясь. — Ты не представляешь, как она меня достала. Я уже не знаю, что ещё сделать, чтобы ей угодить. Она вечно недовольна моими результатами, хотя я стараюсь больше остальных. Иногда кажется, что она просто не переносит меня. Гермиона задумчиво посмотрела на девушку, а затем мягко коснулась её руки: — Она всегда была такой, ты же знаешь. Просто, может быть, она хочет, чтобы мы все были наготове. Всё-таки сейчас время такое. Джинни пожала плечами, явно не желая соглашаться, и остановилась у одного из окон. Снаружи темнело, и замок уже начинал освещаться огнями факелов. — Иногда мне кажется, что она просто ревнует, — вдруг выдала Джинни, глядя куда-то в сторону, избегая прямого взгляда Гермионы. — Будто ей не нравится, что ты проводишь время со мной. Это звучит безумно, я знаю, но она на нас смотрит так, словно хочет придушить меня взглядом. Гермиона ощутила, как её сердце резко забилось, и поспешно отвернулась, глядя на свои руки. Мысль была не просто безумной, она была пугающей, потому что слишком точно совпадала с её собственными мыслями. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, и мягко проговорила: — Мне кажется, ты преувеличиваешь. Профессору Блэк нет никакого дела до моей личной жизни. — Ты правда так думаешь? — серьёзно спросила Джинни, чуть повернувшись и глядя ей прямо в глаза. — Потому что я замечаю это постоянно. Она всегда смотрит на тебя по-другому, и это не просто любопытство преподавателя. Не знаю, что именно между вами происходит, но что-то явно есть. Гермиона не нашла, что ответить, потому что слова Джинни были слишком близки к правде. Она понимала, что подруга права, но признать это вслух было страшно. Вместо этого она просто шагнула ближе и осторожно обняла Джинни, чувствуя её тепло и слушая, как ровно бьётся её сердце. — Давай не будем об этом сейчас, ладно? — тихо попросила Гермиона, уткнувшись носом в рыжие пряди. — У нас и так слишком много проблем. — Хорошо, — мягко согласилась Джинни, обнимая её крепче. — Но, если она продолжит тебя так мучить, я ей выскажу всё, что думаю, и плевать на последствия. Гермиона тихо засмеялась и, закрыв глаза, позволила себе просто быть здесь и сейчас, в коридоре, рядом с Джинни, не думая ни о Беллатрикс, ни о Гарри, ни о том, что ждёт их дальше, потому что иногда единственное, что было нужно, — это ощущение, что ты не один, и кто-то готов встать на твою защиту, даже если потенциальным врагом была женщина, к которой её всё ещё неудержимо тянуло. — Слушай… я, прости, я просто хочу уточнить, — выдохнула Гермиона и тут же почувствовала, как к щекам приливает жар. Она резко замолчала, кусая внутреннюю сторону щеки, но слова уже начали выходить сами собой, как будто кто-то отвязал язык и пустил в ход весь поток внутреннего смущения. — Всё, что… эм… всё, что сейчас происходит… ты, ну, как ты к этому относишься? Я не хочу ничего испортить, правда, просто… ну, знаешь, подруги обычно так себя не ведут. Не то чтобы я читала правила, как должны вести себя подруги, но… ну вон, Лаванда с Парвати — они же не… не держатся за руки вот так. И не сидят друг у друга на коленях, и не обнимаются в коридоре по полчаса. И это, наверное, звучит глупо, но просто я не могу не думать об этом. Постоянно. И ещё… когда ты прикасаешься ко мне, это не как раньше. Не как просто «ой, дай перо» или «держи шоколадную лягушку». Это по-другому. И, может, я что-то придумала, может, я просто запуталась, и мне надо… ну, понять, просто понять… — Ты несёшь такую милую чушь, — тихо рассмеялась Джинни и покачала головой с улыбкой. — Правда, Гермиона, ты сейчас выглядишь так, будто пытаешься сдать экзамен, не выучив ни одного заклинания. Гермиона вспыхнула ярче прежнего, резко толкнула её плечом: — Хватит лыбиться! Я серьёзно! Это вообще-то важно, Джинни! — Я не смеюсь, — всё так же спокойно, но с каким-то весёлым огоньком в глазах ответила та, — просто ты такая… ты. Она сделала шаг ближе, и прежде, чем Гермиона успела отступить или хотя бы снова что-то ляпнуть, Джинни подняла руку и коснулась её щеки. Пальцы были тёплыми и уверенными, и Гермиона едва успела осознать, что происходит, как губы Джинни мягко сомкнулись с её. Это не был резкий, внезапный поцелуй — скорее, тягучий, осторожный, будто Джинни давала ей время понять, почувствовать. Её рука соскользнула с щеки на затылок, а тело приблизилось ровно настолько, чтобы их дыхание стало единым. Губы Джинни слегка прикусили нижнюю губу Гермионы, и та судорожно втянула воздух, закрыв глаза, у неё подкосились колени, и на миг показалось, что она вот-вот утонет — не в поцелуе, нет — в собственных мыслях, смешанных, расползшихся, противоречивых. Она думала о Беллатрикс. О том, как та смотрела на неё за столом. Как пахла её мантия, когда они стояли слишком близко. Как она говорила тихо, почти шептала, и от этого казалось, что слова ложатся прямо под кожу. Но сейчас Гермиона чувствовала другое — не угрозу, не напряжение, не страх. А тепло. Уют и дом. Она чуть подалась вперёд, отвечая на поцелуй — неуверенно, но искренне. Джинни улыбнулась уголками губ прямо в этот самый поцелуй, а потом ещё чуть сильнее прижалась к ней, удерживая рукой за спину, словно боялась, что Гермиона передумает. Гермиона не передумала. Ей всё ещё было страшно — страшно признать, что это происходит на самом деле, что она стоит в коридоре Хогвартса, целуется с подругой, а внутри всё пульсирует от волнения и чего-то совсем нового, совершенно нерационального, но она не отстранилась. Когда, наконец, они отлепились друг от друга, Гермиона тяжело выдохнула и прижалась лбом к её виску, стараясь перевести дыхание. — Ну, — хрипло пробормотала она, — это… это точно не как у Лаванды с Парвати. — И слава Мерлину, — усмехнулась Джинни и легко поцеловала её в уголок губ. — Мне бы не хотелось, чтобы ты вела себя, как Лаванда. — Ещё раз засмеёшься — заколю острым пером, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как щеки горят. — Ты угрожаешь мне? После такого? — Джинни поддразнила её, всё ещё не отводя взгляда. — Вот теперь точно знаю, что я тебе нравлюсь. Гермиона фыркнула, пряча лицо в её шее. Всё было слишком быстро, слишком странно, и при этом так… правильно. Без мыслей о профессоре Блэк, без напряжения, без этого ледяного ощущения в груди, когда взгляд преподавательницы будто вырывал душу. Здесь и сейчас было по-другому. — Я запуталась, — призналась она совсем тихо, когда Джинни обняла её обеими руками, не требуя объяснений. — Всё сложно. Очень. — Мы же не сдаём экзамен, Гермиона, — прошептала Джинни. — Нам не обязательно разбирать всё по полочкам. Иногда можно просто быть и чувствовать. — Но я всё равно буду всё обдумывать, — буркнула Гермиона. — Это же я. — Ну и пусть, — легко ответила Джинни. — Пока ты при этом не перестаёшь меня целовать, я всё вытерплю. Гермиона фыркнула, прикусила губу, чувствуя, как внутри распускается ощущение чего-то нового. Возможно, неправильного. Возможно, временного. Но сейчас оно было настоящим, и этого было достаточно. Гермиона выдохнула, всё ещё ощущая остаточное тепло на губах и лёгкое головокружение. Она немного отстранилась, смотря в глаза Джинни, и на секунду колебалась, прежде чем неловко произнесла: — А эм… мы будем говорить об этом Рону и Гарри? Мы же… это вроде как… ну… отношения? Голос предательски дрогнул, и она снова залилась краской, глядя куда-то мимо, на каменные плиты пола, словно там могла найти спасение от собственного смущения. Джинни, конечно, тут же рассмеялась — звонко, легко, как будто её действительно развлекало каждое новое проявление неловкости Гермионы. — Да перестань уже! — воскликнула Гермиона, шлёпнув её ладонью по плечу. — Хватит так на меня смотреть! Ты будто наслаждаешься тем, как я заикаюсь! — Потому что ты чертовски милая, когда краснеешь, — хихикнула Джинни, не отводя взгляда. — И да, Гермиона, это вроде как отношения. Если ты, конечно, не против. — Н-н-не против… — буркнула та, чувствуя, как уши становятся горячими, — просто у меня… это… эм… первые. Отношения. Такие. — Всё нормально, — мягко ответила Джинни и коснулась её руки пальцами, чуть-чуть, осторожно. — Не переживай так. Я никуда не спешу. А по поводу Рона и Гарри… мне кажется, они, может, и упадут, когда узнают, но я не собираюсь ничего скрывать. Если, конечно, ты не против. Гермиона на секунду представила себе лицо Рона — округлённые глаза, челюсть, съехавшая до самого пола, и моментальную тираду, в которой будет слишком много «что» и «ты чего, совсем». Гарри, пожалуй, будет молчать, но в глазах у него появится эта его особая тень, когда он что-то обдумывает слишком серьёзно и слишком долго. — Я не против, — всё же произнесла она. — Но… может, сначала просто… не афишировать. Не скрывать, но и не рассказывать первым. — Как скажешь, — кивнула Джинни, а потом, с усмешкой, добавила: — Но любому, кто хоть слово скажет про тебя или про нас, я сломаю нос. — Нет-нет, пожалуйста, давай без этого, — тут же встрепенулась Гермиона, приподнимаясь на носках, чтобы заглянуть ей в глаза. — Нам точно не надо превращать это в дуэли на палочках. Или кулаках. Или… носах. Особенно если это будет Малфой. — Ну, я же не говорю, что прямо сейчас пойду и кого-то стукну, — проворчала Джинни, сдвинув брови. — Просто… я не буду терпеть, если кто-то начнёт говорить гадости. Даже если это будет кто-то из своих. Особенно если из своих. Гермиона усмехнулась и, чуть наклонившись вперёд, поцеловала её в щёку — быстро, почти мимолётно. Это движение казалось ей каким-то почти магическим: простым, тёплым, настоящим. В груди было неспокойно — как если бы в неё поселилось сразу несколько эмоций, каждая со своей температурой. Одновременно жгло и холодило. Она попыталась сосредоточиться, заставила себя подумать о чём-то другом, но это было невозможно. В голове тут же всплыла профессор Блэк — её глаза, сдержанный голос, как будто из глубины воды, запах парфюма, который Гермиона теперь могла узнавать с первого вдоха. Мысль о том, что профессор может их увидеть, словно льдом пробежалась по спине. И не потому, что Гермиона боялась замечания за неподобающие действия в коридоре. Нет. Совсем не из-за этого. Было что-то другое — глубокое, подспудное ощущение… предательства. Или предчувствия. Ей самой было трудно дать этому определение. Джинни что-то говорила — кажется, про близнецов и их последний набор фейерверков, — но Гермиона уже почти не слышала. Мысленно она всё ещё стояла перед учительским столом, под взглядом Беллатрикс, ощущая, как тот изучает её, сканирует, словно вытягивает из неё нечто большее, чем она могла отдать. — Эй, ты здесь? — Джинни щёлкнула пальцами перед лицом. — Земля Гермионе. — Прости, задумалась, — быстро отозвалась та и тут же поправила мантию. — Нам, наверное, уже пора обратно. До комендантского часа недолго осталось. — Жаль. Я бы ещё чуть-чуть постояла с тобой, — сказала Джинни, и в её голосе прозвучало нечто почти щемящее. — В этих пустых коридорах всё кажется проще. — Я знаю, — кивнула Гермиона и взяла её за руку, снова. — Но в Хогвартсе всё всегда усложняется. — Особенно, если ты Гермиона Грейнджер. Они обе усмехнулись и пошли, медленно, почти беззвучно ступая по выложенным веками плитам, по коридорам, которые видели и худшее, и лучшее, чем две девочки, которые впервые позволили себе почувствовать то, что чувствовали. Но даже тогда, в этой тишине, Гермиона чувствовала лёгкое, едва уловимое напряжение где-то у основания шеи — словно кто-то всё ещё наблюдал или уже знал. Они свернули за угол, промчались мимо закрытых дверей кабинета Чар и, преодолев лестничный пролёт, оказались перед портретом Полной Дамы, которая, как обычно, полуспала с бокалом шипучего виноградного вина в руке. — Нефритовая кора, — пробормотала Джинни, и картина с лёгким фырканьем отворилась, пропуская их внутрь. Гостиная Гриффиндора была тёплой, залитой мягким светом от камина и магических ламп. Несколько учеников дремали в креслах, кто-то делал домашнее задание, лениво чертя пером по пергаменту, но внимание Гермионы сразу привлекли двое — Рон и Гарри — сидящие у дальнего окна, на полу, и что-то тихо обсуждающие. Гарри держал в руках чашку с тыквенным соком, а лицо его было сосредоточенным, словно он только что услышал нечто настолько важное, что не до конца понимал, с чего начать пересказ. Когда Джинни и Гермиона подошли, Рон тут же повернулся к ним и бросил: — А вот и вы! Гарри, давай, рассказывай уже, я задолбался ждать. Серьёзно, если ещё раз скажешь «потом», я… — Да подожди ты, — отмахнулся Гарри, а потом, чуть взглянув на Гермиону, кивнул на пол рядом с собой. — Садитесь. Это будет… э… ну, не знаю. Странно. Но важно. Дамблдор показал мне кое-что. Гермиона, не выпуская руки Джинни, опустилась на ковёр, чуть ближе к Гарри. Она чувствовала, как в ней вновь начинает шевелиться напряжение. Слова «показал кое-что» в устах Гарри никогда не значили ничего тривиального. — Омут памяти, — сказал он, будто в подтверждение её мысли. — Воспоминание какого-то парня из Отдела обеспечения магического правопорядка. Огдена. Его отправили к семье… Мраксов. Морфин, Марволо и Меропа. Гермиона вздрогнула. Она помнила эту фамилию, так как всколзь читала о них. Даже в учебниках по Истории магии о них упоминалось совсем немного — как о выродившейся ветви семьи Слизерина, замкнутой и жестокой, но ни один учебник не описывал, как именно всё выглядело. — Они были… — Гарри запнулся, будто подбирал слово, — ужасные. Особенно отец и брат. Кричали, запугивали, пахло так, будто они никогда не мылись. И Меропа… она… как будто вовсе не жила. Ни одного слова. Только взгляд — и всё. А потом Огден убежал. Морфин напал на него. — И что было потом? — спросила Джинни, нахмурившись. — Потом Министерство вернулось с отрядом и арестовало Морфина и Марволо. А Меропа… осталась одна. И, кажется, тогда она использовала приворотное зелье на маггле — Том Реддл. Он жил по соседству, и она его влюбила и увела. Они поженились. — Но он бросил её, — сказала Гермиона, заранее зная ответ. — Да. Как только зелье перестало действовать, — подтвердил Гарри, кивнув. — Она была беременна. Родила в приюте и умерла почти сразу. Ребёнка назвали Томом. Ну, короче уже потом он стал Волан-де-Мортом. Некоторое время никто не говорил. Только потрескивание камина да еле слышный скрип перьев по пергаменту на дальнем диване. — Знаешь, — произнёс Рон, понизив голос, — я всё время думал, что он просто родился злым. Ну, как… таким. — Он не родился злым, — спокойно ответила Гермиона. — Он родился брошенным. Гарри не стал спорить. Только чуть крепче сжал чашку в пальцах. — Ещё там было кольцо, — сказал он, взглянув на них. — С треснутым камнем. То самое, которое показывал Марволо. У Дамблдора оно лежало на столе. Он сказал, что оно у него недавно. Именно тогда он повредил руку, но как не рассказал. — Проклятие, — сказала Гермиона автоматически. — Камень, скорее всего, проклят. Или это предмет тёмной магии. Вещь, которая вызывает необратимые последствия при попытке разрушения. Гарри слабо кивнул. — Не удивлюсь, но он не стал объяснять. Только сказал, что ещё покажет кое-что позже. Наступила пауза. Джинни откинулась назад, вытянув ноги, и посмотрела на потолок, будто оттуда мог свалиться ответ на всё сразу. Гермиона чувствовала, как у неё в животе зарождается всё то же самое тяжёлое ощущение: предчувствие, что всё это знание ещё не один раз обернётся против них. Вся эта история — Меропа, приворотное зелье, брошенность, кольцо — была не просто уроком прошлого. Это было начало чего-то куда более тёмного. — Мы не можем просто… оставить это, — наконец сказала она. — Мы должны понять, почему Дамблдор всё это показывает. Почему тебе и почему именно сейчас. — Я думаю, — отозвался Гарри, — он хочет, чтобы я знал. Чтобы я понял, с кем мы имеем дело. — И как его остановить, — добавила Джинни, поднимаясь на локтях. — Потому что, Гарри, ты сам это понимаешь, да? Всё, что он тебе показывает — это ключи к разгадке и победе. Гарри сжал губы. Он не кивал, не спорил, а просто смотрел в огонь. Его профиль был чётким, взрослым, каким-то внезапно отстранённым. Гермиона вдруг ощутила, насколько сильно все они изменились. Слишком рано. — Нам нужно отдыхать, — тихо сказала она, словно осознав, что одной только решимости мало. — Скоро выходные закончатся, и, если мы хотим оставаться на плаву, нужно хотя бы спать по ночам. Хотя бы иногда. Гарри усмехнулся, но не стал возражать. Рон поднялся, зевая, и с кряхтением потянулся. — Всё равно мозги уже как желе. В понедельник утром у нас Слизнорт. Опять. Он вечно пялится на Гарри, будто тот вот-вот превратится в золотой галлеон. — Он просто ищет себе очередную знаменитость для клуба, — пробормотала Джинни. — У него же нюх на таких. Чует за версту, кто может блеснуть. — И не чует, когда перед ним кто-то просто хочет учиться, — добавила Гермиона, вставая с ковра. — Ладно. Пошли спать. Все. Они поднялись по лестнице. Джинни остановилась у ступеней, ведущих в девичью спальню, и на секунду задержала взгляд на Гермионе. Между ними снова что-то промелькнуло — едва уловимое, почти как ветер от раскрытого окна. Гермиона не сказала ни слова. Только слегка кивнула. И этого оказалось достаточно. Правда, они так и не обсудили, что именно означал этот короткий взгляд на лестнице, но это было неважно, потому что Гермиона уже всё прекрасно понимала сама. Недели потянулись друг за другом, растворяясь в бесконечном круговороте уроков, домашних заданий и поздних ночей в гостиной Гриффиндора. Шестой курс оказался таким же трудным, как она и ожидала, хотя, пожалуй, она даже слегка недооценила нагрузку. Задания становились всё сложнее, предметы — глубже и запутаннее, и Гермионе иногда казалось, что в её голове просто не осталось места для новой информации. Даже Гарри и Рон начали проявлять серьёзность, которой она раньше не замечала: Гарри всё чаще пропадал на занятиях у Дамблдора, а Рон проводил большую часть времени за бесконечными тренировками и теоретическими схемами квиддичных стратегий, которые он рисовал на полях своих конспектов вместо заметок о трансфигурации или истории магии. Джинни, тем временем, совсем растворилась в подготовке к СОВ и тренировках по квиддичу. Гарри устроил отборочные испытания для новой команды Гриффиндора, и в тот день Гермиона с волнением смотрела, как Джинни, стремительно рассекая воздух на метле, уверенно отправляет один мяч за другим в кольца. Когда Гарри громко объявил, что она прошла отбор, Гермиона почувствовала такую гордость и восторг, что, совершенно позабыв о том, что они ещё не рассказали друзьям об их отношениях, бросилась Джинни на шею и горячо, страстно её поцеловала, отчего несколько учеников рядом ошарашенно ахнули, а Рон тихо закашлялся, подавившись собственным удивлением. Гарри, правда, только усмехнулся и деликатно отвернулся, делая вид, что очень занят расстановкой новых игроков на поле. — Ну ничего себе, — пробормотал Рон, когда девочки наконец оторвались друг от друга, а Джинни, не переставая улыбаться, с лёгким румянцем поправляла волосы, — что это сейчас было? — Поцелуй, Рон, ты же видел, — спокойно ответила Гермиона, чувствуя, как собственное лицо пылает, но стараясь не подать виду, что тоже сильно смущена таким публичным проявлением чувств. — Я, конечно, видел, но… вы… вы серьёзно? В смысле, вот прямо вы? Ты и моя сестра? Ну, вот так вот?.. — Рон начал запинаться, не находя слов. — Представляешь, да, — вмешалась Джинни, обняв Гермиону за плечи и притянув к себе чуть ближе. — Если это, конечно, не проблема для тебя. Рон на секунду застыл, но потом лишь пожал плечами, явно не желая показывать, что его что-то беспокоит. — Да нет, чего уж, — пробурчал он, быстро глядя на Гарри, который тоже старался скрыть смущение. — Если вам нравится, я не против. Только предупреждайте хотя бы, а то у меня чуть глаза не вылезли. Гермиона хмыкнула и с благодарностью посмотрела на Джинни, которая в ответ лишь тихо рассмеялась, легко коснувшись губами её щеки, словно доказывая брату, что никакие предупреждения ему не помогут. С тех пор они перестали скрывать свои отношения, и, хотя Гермиона постоянно ощущала взгляды однокурсников и тихий шёпот, сопровождавший их в коридорах и Большом зале, её это почему-то совсем не задевало. Джинни была рядом, всегда держала её за руку, спокойно и с мягкой улыбкой отгоняя все косые взгляды и недоброжелателей. Гермиона впервые в жизни почувствовала себя почти обычной девочкой-подростком, голова которой кружилась от эмоций и гормонов настолько, что она каждый раз с нетерпением ждала перерывов между занятиями, только чтобы снова оказаться с Джинни в тихом уголке коридора, за старым гобеленом или в пустом классе, чтобы поцеловать её, почувствовать тепло её губ, провести пальцами по мягким рыжим волосам, чмокнуть в каждую веснушку, делающую Джинни невероятно милой. Она сама уже удивлялась, как легко забывала о тревогах, о кольце с треснутым камнем и пугающих взглядах профессора Блэк, как только Джинни касалась её руки или тихо шептала на ухо что-то смешное и нежное. Одним из таких насыщенных дней стали финальные испытания на место вратаря команды. Гермиона пришла поболеть за Рона, но, когда увидела, как Кормак Маклагген с неприкрытой уверенностью движется к кольцам, её сердце сжалось. Не раздумывая, она тихо направила на него палочку и прошептала заклинание Конфундус, заставив того внезапно броситься совсем в другую сторону и нелепо пропустить мяч. Гарри, не подозревая ничего, торжественно объявил Рона новым вратарём, а Гермиона лишь скромно улыбнулась и быстро спрятала палочку обратно в карман мантии, надеясь, что никто не заметил её небольшое мошенничество. — И кто теперь у нас тут нарушает правила? — шутливо спросила Джинни позже вечером, когда они спрятались за колонной в дальнем углу общей гостиной, и коснулась носом щеки Гермионы, тихо смеясь. — Не думала, что доживу до того дня, когда Гермиона Грейнджер будет так беззастенчиво жульничать. — Я не жульничала, — ответила Гермиона, пряча улыбку, — я всего лишь… слегка помогла судьбе. — Конечно-конечно, мисс «я-всё-время-соблюдаю-правила», — не удержалась от насмешки Джинни и легко прикусила её нижнюю губу, от чего у Гермионы мгновенно перехватило дыхание. Она хотела ответить что-то в том же духе, но Джинни уже снова притянула её к себе, и слова потеряли всякий смысл, растворяясь в поцелуе, который быстро стал таким глубоким и горячим, что у Гермионы закружилась голова. Она обвила руками шею Джинни, забыв обо всём на свете, пока та нежно и уверенно поглаживала её по спине, проводя пальцами вдоль позвоночника, отчего Гермиона тихо вздохнула ей в губы. Их дыхание смешивалось, превращаясь в единый жар, и всё, что она могла сейчас думать, — это о том, как ей хорошо и как бы она хотела, чтобы этот момент никогда не кончался. Именно тогда, когда Гермиона уже почти забыла, что они находятся в гостиной, откуда-то из-за спины донёсся громкий голос Рона: — Ну нет, серьёзно, вы же не будете делать это каждый раз, когда я рядом? У меня скоро глаза начнут болеть! Она резко отстранилась, заливаясь краской, а Джинни с вызовом взглянула на брата: — Терпи, Рональд, терпи. Гермиона с трудом сдерживала смех, глядя на Рона, который теперь усиленно делал вид, будто его совершенно не интересует, что происходит за его спиной. Джинни всё ещё держала её за руку, лениво обводя пальцем запястье, и в этой простой привычке было столько нежности, что Гермиона вдруг почувствовала лёгкое головокружение — не от поцелуев, не от жары в комнате, а от почти пугающего осознания, что она по-настоящему счастлива. Ни учебники, ни оценки, ни грамотно выполненные заклинания приносили теперь ей это чувство, а именно прикосновение, взгляд, смех Джинни в полголоса. Всё остальное, казалось, теряло цвет. Несколькими днями позже, когда плотный график уроков чуть отпустил и Слизнорт, на удивление, выпустил их с занятия без домашнего задания, Гарри предложил наведаться к Хагриду. Тот в последнее время словно исчез — не появлялся за своим столом в Большом зале, не вызывал на занятия Ухода за магическими существами, даже не встречался случайно по дороге к Теплицам. Гермиона сразу почувствовала, что что-то не так. Хагрид был слишком простодушен, чтобы искусно скрывать свои переживания, а исчезновения с его стороны всегда означали только одно — он страдал. Ей не нравилась мысль, что они всё это время были слишком заняты собой, квиддичем, клубом Слизнорта и поцелуями в укромных уголках, чтобы заметить это. — Может, он просто уехал, — сказал Рон, когда они шли по скрипучим доскам моста, соединяющего замок с лесной частью территории, где за хижиной Хагрида начинались заросли и ветер всегда дул сильнее. — Не думаю, — отозвалась Гермиона. — Он бы предупредил. Или оставил записку. Или Букля принесла бы письмо. Нет, что-то случилось. Хижина выглядела пустой. Забитый дровами навес, выцветшая мантия, забытая на верёвке у двери, всё было таким, как всегда, но в окне не горел свет, и даже Клык не залаял, почуяв приближение. Гарри постучал. Тишина. Потом ещё раз, громче. Изнутри донёсся глухой звук — будто что-то опрокинулось. Через несколько секунд дверь приоткрылась, и на пороге показался Хагрид — растрёпанный, небритый, с покрасневшими веками и поникшим взглядом. Он выглядел так, словно не спал несколько дней, и, если бы Гермиона не знала Хагрида, могла бы испугаться. — Мы только на минутку, — быстро сказал Гарри. — Просто… хотели узнать, всё ли в порядке. — В порядке, — буркнул Хагрид и уже собирался захлопнуть дверь, но Гермиона, не думая, сунула в проём руку. — Прекрати. Это не смешно. Мы волнуемся. Хагрид замер, тяжело вздохнул и, наконец, распахнул дверь шире. Клык тут же подбежал, завилял хвостом и ткнулся носом в колени Гермионе. Внутри пахло затхлостью, варёной тыквой и горелыми дровами. Всё было, как обычно, но при этом что-то неуловимо изменилось. Они прошли внутрь, и Хагрид, не говоря ни слова, плюхнулся на свой огромный стул, заставив тот заскрипеть под его тяжестью. Несколько секунд царила тишина, и только потрескивал камин, в котором угли уже почти догорели. — Я… я не хотел, чтобы вы приходили, — наконец произнёс он. — Всё ж нормально. Просто… не до гостей. А вы и без меня, я вижу, не скучаете. — Это нечестно, — сказала Гермиона, присаживаясь на край кресла. — Ты всегда был рядом, когда нам это было нужно. Теперь твоя очередь. Что происходит? Хагрид помолчал, потом вытер ладонью лицо, и она впервые заметила — глаза у него действительно опухли, будто он плакал. — Арагог умирает, — хрипло сказал он. — Старый стал, очень. Еле дышит. Я к нему вчера в лес ходил. Не узнаёт уже. Ни меня, да никого. Он… он мне как друг был. С первого курса. Я его как из яйца вырастил. А теперь… — Мы помним, — тихо сказал Гарри. — Он тогда помог нам. В лесу. И тебя защищал. — Да, — буркнул Рон, не слишком воодушевлённый воспоминанием, — и чуть не скормил нас своим детям. — Они просто испугались, — отмахнулся Хагрид. — А Арагог… он бы не дал. Не тогда. Сейчас… он даже шевелиться не может. Гермиона чувствовала, как где-то под сердцем нарастает тяжесть. Она никогда не разделяла привязанности Хагрида к опасным созданиям, особенно к тем, которые, по её мнению, точно не стоило держать на территории школы. Но она видела, насколько важно это для него. Арагог был для него не просто пауком, не просто питомцем — он был частью его жизни, его истории, быть может, единственным, кто принимал его таким, какой он есть, без страха и осуждения. — Мы можем пойти с тобой, — вдруг предложила она. — В лес. Если хочешь. Просто… поддержать, чтобы ты не был там один. Хагрид поднял на неё глаза. В них было столько боли и благодарности, что Гермиона почувствовала, как сжалось горло. — Спасибо, Гермиона, — только и вымолвил он. Когда они ушли от него, вечер уже начал опускаться на территорию школы, воздух стал прохладнее, а в небе над Запретным лесом крутились первые вкрапления ночных птиц. Гермиона шла рядом с Гарри, но чувствовала, как что-то в ней не даёт покоя. В этой странной, хрупкой тишине она впервые за долгое время ощутила тревогу — не от занятий, не от поцелуев в коридорах, а ту самую настоящую, вязкую, почти физическую тревогу, с которой уже сталкивалась в прошлом. Что-то в их мире снова начинало меняться. И у неё было ощущение, что перемены уже идут по пятам. — Ты тоже это чувствуешь? — спросила она, когда они вышли из-за угла замка и перед ними снова раскинулся склон к озеру. — Ага, — кивнул Гарри. — Как будто всё ещё спокойно, но скоро так уже не будет. И Гермиона не стала спорить. Она ощущала то же самое, но продолжала уверенно идти рядом с Гарри, чувствуя, как неясное, почти тревожное чувство разливается где-то глубоко внутри неё. Воздух постепенно наполнялся прохладой и запахом озера, на воде поблёскивали последние лучи солнца, небо медленно окрашивалось в сиренево-оранжевые тона, и всё вокруг казалось на удивление тихим и умиротворённым, несмотря на странное напряжение, которое она никак не могла объяснить самой себе. В Большом зале было шумно, студенты за ужином обменивались шутками и весёлыми репликами, и Гермиона почти почувствовала облегчение, усевшись на своё обычное место за гриффиндорским столом. Джинни тут же подсела ближе и, потянувшись через её тарелку, стянула у неё ломтик поджаренного хлеба, с улыбкой кусая его, явно наслаждаясь тем, что ей в очередной раз удалось так бесцеремонно захватить чужой ужин. Гермиона шутливо нахмурилась, но тут же рассмеялась, не удержавшись от улыбки, потому что с Джинни даже такие мелочи были теплыми и настоящими, хотя она и сама не могла бы объяснить, почему именно. Напротив них сидел Рон, мрачно ковыряя тушёные овощи и словно специально не поднимая глаз. Гарри тоже выглядел задумчивым, но Гермиона уже привыкла к его постоянной серьёзности, особенно после уроков с Дамблдором. Внезапно за их спинами раздались шаги, лёгкие, быстрые, уверенные, и Гермиона по одному только этому звуку поняла, кто приближается. Сердце забилось чаще, внутри всё сжалось, словно ледяными пальцами сдавило грудную клетку. Профессор Блэк остановилась прямо за её спиной, и её голос, ровный и тихий, прозвучал неожиданно близко: — Мисс Грейнджер, зайдите ко мне завтра вечером после ужина. Нам нужно поговорить по поводу вашего последнего эссе. Не задерживайтесь. От этих слов Гермиона ощутила дрожь во всём теле, на щеках мгновенно появился жаркий румянец, который она не могла остановить, хотя отчаянно пыталась сделать равнодушное выражение лица. Беллатрикс отошла, не сказав ничего больше, а воздух вокруг наполнился тонким, почти невесомым запахом её духов — того самого аромата, который Гермиона помнила слишком хорошо и который казался ей теперь болезненно знакомым, вызывая противоречивые чувства стыда, тревоги и неуместного волнения. Джинни сердито посмотрела вслед профессору, а потом резко фыркнула, раздражённо бросая вилку на тарелку: — Вот мегера, честное слово. Она мне за последние два эссе поставила «Троллей», хотя я писала их вместе с тобой, Гермиона. Ты вообще представляешь? Я уверена, она просто придирается ко мне, только не могу понять, из-за чего. — Может быть, ты ей просто не нравишься? — пожал плечами Рон, не поднимая взгляда от своей тарелки, хотя явно с интересом прислушивался к разговору. — Или ты сделала что-то такое, чего она не одобряет. Например, не расчесала волосы или громко смеялась на уроке. — Заткнись, Рон, — беззлобно бросила Джинни и слегка пнула его ногой под столом, отчего он поморщился, но ничего не ответил, лишь слегка покраснел и продолжил угрюмо ковыряться в тарелке. Гермиона же молчала, чувствуя, как мысли её разбегаются в разные стороны. Она знала, что чувствует к Джинни искреннюю, теплую, почти спокойную привязанность, и вместе с тем не могла избавиться от ощущения, что внутри неё всё ещё живёт что-то иное, что-то опасное и тёмное, что не оставляло её в покое при одном только упоминании Беллатрикс. Её взгляд непроизвольно скользнул в сторону преподавательского стола. Блэк сидела там с привычным выражением лица — холодная, отстранённая, непроницаемая, она медленно сделала глоток из хрустального бокала, и Гермионе показалось, что она чувствует её взгляд, хотя профессор ни разу даже не повернулась в её сторону. — Гермиона, ты вообще слушаешь? — слегка толкнула её локтем Джинни, отчего та вздрогнула и быстро вернулась к реальности, пытаясь стереть с лица неуместное смущение. — Что? А, извини, я просто задумалась. — Я вижу, — с лёгкой усмешкой заметила Джинни. — Только не говори, что ты начала бояться завтрашнего разговора с Блэк. Это всего лишь эссе, в конце концов. Она не станет тебя есть на ужин. Гермиона нервно усмехнулась и поспешно сделала глоток сока, чтобы скрыть неловкость, хотя сама прекрасно понимала, что дело было вовсе не в эссе и не в оценках. За спиной вдруг послышался шум, и они с удивлением обернулись — профессор Слизнорт, сияя улыбкой, подходил к их столу и уже протягивал Гарри пёстрый конверт. — Гарри, мой мальчик, вот твоё приглашение на следующую встречу нашего клуба, — жизнерадостно проговорил он, словно Гарри выиграл главный приз на конкурсе. — Не забудь прийти, будет весьма интересно, как всегда! Гарри обречённо кивнул и принял приглашение, не проявляя особого энтузиазма, а Слизнорт удалился, не переставая улыбаться и обводя взглядом другие столы в поисках очередной потенциальной знаменитости. Рон тем временем достал из сумки свежий номер «Ежедневного пророка», который прислал утром отец. Гермиона слегка перегнулась через стол, читая заголовок вместе с Гарри: Артур Уизли действительно провёл повторный обыск у Малфоев, но ничего не нашёл. Гарри нахмурился, явно не понимая, как такое возможно. — Если он не у них, значит, Малфой уже привёз это в Хогвартс, — упрямо проговорил он. — Гарри, ну как это возможно? — Гермиона с сомнением покачала головой. — Всех учеников проверяли, даже почту совиную тщательно досматривают. Это исключено. — Но он что-то замышляет, — не сдавался Гарри, бросая взгляд в сторону стола Слизерина, за которым сидел Малфой и о чём-то тихо говорил с Крэббом и Гойлом. — Гарри, — тихо сказала Джинни, — я знаю, ты хочешь найти ответы, но иногда их просто нет там, где ты их ищешь. Гарри вздохнул и отвернулся, явно не желая спорить, а Гермиона вновь почувствовала беспокойство. Слишком много загадок и слишком мало ответов, и впереди была ещё встреча с профессором Блэк, мысли о которой, как она прекрасно знала, не дадут ей спокойно уснуть этой ночью. Гермиона лишь крепче сжала пальцы Джинни под столом, надеясь, что тепло её руки поможет ей успокоиться, хотя сама уже не была в этом уверена.

***

Ночь выдалась странной — плотная, какая-то неправильная, с тревожным ощущением, словно за пределами привычных стен что-то медленно надвигается, но ещё не решилось показаться. Гермиона ворочалась, спала урывками, просыпалась в темноте, ловя в груди короткие волны острого беспокойства, и снова утыкалась лицом в тёплую шерсть Живоглота. Обычно его размеренное мурчание успокаивало, помогало отключиться от тревожных мыслей, но в эту ночь оно только подчёркивало контраст с её состоянием — словно внутри неё всё дрожало, а снаружи было слишком спокойно. В одно из таких пробуждений она села на кровати, прислушиваясь к ночным звукам, и в груди зашевелилось знакомое что-то болезненно сладкое и одновременно мучительно неуместное: она снова думала о Беллатрикс. На следующее утро она чувствовала себя выжатой, глаза с трудом открывались, а голова была тяжёлой, как будто ночь прошла не в покое, а в бесконечном мареве мыслей и ощущений. Джинни, сидевшая рядом за завтраком, время от времени бросала на неё короткие, внимательные взгляды, но ничего не говорила — только однажды аккуратно положила ладонь на её руку и мягко сжала, не задавая вопросов. Гермиона кивнула в ответ, изобразив улыбку, которая вышла кривой и неубедительной, но, кажется, Джинни не настаивала. Они обменялись несколькими ничего не значащими фразами — о погоде, о домашнем задании по Трансфигурации — и замолчали, потому что любое другое слово вызывало внутри у Гермионы какую-то внутреннюю неустойчивость, словно одно неосторожное движение могло бы всё разрушить. На уроках она не могла сосредоточиться: казалось, пергаменты дрожат у неё под рукой, чернила растекаются, мысли скользят по поверхности, не задерживаясь ни на чём. Даже профессор МакГонагалл, обычно вызывавшая у неё невольное уважение и собранность, сегодня осталась почти незамеченной — Гермиона автоматически записывала за ней, не вслушиваясь. Всё внутри ожидало — не с нетерпением, а скорее с каким-то вязким ужасом, будто она снова стояла перед дверью в Запретную секцию библиотеки. К обеду ей показалось, что она уже не чувствует вкуса еды, только пустое механическое движение вилкой и тишина между репликами Джинни и Рона, который вдруг стал до странного молчалив. Иногда он бросал на неё взгляды, быстро отводил глаза и будто сжимался, делая вид, что у него срочные дела в тарелке. Гермиона это замечала, конечно, и чувствовала, как тяжелеет воздух между ними, будто что-то важное осталось несказанным, и уже начало разъедать всех троих изнутри. Гарри пытался делать вид, что всё как обычно — говорил о том, что, может быть, стоит снова наведаться к Хагриду, обсуждал с Джинни матч по Квиддичу, но это казалось наигранным, словно они все вместе притворяются, что ничего не происходит, хотя происходило, и довольно давно. После занятий Гермиона попыталась спрятаться в библиотеке, будто за рядами книг ей удастся ускользнуть от собственного беспокойства. Она просидела там добрую часть дня, перелистывая учебники, конспекты и делая вид, что работает, хотя на самом деле едва удерживала внимание. В голове вертелось одно: вечер. Приглашение. Профессор Блэк. Они останутся одни. Она не знала, что та скажет — или не скажет, — но в этом и была главная беда. Её всегда пугало молчание Беллатрикс. Потому что за ним всегда что-то было. Что-то большее, чем слова. Вечером она долго стояла у зеркала в спальне, выбирая мантию, и вовсе не потому, что ей было важно, как она выглядела, а потому, что каждое движение помогало ей оттянуть момент, в который придётся выйти в коридор и сделать те самые шаги, ведущие к её кабинету. Джинни уже собиралась на собрание клуба по дуэлям и мельком поцеловала Гермиону в висок, прежде чем уйти. Она что-то весело сказала на прощание — шутку, наверное, — но Гермиона её не услышала. Сердце грохотало в ушах, и дыхание стало таким поверхностным, что казалось, она просто забывала, как это делается. Она вышла из Гриффиндорской башни медленно, по пути натягивая перчатки — привычное, почти бессознательное движение, которое хоть как-то возвращало ощущение контроля. Коридоры были уже полупустыми, только где-то впереди мелькнули двое запоздалых учеников. Она не узнала их. Повернула к классу Защиты от Тёмных Искусств. Шаг. Ещё один. Ещё. Дверь всё так же стояла закрытой, свет внутри был тусклым, едва заметным. Она остановилась. Сердце билось в горле, в висках стучало тяжело, почти с болью. Она подняла руку, собираясь постучать, и вдруг поняла, что дрожит. По-настоящему. Не от холода, а от ожидания. От того, что может — или не может — произойти. И всё же она постучала. — Войдите, — прозвучал хрипловатый голос из-за двери, и Гермиона вздрогнула, словно её окатили ледяной водой. Она на мгновение прикрыла глаза, сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь, и потянула на себя тяжёлую дверь. В кабинете было сумрачно — лампы под потолком горели тускло, мягко рассеивая свет по книжным полкам, тяжелым занавескам и отполированным доскам пола. Запах благовоний — терпкий, глубокий, с нотками чего-то пряного и хищного — ударил в нос почти сразу. Гермиона вошла, аккуратно закрыв за собой дверь, и постояла у порога, сжимая край мантии, словно это было её единственным якорем. — Вы просили меня прийти по поводу эссе, профессор, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но всё равно уловила, как он дрогнул на последних словах. Беллатрикс сидела за своим столом, освещённая косым светом лампы, от которого её кожа казалась еще бледнее, а глаза — почти чёрными. Она подняла взгляд, и уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке. — Грейнджер, я думала, ты умная. Это всего лишь был повод, чтобы поговорить. Гермиона не ответила. Она медленно прошла вперёд, опустилась на край самой дальней парты и выдохнула, глядя в сторону. Руки машинально заскользили по ткани мантии, теребя её, как будто от этого зависело хоть какое-то спокойствие. — Эм… — Она снова взглянула на Беллатрикс, и взгляд их встретился. На миг — короткий, но острый — Гермиона ощутила, будто её насквозь пронзили. Беллатрикс поднялась из-за стола. Она двигалась, как всегда, плавно, уверенно, как будто всё в этом мире уже принадлежало ей. Чёрное платье в корсете плотно облегало её фигуру, блестящие перчатки чуть поскрипывали, а кудри рассыпались по плечам в той самой беспорядочной роскоши, которую Гермиона запомнила слишком хорошо. Она подошла ближе, медленно, как будто не спеша растягивала каждую секунду. Остановилась недалеко — не угрожающе, но достаточно близко, чтобы воздух между ними начал тяжело вибрировать. — Почему ты меня игнорировала в дневнике? — тихо спросила она, и голос у неё был почти спокойным, но с той едва уловимой нотой, от которой у Гермионы сжался живот. — Два месяца, Грейнджер. Ни одного слова. Я не дура. Но, честно говоря, я почувствовала себя ею. А этого я очень не люблю. Гермиона сглотнула. Горло пересохло. — Мне нужно было время, — тихо произнесла она. — Я… ну, после Отдела Тайн было непросто. И то, что вы… тогда… были с той стороны. Пожиратели… и Сириус. Я… тогда не знала, что вы двойной агент. Вы сказали уже потом, но всё равно. Это сложно. И страшно. Беллатрикс прищурилась. Её взгляд стал чуть более пристальным, почти изучающим. — Ты же сказала перед отъездом из Хогвартса, что веришь мне, — напомнила она, слегка склонив голову. — Да, — выдохнула Гермиона, опуская взгляд. — Я так сказала. — Звучишь неуверенно, — отметила Беллатрикс, скрестив руки на груди. — Передумала? Гермиона стиснула зубы и заставила себя посмотреть ей в глаза. Внутри всё сжималось от какой-то сумасшедшей смеси злости, страха и чего-то более глубокого, чего она сама до конца не понимала. — А чего вы ожидали, профессор? — голос прозвучал чётко, но негромко. — Вы думали, что я буду также мило с вами общаться просто потому, что вы сказали, что двойной агент? Я не забыла, что было в Комнате Смерти. Как вы приставили палочку к моей шее. Как умер Сириус. Я знаю, что вы не хотели этого. И знаю, что вы тогда играли роль. Но всё равно… Это сложно. Я не машина. У меня не переключается всё так просто. И вы правда ждёте, что всё будет как в прошлом году? Беллатрикс немного приподняла бровь. — Всё сказала? — Да, — почти раздражённо отрезала Гермиона. — По крайней мере на данный момент. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними будто бы стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Беллатрикс шагнула ближе, медленно, и в следующий миг облокотилась на парту рядом с Гермионой, упираясь в неё бедром. Она нависла, вторгаясь в её личное пространство с привычной, почти высокомерной уверенностью, и Гермиона почувствовала, как сердце с силой ударилось в груди, будто хотело вырваться наружу. — И всё же, — произнесла Беллатрикс, глядя ей в лицо. — Это был не повод игнорировать. Ты страдала от проклятия Долохова. И, к слову… я волновалась. Гермиона замерла, словно её ударило током. Мысли оборвались, и она уставилась на Беллатрикс, не в силах сразу понять, что именно та сказала. Волновалась. Слово звенело в голове, не находя опоры. И не потому, что оно прозвучало от профессора Блэк, а потому, как оно прозвучало — как нечто живое и настоящее. — Что? — выдавила она, почти не дыша. Беллатрикс хмыкнула, как будто её реакция забавляла, но взгляд у неё остался серьёзным. Потом, будто намеренно, увела тему: — У вас с девчонкой Уизли довольно тесные… взаимоотношения. Гермиона покраснела моментально. Жар поднялся от шеи к щекам, сердце застучало в висках, и она даже не сразу смогла ответить. Всё её тело будто знало, что объект её безумной влюблённости, которая длилась гораздо дольше чем год, но осознана была только на пятом курсе, рядом. Слишком рядом. Запах её духов окутывал, пробирался вглубь, и всё внутри откликалось — болезненно, трепетно, до судорог знакомо. — Это… не ваше дело, — наконец сказала она, но голос предательски дрогнул. — Возможно, — согласилась Беллатрикс. — Но мне интересно. Очень. Удивительно, сколько всего может измениться за одно лето, правда? Гермиона сжала кулаки, отводя взгляд. Она не знала, чего больше в этих словах — иронии, обиды, ревности или чего-то ещё. Но знала одно: профессор всё ещё держала её в поле своего внимания. Не как ученицу. И это было страшнее всего. Она глубоко вдохнула, собрав оставшуюся храбрость. — Чего вы хотите, профессор? — проговорила она ровно, хотя ладони вспотели. — Если обсудили моё летнее молчание, я… пойду. У меня ещё гора домашнего задания. Она привстала, но не успела сделать и шага: Беллатрикс выпрямилась, едва заметно качнув головой. — Я не отпускала тебя. В голосе не было угрозы, лишь спокойная констатация факта. И всё-таки Гермиона замерла. Разница в росте ощущалась особенно ясно, когда Беллатрикс сделала ещё полшага и теперь почти нависала — не давила физически, но заставляла сердце колотиться так, будто оно пыталось освободиться из груди силой. В животе защекотало странное покалывание: реакция на чужое присутствие, на запах кожи, духов и ещё чего-то неуловимого, от чего становилось жарко. — Мне действительно нужно закончить эссе для профессора МакГонагалл, — она попыталась удержать ровный тон. — Или заняться непристойностями с мисс Уизли? — лениво уточнила Беллатрикс, и вкрадчивая насмешка в её голосе обожгла острее любого заклинания. Гермиона вздрогнула так, что сама услышала, как зубы тихо щёлкнули. Щёки мгновенно вспыхнули. Она открыла было рот, чтобы возразить, но воздух застрял в горле. — Да что вы… — сорвалось в итоге шёпотом, больше похожим на негодующий всхлип, чем на убедительный протест. Беллатрикс ухмыльнулась шире, довольная произведённым эффектом. — Что я? Разве говорю не правду? — спросила она, чуть склоняясь, словно изучала редкий образец ингредиента для зелья. Гермиона раздражённо вскинула подбородок. — Это вас не касается. — Не думала, что тебя тянет на рыжих подростков, — заметила Беллатрикс ровно. — Мне казалось, ты предпочитаешь… постарше. Слова упали тяжёлыми каплями. Горло Гермионы перехватило, но она сумела выдавить: — Мои отношения с Джинни вас не касаются, профессор. И, к слову, у нас всё очень гармонично. Она рядом, когда мне плохо. Она помогала, когда меня мучили кошмары из-за того, что случилось в Отделе тайн. Так что… не лезьте. Последние два слова сорвались резче, чем она планировала, и сама удивилась, сколько упрямства прорвалось наружу. Беллатрикс окинула её долгим взглядом снизу вверх, словно взвешивала каждую испуганную мышцу, каждый упрямый нерв. — Ничего себе, сколько гонора, Грейнджер, — протянула она, облизывая губы так небрежно, будто речь шла о дегустации вина. — А ещё год назад ты дрожала от моих касаний на каждой индивидуальной тренировке. Гермиона отступила на шаг, ударившись поясницей о край парты. Дышать стало трудно. Беллатрикс, не дав ей пространства, подалась вперёд и снова сократила расстояние, так что между ними осталось не больше ладони. Свет лампы падал на лицо профессора, вычерчивая скулы и блестящие тёмные глаза — те самые глаза, в которых Гермионе всегда чудилось нечто опасное и манящее одновременно. Она пыталась смотреть только в них, но взгляд упрямо скользил к губам: тонким, напряжённо сжатым, словно хранящим тайну. Сердце билось так громко, что, казалось, слышала и Беллатрикс. И правда — та слегка нахмурилась, будто различила бешеный ритм. — Ты боишься? — спросила неожиданно тихо. — Нет, — ответила Гермиона прежде, чем успела подумать. Брови Блэк чуть поднялись. — Лжёшь. — Это прозвучало почти ласково. — Я… — слова запутались, и она выбрала единственно возможное. — Я злюсь. И запуталась. Но не боюсь. — Тем интереснее, — заметила Беллатрикс и медленно опустила взгляд на губы Гермионы, позволив молчанию растянуться до чего-то болезненного. Гермиона почувствовала, как ладони предательски дрожат, и спрятала их за спину. Она уже не была уверена, хочет ли сделать шаг назад или — ужаснее — вперёд. Всё смешалось: острое чувство неправильности происходящего и какое-то древнее, животное притяжение, от которого подкашивались колени. Беллатрикс наклонилась ещё ниже. На короткий, сумасшедший миг Гермиона подумала, что тот самый запретный поцелуй всё-таки случится. Она почти подалась навстречу — движение было крохотным, но достаточно, чтобы профессор его уловила. На губах женщины появилась узкая загогулина удовольствия. Она позволила своим губам едва коснуться уголка рта Гермионы, после чего скользнула по щеке — лёгкий, мучительно электрический жест, больше похожий на проверку, чем на ласку. Прежде чем Гермиона успела как-то ответить, Беллатрикс выпрямилась. — Пора идти, — глухо сказала она, но глаза не отпустили пленённый взгляд. — Действительно, домашние задания никто не отменял. Гермиона попыталась отдышаться. В ушах звенело. Хотелось одновременно броситься к двери и остаться, пока воздух в лёгких окончательно не превратится в огонь. Она опустила голову, стараясь сглотнуть. — Значит, всё? — спросила, едва слышно. — На сегодня. — Беллатрикс отошла к столу, но не села, положила ладони на дерево, словно отмечала границу. — Но мы с тобой ещё не закончили, Грейнджер. Не закрывай дневник так надолго в следующий раз. И… — она сделала паузу, а потом добавила без усмешки, почти буднично, — будь осторожна. Слишком открытая шея — соблазн для любого хищника. Гермиона не стала отвечать. Она знала: если попробует, голос сорвётся. Она развернулась, чувствуя, как мантия цепляется за край парты, и шагнула к двери. Рука на медной ручке застыла, пальцы подрагивали. Она обернулась ещё раз — профессор стояла в полумраке, высокая, вся в чёрном, и в этом слабом свете казалась частью комнаты. Взгляд их встретился — коротко, без слов, но достаточно, чтобы Гермиона поняла: всё серьёзно. Опасно. И необратимо. Она вышла в коридор, закрыв дверь чуть громче, чем планировала, и прислонилась спиной к прохладному камню. Сердце медленно приходило в норму, но внутри, где-то под рёбрами, оставался горячий след — почти ожог. Каждый предмет вокруг был вдруг резче, ярче, будто покрыт тонким слоем лака: факелы мерцали, стены пахли холодным камнем и пылью, а воздух казался густым. Гермиона тронула пальцами щёку там, где Беллатрикс коснулась её губами. Кожа горела. Она сделала глубокий вдох, второй, и только после третьего смогла оттолкнуться от стены и пойти по коридору. Шаги отдавались гулко, пустой замок тихонько вздыхал в ответ. Ей нужно было подняться в гостиную, встретить Джинни, объяснить, почему глаза блестят сильнее обычного и почему руки ледяные. Нужно было успеть дописать эссе МакГонагалл, проверить заметки по Зельям, вычитать учебник по Рунам. Но сейчас всё это было далеко. Она шла и думала о том, как Блэк сказала «я волновалась». Думала о мягком прикосновении к уголку губ. О ревнивом шёпоте про «непристойности». О том, что страх и желание могут уживаться рядом, как саламандры в одном пламени. Она остановилась у окна, глядя вниз на темнеющий двор. Ночь дышала равномерно, будто ничего необычного не произошло. Гермиона улыбнулась — тонко, устало, почти незаметно. Мир, конечно, не подозревал, что внутри неё только что перевернулся ещё один этаж. А завтра уроки, Слизнорт, тренировка Джинни, Хагрид, дневник, Малфой и тысяча других дел. Она коснулась стекла кончиками пальцев, словно проверяла, не треснет ли оно от этого жеста. Шанс, что в руках всё ещё можно удержать собственную жизнь, был слишком мал. Но она, как всегда, решила попробовать. Развернувшись, Гермиона пошла дальше по коридору, ускоряя шаг. С каждой ступенью сердце стучало всё ровнее, но ощущение чьего-то невидимого внимания не покидало. И она поняла: профессор Блэк сказала правду — они с ней действительно ещё не закончили.