Пятая переменная

«…если ещё хоть один ученик в этой чёртовой школе произнесёт словосочетание «Грейнджер и Уизли», я, клянусь, запру каждого из них в подземелье и заставлю наизусть выучить «Историю магии» Бинса. Глупые, пустоголовые щенки. Вечно им нужно куда-то сунуть нос, всё вывернуть, обсосать и пересказать за завтраком, как будто их собственные жизни настолько убоги, что единственное удовольствие — шептаться о чьих-то поцелуях у библиотечных полок. Это раздражает. Это мешает плану. Это… отвлекает.

Хотелось бы мне на этом остановиться. Хотелось бы убедить себя, что всё это только из-за мешанины вокруг. Из-за необходимости сохранять концентрацию. Из-за того, что план с Драко и стариком Дамблдором висит на волоске. Из-за того, что Лорд стал навязчиво одержим этой проклятой Бузинной палочкой и растоптанной идеей мнимого мальчика-героя. Но нет. Всё проще. И всё хуже. Я злюсь. Меня раздирает.

Эта девчонка, эта грязнокровка, она два месяца делала вид, что меня нет. А я — как идиотка — сидела над дневником, искала хоть какой-то повод для сообщения, спрашивала, как она, как себя чувствует, как лечится после проклятия. Писала без ответа. Без даже намёка на реакцию. И при этом… при этом я ловила себя на мысли, что перечитываю её старые строки, как подросток.

Я — Беллатрикс Блэк. Единственная, кого боится даже Долохов, сидела с пером в руке и думала, как бы сказать не слишком резко, но и не слишком мягко, чтобы сохранить лицо. Чтобы она, проклятая девчонка, не подумала, что я проявляю слабость.

Сила Мерлина, я еле сдержалась в кабинете. Честно. Этот вырез мантии на ключице. Этот взгляд. Всё тело, будто на грани. Хотелось схватить её за щеки, впиться губами в рот и выцарапать из неё хоть что-то, хоть какую-то реакцию. Хоть злость, если не иначе. Только не эту хладнокровную отстранённость, под которой я всё равно видела, как у неё предательски дёргается подбородок, как пальцы сжимаются в кулак, как взгляд бегает от губ к глазам.

Она знает и чувствует, но упрямо делает вид, что это ничего не значит. Что это лето, что эти письма, что эти… прикосновения во время индивидуальных тренировок, когда я клала руку ей на плечо, корректируя стойку, — ничего.

Нарцисса была права. Я слишком долго в Хогвартсе. Слишком много воздуха, пропитанного чужими страхами, а не честной магией боли. Когда мы встретились, я пообещала ей. Её руки тряслись, когда она говорила о Драко. Умоляла. Просила: если он не справится — убей ты. Ты, Белла, не дай его сожрать.

Сестра, которую я люблю больше, чем кого-либо. Да, даже больше своей матери, даже больше своей глупой юности, когда я мечтала о великой чистоте крови и вечной славе. Я не отказала. Конечно, не отказала, хоть драгоценный племянничек и бесит. Заносчивый, с ухмылкой, которая не идёт к его юному лицу, с новенькой меткой на руке, которую он теперь прячет, как нечто ценное.

Самодовольный щенок, для которого задание — убийство Дамблдора, будто это обычное занятие на выходные. Он понятия не имеет, в какую игру ввязался, а ещё — он слаб. И я это знаю, но Нарцисса попросила, а я не умею отказывать ей.

Раздражает, что Лорд… всё больше напоминает одержимого. Ему плевать на реальность, плевать на ресурс. Он живёт в своей собственной извращённой идее. В идее победы, в идее силы, в идее, что Поттер — его главная точка. И он опускается всё ниже, потому что великий тёмный волшебник не должен гоняться за школьником, за мальчиком со шрамом, который выживает исключительно за счёт нелепой удачи и вмешательства других.

Это фарс, но отступать нельзя. Я уже слишком глубоко в этом и, если хочу выжить, — должна правильно разыграть карты. Должна быть на шаг впереди Лорда. На два шага — впереди Ордена. И на три — впереди себя самой. Потому что эта грязнокровка… Она портит всё.

Может, если я перестану тратить время на сопротивление, станет легче. Перестану делать вид, что эта тяга — случайность. Что её волосы, этот её дерзкий взгляд, это постоянное напряжение между нами — просто следствие планов. Это уже не план, а провал. Но… я больше не могу его игнорировать. Не сейчас. Не после того, как она сидела у меня в кабинете, сжимала мантию, отвечала мне с вызовом, краснела от одного намёка. Это не просто забавная игра. И если я позволю себе повернуть не туда, я потеряю всё.

Но пойти против себя — это сложнее, чем казалось. Сложнее, чем пойти против Лорда или против всего мира. Мне с детства твердили — «чистота крови навек». Это было аксиомой. Законом. Но я уже нарушила столько клятв, что одна новая погоды не сделает.

Значит, будет так. Я не отступлю, просто выберу другой путь. Без эмоций и срывов. Хватит. Я соберу всё, что возможно, по кускам. У меня есть человек в Министерстве. Последние данные придут на днях, и я узнаю о ней всё. Я вцеплюсь в неё, как в очередную стратегическую точку, потому что иначе… иначе всё это действительно погубит меня.

Я — Беллатрикс Блэк. А не женщина, потерявшая голову от школьницы».

— Фрагмент из личных записей профессора Беллатрикс Блэк, трёхступенчатый магический шифр

Вечер выдался прохладным, но до первых заморозков было ещё далеко: сухие листья только начинали шуршать под ботинками, и воздух над «Кабаньей головой» пах копчёной смолой и яблочным сидром. Беллатрикс выбрала задний двор — ветхий навес над пустыми бочками скрывал и от случайных взглядов, и от дождя, если тот вдруг надумает пройтись. Мужчина, нервно теребивший ворот плаща, пришёл почти без опоздания. Он был плотным, коренастым и при этом каким-то скомканным, будто сутулость и привычка прятать голову в плечи переросли в неустранимую позу. Звали его Эндрю Йетс, в Министерстве он числился клерком в Отделе семейного наследия, но работал в основном на тех, кто платил без квитанций. Сказать, что Беллатрикс нравилось с ним разговаривать, было бы явным преувеличением, однако Йетс справлялся с поручениями быстро и, что гораздо важнее, тихо. Он вышел из тени, выпрямился изо всех сил и протянул ей объёмистую светло-серую папку. — Мисс Блэк, вот всё, что я сумел узнать, — голос у Йетса дрогнул, заметив, как она отдёрнула перчатку, чтобы взять документы. — Пришлось покопать глубже обычного. Я говорил, что кровь была бы лучше, но… — он запнулся, поймав холодный прищур тёмных глаз, — но волос тоже подошёл. Я присоединил образец к досье, как вы просили, и подключил все старые связи, даже те, которые… — он нервно кашлянул, будто решил проглотить лишние подробности. Беллатрикс приподняла бровь, быстро оценивая вес папки, и запах типографской краски смешался у неё в носу с ароматом ветивера собственных духов. — Ты уверен, что сделал всё возможное? — спросила она негромко. — Д-да, мисс Блэк. Всё, как вы велели. Я поднял всех её родственников по прямой и боковым ветвям, проверил домовые книги, крестильные записи, дорылся до упоминаний прадедов. Даже просмотрел списки магглорождённых в провинциальных школах за последние три сотни лет. Как обещал, я ничего не читал лишнего, только оформил справки. Она медленно обвела взглядом смятую шляпу на его голове, длинные рукава плаща, под которыми тот прятал трясущиеся руки, и, скользнув пальцем по корешку папки, спросила снова: — Не изучал? Совсем? Йетс побледнел. Адского холода не было, но он поёжился. — Клянусь, мисс, я даже печати не вскрывал. Заполнял списки вслепую и сразу заклеивал. Беллатрикс чуть откинула голову, задумавшись на секунду, будто решала, достаточно ли этого ей. — Интересно, — размеренно произнесла она, — что для большинства людей клятва — вещь гибкая. Он попятился на шаг, подошвы глухо скрипнули о гравий. — Я…. я вам правду говорю. Она едва заметно улыбнулась уголком губы, взяла папку в левую руку, правой подняла свою изогнутую палочку. — Вы может и говорите правду, просто я вам не верю. Едва голос её коснулся последнего слова, Йетс инстинктивно дёрнулся, широко раскрыв глаза, и уткнулся спиной в мокрую бочку. — Мисс… пожалуйста… Она не повышала тон, но в каждом слоге звучало ленивое превосходство хищника, рассматривающего дрожащую добычу. — Обливиэйт. Бледно-зелёная полоса скользнула от острия, едва заметно чиркнув мужчину по лбу. Его веки дёрнулись, взгляд стеклянно поплыл, рот открылся — он будто хотел задать вопрос, да только не помнил, о чём. — Вы что-то хотели сказать? — поинтересовалась Беллатрикс, снова поправляя перчатку. Йетс моргнул, потряс головой, пожав плечами. — Простите, я… не помню. — Ничего страшного. Вам, наверное, пора уже домой. Он покорно кивнул, поправил плащ и, не оглядываясь, побрёл в сторону главной улицы Хогсмида. Когда шорох его шагов растворился в вечерних звуках, Беллатрикс сделала несколько глубоких вдохов. Туман от тёплого дыхания клубился в свете одинокой масляной лампы над дверью. Папка приятно лежала в ладони тяжестью собранных секретов. Она пересчитала металлические уголки. Всё цело. Из-под воротника поднялся знакомый запах собственной кожи, перемешанный с кардамоном и пачули. Беллатрикс по-прежнему не понимала, как это возможно: чтобы её тянуло к той, чья кровь по определению должна была вызывать презрение. Логика шептала, что в этой девушке, должно быть, притаилась какая-то скрытая магическая линия, забытый предок, иначе такого восторга разума быть не могло. Чем больше думала, тем острее хотелось опровергнуть собственные чувства. Значит, она найдёт подтверждение, что Грейнджер — не совсем грязнокровка. Или получит неоспоримое опровержение — и тогда… тогда придётся признать неизбежное. Она сильнее сжала папку, кутаясь в длинное, запахнутое на пять пуговиц пальто, и вышла из-под навеса. Ветра почти не было, свежий лесной воздух щекотал щёки. До замка рукой подать, а патрули Филча были по расписанию: ей хватит четверти часа. Она пересекла узкий переулок, минуя боковой вход «Кабаньей головы», и сразу взяла чуть левее, к старой тропе, которой редко пользовались студенты: слишком темно и слишком близко к запретным границам. Каблуки отбивали ровный ритм, шаг был лёгким. В такие минуты Беллатрикс всегда чувствовала себя немного выше обычного, будто победно приподнятой над землёй. В голове у неё мелькнула недавняя улыбка Грейнджер и то, как упрямо дрожали пальцы девчонки, когда она утверждала, что не боится. Конечно, не боится, уверила себя Беллатрикс и усмехнулась уголком рта. Страх там был, но в нём пряталось желание, а желание было куда полезнее. Главное, не спешить: торг всегда был сильней, когда ставки росли постепенно. Она прикрыла глаза, представляя, как откроет папку в тишине собственных покоев, медленно просматривая страницу за страницей. Если найдётся хоть один намёк на чистую ветку — этого будет достаточно. Если нет… Беллатрикс Блэк никогда не уступала низменным желаниям внутри, пока служила делу. Ведь любое желание можно обуздать, сделав частью плана. По крайней мере, что такое тяга, если не рычаг, который способен сдвинуть даже самые устойчивые догмы? Она шла, не сбавляя шага, и улыбалась: впереди был Хогвартс, а в руках — ключ к разгадке. Всё остальное обязательно сложится, как только она решит, какую форму придать пазлу. Она вернулась почти незаметно: коротким заклинанием распахнула потайную дверь у северного крыла, прошла по пустому, затянутому полумраком коридору, поднялась по винтовой лестнице и оказалась перед собственной дверью. Ручка узнала её касание и отозвался мягким щелчком. Покои были тёмными, как всегда, но Беллатрикс не зажгла света. Внутри царила та тишина, от которой мурашки шли по коже, — приглушённые звуки камина, редкие потрескивания свечей в нишах, слабое движение воздуха, будто сама комната дышала. Она не торопилась. Скинула пальто, повесила его на крюк у двери, подошла к столу и почти не глядя кинула папку на дубовую поверхность. Толстая, тяжёлая, она упала с глухим, удовлетворяющим шлепком. Беллатрикс, не разуваясь, прошла к комоду, достала из нижнего ящика квадратную бутылку с янтарной этикеткой, налила себе ровно половину бокала — не больше. Огненное виски с палёным апельсином и чили мгновенно наполнило пространство знакомым ароматом — пряным, обжигающим, почти лекарственным. Сделала глоток, не садясь. Смотрела на папку. Та лежала, будто в ожидании. На секунду ей даже показалось, что она будто дышит. — Что это такое, Белла? — голос донёсся из угла, с портрета. Тихий, выжидающий, но с ноткой осуждения, которую невозможно было не уловить. — Исследование, тётушка, — не оборачиваясь, отозвалась Беллатрикс, сделала ещё один глоток, теперь уже медленный, и подошла ближе к огню. От него пахло выжженным деревом и каким-то едва уловимым благовонием, которое она подмешала в каминные угли ещё утром. — Так-так-так… — Вальбурга слегка наклонилась вперёд, в своём тяжёлом серебряном обрамлении. — Только не говори мне, что это «исследование» касается твоей грязнокровки? Беллатрикс хмыкнула, опустила взгляд в бокал, чуть покачала его, наблюдая, как капля чили всплыла к поверхности и расплылась янтарной разводкой. — Мне интересно её происхождение. — Что? — кашель, почти карикатурный, заставил портрет на мгновение качнуться, будто сама рама не выдержала возмущения. — Она грязнокровка, Белла. Ты знаешь это. Все знают это. — Ты уверена? — она повернулась, прищурилась и наконец посмотрела на портрет. — Мы знаем, что её родители — магглы. Это утверждение. Но кто они на самом деле? Кто был у них до? Мы понятия не имеем. Один из них мог быть сквибом. Или двое. Или у них в роду мог быть кто-то, кого попросту не заметили. Мы не знаем. — Ты серьёзно сейчас? — Вальбурга уставилась на неё, словно не узнавая. — Ты достаёшь досье на грязнокровку, чтобы… зачем, Беллатрикс? Это как-то поможет делу? Или ты уже не помнишь, кто ты и для чего здесь? Она замолчала, но взгляд остался всё таким же колким. Потом, чуть прищурившись, добавила, почти шепотом, но с точной интонацией: — Только не говори, что… ты просто пытаешься убедить себя, будто у тебя есть право что-то к ней чувствовать. Что если она не совсем грязнокровка, то ты не нарушаешь ничего. Что это якобы может оправдать… — Заткнись, тётя, — сказала Беллатрикс тихо, но резко. Бокал в её руке скрипнул в пальцах. — Мерлин… — Вальбурга прыснула смехом, откинулась назад, сложила руки на груди. — Я же говорила. Я же предупреждала. Ты заглотишь наживку, Белла. Ты заиграешься в свою собственную роль, и всё. Вот он результат. Влюбилась. В грязнокровку. — Я не влюбилась, — отрезала Беллатрикс. — Это не чувства. Это расследование. Я изучаю поведение и истоки. Это неизвестная часть переменной. Поттер понятен. Уизли ещё понятнее. А эта девчонка… Она из мира магглов. У неё нет шаблона, она выбивается из всех схем. Я хочу знать, что у неё внутри, кто у неё был в роду и почему она такая. Это стратегический интерес. Ничего больше. — Да-да, конечно, — усмехнулась Вальбурга. — Убедительно. Убедительно, если бы не тон, в котором ты это говоришь. И не тот взгляд, с которым ты на неё смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Беллатрикс отвернулась. Сделала ещё один глоток, на этот раз излишне быстро, подошла к столу и положила руку на папку. Всё её существо знало, что именно там — линии, слова, фамилии, которые либо освободят, либо окончательно прижмут её к стенке. Она не боялась прочесть. Она боялась того, что под этими страницами не окажется ничего, за что можно уцепиться, кроме правды. — Я тебя вижу насквозь, Белла, — сказала Вальбурга уже без насмешки. — Ты хочешь, чтобы это оказалось не ложью. Хочешь найти в ней что-то, что даст тебе право не чувствовать себя предательницей крови. Вот только, может быть, ты уже предала всё, что ты есть. Только ради неё. Беллатрикс молчала и смотрела в пламя. Оно отражалось в бокале, в резной поверхности камина, в отблеске на её щеке. Потом она медленно сняла перчатки, положила их рядом с папкой, обошла стол и опустилась в кожаное кресло. Бокал поставила на низкий столик рядом. Из-за штор потянуло осенним холодом, и свечи на стене чуть дрогнули. Камин треснул, как будто что-то внутри него тоже не выдержало. — Уходи спать, тётя, — сказала она тихо. — Это твои покои, Белла. Ты решаешь, когда мне замолчать, но… ты не сможешь приказать собственному отражению. — Знаю. Портрет затих. Лицо Вальбурги на полотне замерло, как будто художник не дорисовал последнюю эмоцию. В комнате снова воцарилась тишина — вязкая, липкая, напряжённая. Беллатрикс посмотрела на папку. Потянулась к застёжке, однако пальцы слегка дрогнули. Почти незаметно. И всё же — дрогнули. Она держалась за неё, как будто в ней был заключён ответ, который она ещё не готова была принять. Бумаги внутри были мертвы, пока не оживишь их взглядом, но именно этого она сейчас и не хотела — видеть. Потому что если там окажется то, что она заранее предполагала… ей придётся признать, что влечение к Грейнджер не имеет ни капли оправдания, что это просто притяжение к грязнокровке, без прикрытий, без причин. А в этом был ужас. Даже не логика — отвращение к себе. Она шумно выдохнула и уткнулась взглядом в кожаную обложку, будто та могла что-то подсказать. Склонила голову чуть вбок, потом в другой. Как если бы её можно было расколдовать правильным углом зрения. Внутри зудело раздражение — от самой себя, от этой девчонки, от того, как нелепо легко она позволила себе утонуть в чём-то, что начиналось как банальное наблюдение, а стало навязчивостью. И, хуже того, её трясло от того, что прямо сейчас, пока она здесь, Гермиона вполне могла быть в гриффиндорской башне, с рыжей Уизли, с этой нескладной, веснушчатой, шумной девчонкой, которая смотрела на неё, как на что-то дико любимое. Мысли полезли в голову, как гоблины в банк, прут в лоб и не спрашивают разрешения. Если Грейнджер действительно так легко способна переключиться, то всё это — бред, пустая трата времени, и она, Беллатрикс Блэк, оказалась в положении какого-то невротичного наблюдателя, а не стратегического куратора. — Мерлин, — выдохнула она, снова делая глоток виски. Он обжёг, по-своему приятно. Жгло под рёбрами, как будто чувства можно было выкурить изнутри. Этот идиотский план возник в августе, в те дни, когда дневник молчал уже больше месяца. Гермиона не отвечала, не открывала, не реагировала, а Беллатрикс ловила себя на том, что открывает страницу снова и снова, будто что-то изменится. Это злило до судорог, до рваных снов и до того, что она стала просыпаться с готовым списком — кого послать, кого подкупить, чтобы достали всё, что можно, о происхождении этой девчонки. И теперь, спустя почти два месяца, папка лежала перед ней, как проклятие собственных порывов. Сколько ей лет? Сорок пять. Она пережила столько, что имён и проклятий не перечесть. Она ломала людей без единого слова. Заставляла мужчин молчать под пытками. Противостояла и обманывала Дамблдора. И теперь — сидит, уставившись на папку, будто та собирается зарычать. Она вновь провела пальцем по застёжке, потом — по корешку. И всё это ради одного человека, который даже не удосужился ответить в дневнике ни слова за два месяца. Гермиона чертовски упрямая. До болезненного. До омерзительно привлекательного. Именно это и бесило — то, как Беллатрикс в итоге оказалась зависимой от того, ответит ли эта девчонка на сообщение, как будет вести себя в классе, поднимет ли глаза в коридоре. Она снова посмотрела на папку, прикусила внутреннюю сторону щеки, зажмурилась. Мозг подкидывал картинки — как бы она взяла её за волосы, вдавила в стену, вцепилась бы в эту упрямую, вечную, ненавистную уверенность. Как кудри рассыпались бы по руке, и как дыхание сбивалось бы. Как из Грейнджер вылетело бы всё это показное самообладание. Это было уже не желание. Это была химия раздражения, влечения, власти и бессилия. Всё вперемешку, как дурное зелье. Но, чёрт возьми, вкусное зелье. Беллатрикс сделала ещё один глоток, поставила бокал и наконец резко расстегнула застёжку. Крышка поддалась, открылась, как рана, но глаза на содержание она не опустила. Смотрела в огонь, будто оттуда выжигалась эта сцена. Только через минуту медленно, не спеша, повела взглядом по верхнему листу. Почерк был деловой, аккуратный, в несколько колонок: имя, дата рождения, сведения о родителях, источник. Но она скользила мимо строк, будто играла с собой в молчанку — кто первым заговорит: она или содержание. Ей казалось, если она сейчас примет написанное как истину, то всё встанет на места, а она не хотела, чтобы оно вставало, потому что в этом хаосе было что-то, наконец, живое. Рвущиеся нитки между статусом, происхождением, нормами и её собственным телом. В этом было что-то настоящее, а, если окажется, что Грейнджер просто магглорожденная, без тени старой магии в крови… придётся признать, что никакой политической логики за её реакциями нет. Беллатрикс резко закрыла папку, надавила ладонью так, что застёжка снова захлопнулась с щелчком. Её трясло, но не от холода, ведь камин пылал. Комната, казалось, пропиталась жаром, как при ритуале. Только тут не было обряда. Была только она и собственная слабость, которая не давала расправить плечи. Она встала, резко, почти смахнув папку со стола в кресло. Прошла к комоду, достала старинную коробку с сигариллами, долго выбирала одну, не глядя. Закурила, глядя в окно. Стекло было тёмным, витраж отражал её лицо и изгиб пламени на фоне. — Чёртова девчонка, — пробормотала она, не зная, к кому адресовала эти слова — к Грейнджер или к себе. Она выдохнула дым, чуть прищурившись, как будто пепел, поднявшийся от сигариллы, мог развеять тот липкий осадок в груди, который не отпускал. Потёрла лоб тыльной стороной ладони, резко, раздражённо, будто могла вытереть с себя всё это — слабость, зависимость, ту тягучую, невыносимую тягу, которая довела её до сегодняшнего вечера. Потом шагнула обратно к креслу. Папка лежала так, будто смеялась ей в лицо. Она взяла её в руки и, проглотив раздражённый стон, пробормотала себе под нос, зажав конец сигариллы в зубах: — К Мерлину, чем быстрее начну, тем быстрее закончу. Села за стол и чуть подалась вперёд, положив локоть на столешницу. Перевернула первую страницу. Бумага была плотной, такого рода документы всегда пахли чернильной пылью и временем. В графе «отец» чётко читалось: Ричард Грейнджер. Маггл. Дата рождения — 1954 год. Она прищурилась, потянулась к бокалу, сделала глоток. Виски уже не горел в горле, а тек по нему, как старое зелье: жёг в самых чувствительных местах и оставлял после себя холодок. Глаза скользили по строкам, пока не зацепились за слово «стоматолог». Беллатрикс хмыкнула, вытащила сигариллу изо рта, стряхнула пепел в пепельницу. — Ну, конечно. Самая скучная работа, какую только можно придумать, — пробормотала она. Она не ждала чудес, не ждала каких-то грандиозных открытий, но всё же надеялась хотя бы на тень, хоть на едва уловимую зацепку. Что-то, что дало бы ей право оправдать своё влечение. Не перед кем-то, а перед собой. Пальцы пролистнули дальше. Происхождение. Джина Эшкомб, мать Ричарда. Рационалистка, замкнутая, почти фанатичная. Дед — молчаливый, с запахом рыбы и дёгтя. Беллатрикс чуть сморщила нос. Строка про то, что мальчик просыпался от странных ощущений — банки с вареньем лопались у соседей, шторы падали без ветра, — наконец заставила её остановиться. Она чуть наклонила голову, задумчиво постучала ногтем по краю бокала. Магия? — Не фиксировалась, но и не опровергалась, — прошептала она, проводя пальцем по строчке. — То есть могли быть спонтанные всплески, просто никто не проверял. Это уже было лучше, чем ничего. Её внимание оживилось. Что-то внутри щёлкнуло — не радость, нет, но интерес, как у алхимика, когда ингредиент вдруг дал слабое, но стабильное свечение. Пролистнула дальше. Университет, Ливерпуль. Образование. Практика в Лондоне. Всё скучно, всё в рамках. Всё — не о магии. В этом и была проблема. Ричард Грейнджер не был интересен. Он был мягким, как подушка, — не против, не за. Какой-то размазанный по жизни человек, готовый делегировать всё, включая судьбу дочери. Особенно судьбу, связанную с магией. Беллатрикс откинулась назад, затянулась сигариллой, прищурилась. Вечер был глухой. Комната почти не шевелилась, только огонь в камине трещал, как будто подслушивал. Всё в папке пахло приглушённой нормальностью. Но именно это начинало казаться подозрительным — когда слишком гладко, это значит, что что-то спрятано. Пальцы остановились на коротком абзаце: «Говорит, что Гермиона слишком умная для этого мира, но никогда не говорит о магии». — Конечно, не говорит, — протянула она, опуская взгляд обратно в строчку. — Если мать — фанатик рационального, а сам он такой же податливый… ребёнка просто забили в рамки. Это было важно. Контекст среды, в которой росла Грейнджер, как бы формировал её — по-настоящему, а не по внешности. Её стремление к контролю, к знаниям, к структуре… Беллатрикс провела рукой по подбородку, щёлкнула пальцами, стряхнув пепел. Это объясняло многое. Но не всё. Она отложила страницу в сторону, достала следующую. Взгляд сразу скользнул по заголовку: «Моника Грейнджер, в девичестве Моника Вэнделл». Её ждала целая ночь за семейными хрониками. И, как бы она себя ни убеждала, это уже переставало быть расследованием. Это стало чем-то личным, и она прекрасно это понимала. Беллатрикс раздражённо сдвинула в сторону листы, касающиеся Ричарда и Моники. Бумага зашуршала, один край чуть задрался, будто сам попытался вернуться в центр внимания, но она не дала. Её ладонь легла сверху, надавила коротко и точно, как будто ставила точку. Всё это было пустым — ровным, скучным, маггловским до отвращения. Быт, стерильность, ноль силы. Она не собиралась терять ещё час на разбор чужой посредственности. Переложив страницы в боковую стопку, она потянулась к бокалу, глотнула виски, и только потом достала лист, на котором чёрным по кремовому фону было выведено имя: Джина Грейнджер. Пальцы сжались крепче. Доктор. Женщина-стоматолог в начале двадцатого века. Уже само по себе звучало как вызов. Беллатрикс откинулась на спинку, зажала сигариллу зубами, читала, не торопясь, будто текст сам дышал под кожей. Родилась в Лидсе. Выросла между рациональным инженером и мечтательной матерью. У неё уже в шесть лет случился первый всплеск — не признанный, но явный. Треснула лампочка, упала пыль, воздух в комнате будто дрогнул. Беллатрикс слегка подняла брови. Всё же было. — Маленькая дрожь под кожей мира, — прошептала она, не отрывая взгляда от строки. — И, конечно, никто не признал. Сигарилла догорела до половины, оставляя после себя терпкий дым, впитавшийся в волосы, в бархат, в воздух между строк. Беллатрикс потянулась к пепельнице, стряхнула пепел, слегка мотнула головой. Её не удивляло, что магглы отказывались видеть, однако удивляло то, как упрямо некоторые из них продолжали отрицание делать частью идентичности. Джина, судя по всему, была именно такой. Не глупая, не бездарная, но… отказывающаяся. И всё же — с блокнотом, в котором вела записи о боли, свете, электричестве, о странных вспышках в теле пациентов. Её чернила были магией, даже если она их так не называла. Строка за строкой — о зеркалах, об искажениях, о тишине. Беллатрикс чуть замедлилась, когда прочитала о фразе в записке: «Иногда думаю, что молчание — тоже заклинание». Она подалась вперёд, прищурилась и отпила виски меньше, чем раньше. Задержала жидкость на языке, прочувствовала тепло, прежде чем проглотить. В этом была суть: не в открытых вспышках, а в том, как Джина их спрятала. Умела жить рядом с магией, не произнося ни одного соответствующего слова. Это вызывало у Беллатрикс одновременно раздражение и странное уважение. Та, похоже, просто предпочла не вступать в конфликт с природой — не отрицать, но и не признавать. Она пролистнула к абзацу о браке. Роберт. Рыбак. Запах соли, гари. Простое рукопожатие. Беллатрикс сдавленно усмехнулась — Джина выбрала якорь. Нечто грубое и земное. Интуитивно, но верно. Мужчина, в котором нет ни капли магии, — чтобы самой не дрогнуть в собственном зеркале. И родила одного — Ричарда Грейнджера. Беллатрикс даже не удостоила это имя отдельным комментарием. Тот был продуктом скрещённой дисциплины и пустоты. Холодно выведенный ребёнок, в котором не оставили ни капли шанса быть чем-то большим. Когда её взгляд добрался до финальных строк — фотография зеркала, змея из бересты, книга по гомеопатии — она остановилась. Несколько секунд сидела, не шевелясь. Потом, не торопясь, выдохнула, обвела пальцем край бокала и тихо, почти беззвучно сказала: — А вот это уже ближе. Она положила лист обратно в папку, прикрыла ладонью, не закрывая окончательно. В комнате по-прежнему стояла та же тишина, но теперь она казалась чуть плотнее. Как будто стены, свечи, даже витраж — всё услышало и запомнило. Беллатрикс потянулась к одному из ящичков, выдвинула его мягко, на ощупь достала тонкий серебряный маркер — она пользовалась им только для самых тихих пометок. Чуть согнувшись, начертила в углу документа короткую руну, почти невидимую. Символ внимания, чтобы потом, если что-то дрогнет, можно было вернуться. Когда она откинулась назад, спина резко встретилась с кожей кресла, и в тот же момент сзади что-то хрустнуло. Тишина всё равно осталась прежней, но Беллатрикс, не оглядываясь, чуть наклонила голову. — Это не для тебя, Вальбурга, — произнесла она негромко, и портрет в углу промолчал. Или сделал вид. Огонь в камине вдруг вспыхнул чуть сильнее, но она не обратила на это внимания. Уже тянулась к следующему листу. Он касался предков по линии Эшкомбов. И сейчас, пока пергамент с шорохом разворачивался под пальцами, Беллатрикс впервые за вечер наклонилась ближе не от раздражения, а от интереса. Напряжение, копившееся весь вечер, не ушло, а просто изменило форму. Из разъедающего раздражения оно стало чем-то более вязким и глубинным. Она ощущала его где-то под грудиной, ближе к выдоху. Беллатрикс уже понимала: в этой цепочке нужно идти по линии Джины. Значит — выше. Назад. К отцу. Пергамент под её пальцами шуршал по-другому — он был чуть тоньше, чуть старше. Края пожелтели, как старое письмо, не открываемое много лет. В верхней части было написано аккуратным, сдержанным почерком: Джеймс Эшкомб (1858–1931) Беллатрикс слегка наклонила голову и провела пальцем по дате рождения, будто отмечала точку отсчёта. Оттуда и начнёт. Родился в Лидсе, рабочий район. Уже знакомо. Поколение корней. Инженер-железнодорожник. Аккуратный, точный, вписанный в структуру, как рельсы на схеме. Это не магия, а дисциплина, но уже в первом абзаце — слово, заставившее её замедлиться. В тринадцать лет починил телегу соседа, используя конструкцию, которую, как он говорил, «увидел во сне». Как будто знал её заранее. Беллатрикс чуть подняла бровь, провела кончиком ногтя по строчке. Случайный образ? Или… предчувствие? Она опёрлась локтем о подлокотник кресла и задумчиво покачала бокал, наблюдая, как по стеклу медленно сползает янтарный след. Такие вспышки — не доказательство, но и не пустота. Если мальчик действительно «знал» схему — не по логике, а как будто извне — значит, в нём что-то было. Возможно, не сила, а открытая рецептивность. Те, кто не колдуют, но слышат. Дальше — имя матери: Кэролайн Холл. «Унаследовал от неё сдержанность, нелюбовь к суете и бессознательное ощущение, что «вокруг бывают вещи, о которых лучше не знать». Беллатрикс задержала дыхание на несколько секунд, а потом выдохнула медленно. Да, именно так — «о которых лучше не знать». Типичная оборонительная реакция магглов, столкнувшихся с гранью. Угаданный, но не признанный инстинкт. В строчках о карьере — всё строго, чётко. Железнодорожные узлы, проекты, схемы. Много линий и мало пустот. Беллатрикс понимала, почему его влекло именно это — структура, как способ спрятаться от неизведанного. Он не отрицал магию, а выстраивал над ней мост, чтобы не смотреть вниз. Абзац о браке с Энн Брукс был коротким, почти скупым, но в нём чувствовался сдвиг. Женился на двоюродной кузине по матери. Энн была из тех, кто любит свет, город, жизнь. Противоположность Джеймсу, но, возможно, именно это и удерживало его от окончательного погружения в свои чертежи. «Младшая дочь — Клара — умерла в возрасте четырёх лет после приступа ужаса, вызванного собственным отражением в окне. Джеймс стал свидетелем: над ребёнком вспыхнули «синие искорки», и она вскрикнула так, будто кто-то её схватил». Синие искорки. Реакция зеркала. Ужас. Приступ. Беллатрикс замерла. Она знала, что такое бывает — когда ребёнок рождается с магическим восприятием, но с настолько тонкой границей между мирами, что любая вспышка рушит нервную систему. Редко, почти всегда фатально. Это был не паралич сна. Это была магия — хрупкая, незащищённая, искавшая форму, но столкнувшаяся с бездной. — Ты не мог это не понять, — тихо сказала она в пустоту, сжимая пергамент двумя пальцами у краёв. — Ты просто испугался. Джеймс после этого запретил говорить о фантазиях. Типичная защита — закрыть, стереть, не упоминать. И всё же в Джине — старшей дочери — он видел потенциал. Водил в мастерскую. Позволял трогать чертежи. Когда она выбрала медицину, сказал: «Ты умеешь лечить — это и есть настоящий порядок». Значит, он всё ещё цеплялся за рамки, однако… позволял. Беллатрикс отложила лист в сторону, но не заканчивала. Прочитала последнюю строчку. Смерть. Сердечный приступ на станции. В руках часы. Внутри пуговица, старая, из мешочка его матери. Та самая, которую он когда-то нашёл и не выбросил. Она провела пальцами по своей шее, будто бы ощутила, как холод металла мог сохраниться даже после смерти. Люди цепляются не за вещи, а за ощущения, и, если он сохранил именно это — значит, в нём оставалось что-то. Беллатрикс встала, обошла стол, не торопясь. Пальцы коснулись полки, на которой лежали старые книги о неконвенциональных магических линиях. Она не достала ни одной. Просто стояла, смотрела на них, как будто проверяла, остались ли у неё вопросы, но их было слишком много. Возвращаясь к креслу, она не села сразу. Постояла, боком к пламени, новая сигарилла появилась в руке неосознанно. Она не закуривала — просто чувствовала её тяжесть, как будто то, что было в этих документах, стало таким же тлеющим, горьким, не дающим покоя. Вся эта магия, распылённая по поколениям, забытая, не признанная, не оформленная. Она не кричала, но звала сквозь кровь, ошибки и смерть. Она бросила взгляд на закрытую створку окна. За стеклом уже легла глубокая ночная тень. Витраж окрашивал темноту в вино и охру. Осень. Сентябрь медленно превращался в октябрь, и воздух становился плотнее. Как перед грозой. Беллатрикс достала следующий лист и развернула его, не садясь. Она уже знала, что будет дальше — фамилия, датировка, потом, возможно, только имена, записанные от руки. Она продолжила читать и по мере того, как текст раскрывался, её лицо оставалось спокойным, но взгляд становился всё острее. Имя, выгравированное в верхнем углу страницы, — Кэролайн Холл — ни о чём ей не говорило. Однако интуиция, уже натренированная к таким вот якобы незначительным именам, отозвалась сразу. Что-то было в шорохе этих дат и в структуре бумаги, в том, как чернила местами поблёкли — как будто кто-то держал этот лист слишком долго в руках. Она провела пальцем по году — 1833. Почти два столетия назад. Родом из Бирмингема. Потом — Лидс. Она скользнула обратно к креслу, опустилась аккуратно, небрежно закинув ногу на ногу, как делала всегда, когда начинала вникать. Бумага пахла чем-то другим, пряным, неуловимым — не пылью, не временем, а чем-то, что нельзя было назвать словами. Плотным предчувствием. Сквиб. Уже интересно. Не отказница, не магглорожденная, а именно сквиб — и при этом с неосознанной магической активностью. Беллатрикс нахмурилась. Это был редкий случай. Такие не живут в полном мраке. Они — как слепые к существующему свету, но с кожей, реагирующей на жар. Она прочитала про нитки, которые двигались, когда Кэролайн спала, и задумчиво повела пальцем по запястью, будто вспоминая ощущение хлопковой нити между пальцами. Мелкие проявления. Вещи, которые не фиксируются в регистрах Министерства, но вполне читаемы для того, кто умеет смотреть. Сны. Змеи, лёд, двери без ручек — здесь она чуть качнула головой, потому что это был уже почти язык пророческих образов, только… бесформенный и не оформившийся. Магия, которая не сумела найти выход. — Маркс… — пробормотала она, дойдя до фамилии матери, и усмехнулась. — Почти как Мракс. Только без амбиций. Летиция. Та, что ничего не запрещала, но и не направляла. Мягкая инерция. Это было даже хуже запрета. Беллатрикс подумала, что, если бы такую девочку в детстве кто-то взял за руку и повёл туда, где змея на льду перестаёт быть кошмаром, а становится ключом — всё могло бы сложиться иначе. Но, увы, складывалось как всегда. Лоскуты ткани. Оловянные пуговицы. Кольцо, реагирующее на ложь. Всё это звучало почти как шутка, если бы она не знала, насколько часто именно такие артефакты оказываются настоящими. Она чуть отклонилась от кресла, потянулась к боковому ящику, достала небольшой блокнот, раскрыла его перед собой. Никаких пометок — просто положила рядом. Её память всё это сохраняла, но кое-что, определённые символы, лучше было оставить на виду. О снах она читала без раздражения, даже без усталости. Белый пергамент, горящий, но не сгорающий — это было уже почти красиво. Как старое проклятие, которое не сработало, или как предупреждение, слишком общее, чтобы его услышали. Три дня молчания. Дубовая шкатулка. Всё это выстраивало фигуру женщины, которую никогда никто не считал колдуньей, но которая каждую ночь открывала дверь в иной слой. И не входила, а просто смотрела. Кэролайн вышла замуж за плотника. Джордж Эшкомб. Лидс. Беллатрикс чуть сдвинулась, отметила про себя: ремесленник, значит, рука, сила и конструкция. Земля. Она — сон, он — дерево. Их союз не был случайным, даже если никто его не связывал с магией. Такие пары часто рождали детей, способных стать проводниками — не носителями, но улавливающими. Именно это и случилось с Джеймсом. Но главное — кольцо. Кусок ткани, шкатулка с двойным дном. И особенно — записка. «Если у тебя когда-нибудь родится дочь — пусть хранит это рядом с книгами». Беллатрикс не моргнула, но плечи напряглись. Она не записала, только отметила. Это было не послание в пустоту — это была нитка. Причём не символическая. Нитка буквально — ткань, слово, магия. Всё сходилось. Она прочитала про последние дни Кэролайн. Три ночи — и язык, не узнанный никем. Беллатрикс не удивилась. Это был один из древних форматов распада — когда магия покидает тело, не найдя выхода. Некоторые называют это «бредом». Те, кто знают — молчат, потому что понимать такие вещи — значит, не иметь права игнорировать. Она не шевелилась, когда прочитала дату смерти. Не было ни жалости, ни уважения — только интерес. Как будто кто-то бросил ей осколок и посмотрел, как она его повернёт, и она повернула. В комнате было всё так же глухо. Пламя трещало по-своему, зная, что никто не скажет ему «тише». Вальбурга в углу не шевелилась. Её портрет, казалось, следил за спиной Беллатрикс, но ничто в атмосфере не выдавало раздражения. Всё в комнате стало чуть плотнее, как будто сама тень оживала от каждой новой прочитанной строчки. Воздух стал почти металлическим. Беллатрикс снова наклонилась вперёд и взяла следующий лист. — Сколько можно перелистывать пыльные корни грязнокровки. У тебя под рукой книги про силу, а ты возишься с этими ничем не примечательными женщинами и мужчинами. — Замолчи, — сказала Беллатрикс, не повышая голоса. — Тебе бы следовало понимать, насколько опасно недооценивать пустоту. За ней всегда прячется что-то интересное. Она перевернула страницу. Имя на ней уже не вызвало ни удивления, ни раздражения. Скорее — лёгкое ощущение необходимости. Летиция Маркс. Тонкий, почти бессмысленный отголосок звучания, который уже начал казаться Беллатрикс издевкой. Лист был старым. Пожелтевшие края, выцветший текст, как будто его тоже слишком часто держали в руках. Бумага пахла не пергаментом — чем-то более плотным, как коробка с пряностями, завалявшаяся в углу чулана. И всё же — в каждой строке что-то отзывалось. 1799 год. Бирмингем. Сквиб. Беллатрикс провела ногтем по строчке, словно подчёркивая — уже третий случай магии, живущей где-то под кожей, не оформившейся в заклинание, но всё равно просачивающейся в быт. Такое бывало. Иногда именно в таких семьях магия закручивалась туже всего, потому что не находила выхода. Она прочитала про Томаса Маркса — книготорговец, антиквар. И про то, как в детстве Летиция чувствовала тепло предметов, знала, что пришло письмо, задолго до стука. Это не была магия в привычном смысле. Это была интуиция, обострённая до грани. Если бы у неё была палочка, она, возможно, даже не удержала бы её — слишком сильна была бы отдача. Беллатрикс задержала взгляд на фразе о стеклянной змее на ярмарке. Подобные сцены всегда вызывали у неё странное ощущение — будто кто-то случайно раскрыл завесу, которую сам не понимал. Дневник с личными записями сожжён. Наказана была молчанием. Она чуть щёлкнула пальцами, почти раздражённо. Стратегия уничтожения, типичная для магглов, испугавшихся того, что не могут контролировать. Томас не был жестоким, но был глуп или слеп. Впрочем, иногда это одно и то же. Она откинулась в кресле, вытянула ноги вперёд, переплела пальцы. Всё в этой женщине было про символику. Шитьё, ткани, ленты, узоры. Магия, которую можно не называть магией, но она всё равно существует. Беллатрикс знала таких. В каждой семье, где магия не развилась, но коснулась, обязательно была женщина с нитками. Не с книгами, не с травами, а именно с иглой. Эдвард Холл. Маггл. Столяр. Берёза. Беллатрикс подняла брови. Не дуб, не ясень, не вяз — именно берёза. Её древесина в некоторых культурах использовалась для защиты от сглаза, и у некоторых ведьм считалась деревом границы. Интуитивный выбор? Возможно. Но он сработал. В Бирмингеме она собирала ткани и бисер. Использовала редкие цвета. Сундук, в котором никто не мог найти нужное, кроме неё. Беллатрикс сдвинула подбородок на руку, продолжая читать. Это была не просто одержимость. Это было заклинание, скрытое под бытом. Магия, которую никто не записал, но она была. Кэролайн — единственная дочь. Чувствительность в полнолуние. Баклажанный цвет — цвет, который та боялась. Беллатрикс даже не вздрогнула, но глаза её стали чуть темнее. Оттенки, на которые реагирует кожа, а не разум — это было уже не восприятие, а настройка. Почти как у тех, кто умеет слышать заклятие, правда ещё не произнесённое. Она наклонилась ближе, к последним строкам. Записи. Уцелевшие. В них была суть. Не в том, что Летиция говорила — она как раз молчала. Но писала: «Нити слышат, если правильно их держать». И: «Берёза, как и пергамент, шепчет». Такая женщина никогда не заклинала в лоб, но она плела. И, возможно, её швы были куда опаснее любого рунического рисунка. Тихая магия. Такая, которую невозможно отследить, но которую можно унаследовать. Смерть. 1863. За шитьём. Сундук. Лента, отказавшаяся стареть. Беллатрикс закрыла глаза, вдохнула глубже. Были ритуалы, в которых вещи сохраняли себя не через заклинание, а через память, ритм, повторяющееся движение и через пальцы. Она чуть сдвинула лист в сторону, но не убрала. Он оставался рядом, как след. Пламя в камине колыхнулось, снова бросая отсвет на витражи. Комната будто задышала чуть плотнее. Портрет Вальбурги вздохнул явно с осуждением, но без слов. Беллатрикс не смотрела в её сторону. Она уже потянулась к следующей странице, позволив пальцам скользнуть по краю, чуть приподняв его, как будто лист был дверцей. Её лицо оставалось спокойным, а поза напряжённой, но не статичной. Всё в её движениях было точно выверено. Она не сразу поняла, что рассвет уже коснулся стекол. Свет был тусклый, сдержанный, размытый, как будто наступал не день, а только его предвкушение. Витражи на окнах лишь чуть изменили цвет, привычный бордовый стал бледнее, но сам воздух остался прежним — плотный, насыщенный ароматом пепла и тяжёлых теней. Беллатрикс не повернула головы. Пальцы уже крепко держали новый лист. Он был плотнее, грубее на ощупь, будто время в нём оставалось не следом, а телом. Верхний край был слегка загнут, как у книги, которую слишком часто начинали читать, но никогда не дочитывали. Имя, выгравированное в архивной печати, читалось с трудом — не из-за плохих чернил, а оттого, что строчка казалась слишком тонкой для всей этой тяжести: Томас Маркс. 1772–1842. Манчестер. Потом — Чешир. Беллатрикс слегка наклонила голову, глаза скользнули по первой строке, как будто это была уже не фамилия, а направление. Манчестер — как зародыш шума, копоти, перегретого металла. Промышленная революция, заводы, чугунные перекладины, шум. Такой человек — не мог не быть жёстким. И он был. Она прочла: отец — Джонатан Маркс, мать — Эбигейл Чадвек. Уже в детстве Томас знал разницу между католическим и протестантским шрифтами шестнадцатого века. Отличал подделку по запаху. Считал бумагу живой. Её губы чуть шевельнулись, но не сказали ни слова. Поколение, в котором работа была не просто трудом, а укрощением хаоса. И, если мальчик в тринадцать уже читал архивы, значит, он уже тогда учился видеть между строк. Лавка в Чешире. Старые рецептурники, безымянные фолианты, письма с исчезающими чернилами. Она откинулась в кресле, бросила взгляд на тлеющую свечу слева от себя. Он не знал, конечно, что эти чернила — не свойство времени. Он считал их результатом старости, химии, случая. Слепота не по его вине, а просто такое воспитание. Но клиенты были другими. Аптекари, «любители метафизики», эксцентричные покупатели — среди них были полукровки, были те, кто жил под прикрытием. Покупали «случайно уцелевшие» пергаменты, которые могли бы открыть врата, если бы кто-то знал, куда стучать. Беллатрикс провела ногтем по нижнему краю страницы. Чуть надавила. Бумага не поддалась. Это был человек, у которого магия проходила по краю жизни, как сквозняк, не задерживающийся внутри, но обдувающий стены. И всё же он сохранял её, пусть и неосознанно. Она дочитала описание характера. Суровый, скептик, не верил в Бога, ведьм, привидений. Запретил детям «верить в чепуху». Её глаза остались спокойными, но в глубине зрачков появилось напряжение. Это был довольно здравомыслящий человек, а такие опасны, и вовсе не палочкой, словами. Она остановилась на строчке: «Боялся повторить судьбу отца — сумасшедшего, который записывал разговоры с невидимыми друзьями». Это многое объясняло. Беллатрикс знала этот тип страха. Не перед магией, а перед повторением. Перед тем, что в тебе уже есть, но ты не хочешь знать, потому что, если узнаешь — придётся признать, что ты такой же. Имя жены в архиве не значилось. Просто — маггл. Трое детей. Летиция — старшая. О ней Беллатрикс уже знала достаточно. Сквиб, чувствительная, умеющая слышать. Именно та, кто становится мостом. И именно её Томас однажды на ярмарке остановил, отругав. Это не угроза, а испуг, и, своего рода, это был его способ защиты. Грубый, прямолинейный, но искренний. Майкл — уехал в Лондон, стал бухгалтером, разорвал связь. Ричард — печатник. Описал сестру как «болтливую, но странно точную, как будто знает, чего никто не знает». Беллатрикс чуть приподняла уголок губы — не в улыбке, скорее в холодной констатации. Так и начиналась передача. Не магии — памяти, которая могла проявиться поколение спустя. Через Кэролайн. Через Джину. Через Гермиону. Она посмотрела на витраж. Свет уже лежал ровно. Сентябрьский рассвет был тихим, как всегда, в этом крыле. Ни звука из коридоров, ни шагов, ни колоколов. Только дыхание комнаты и треск догорающей свечи. Вальбурга по-прежнему молчала. Либо спала, либо притворялась. И всё же воздух в комнате сгустился незаметно, как это бывает в местах, где долго говорят о том, что давно умерло или кажется, что умерло. Беллатрикс не убрала страницу. Она оставила её на столе, чуть сбоку, так, чтобы угол листа смотрел на камин. В этом было что-то от ритуала. Не преднамеренного, но точного, как будто пергамент всё равно оставлял за собой взгляд. Следующий лист она не тронула сразу. Только провела рукой по ребру стола, медленно, чувствуя холод дерева. Всё в этой сцене было про след — от пепла до петель. И если Томас не открыл двери, он всё равно их оставил. Пусть незапертыми, пусть приоткрытыми, однако это значило больше, чем он сам когда-либо бы признал. Она не говорила вслух. Просто смотрела и думала. Через пару минут Беллатрикс вытянула из папки следующий лист. Пожелтевший, с немного подгоревшим нижним краем, он будто изначально хранил в себе тепло чужих рук. Пергамент был плотный, но изношенный — как вещь, к которой возвращались слишком часто, пытаясь найти в ней что-то новое, чего не было в прошлый раз. Имя стояло ровно посередине, строчными, почти церковными буквами: Джонатан Маркс. 1744–1890. Беллатрикс провела пальцем по цифрам. Память сделала мгновенный расчёт — сто сорок шесть лет. Долгожитель, как для мага, но в его случае — удивительно для сквиба. Хотя, может, именно отсутствие магии и уберегло. Она прищурилась. Профессор МакГонагалл недавно упоминала, что сквибы иногда дольше живут. Как будто отсутствие потока щадит тело, но Беллатрикс не верила в щадящее течение времени. Имя Эбигейл Чадвек появилось во втором абзаце, мелкими буквами, с уточнением — маггл. Она запомнила. Но читать начала не с жены, а с самого Джонатана. Почти полное отсутствие магии, но при этом была чувствительность к ней. Он ощущал заклинания. Улавливал, когда что-то «не так» с книгами. Не понимал сути, но чувствовал структуру. Джонатан родился в деревне. Потом был Манчестер. Подмастерье в лавке с тканями. Без рода, без денег, но с головой, в которой были страницы. Он собирал книги. Не для блеска и не для галочки, а для себя и для неведомого смысла, в который верил, хотя не признавался. «Антиквар без лавки» — так его звали. Она почти видела, как магглы в кофейнях ухмылялись. Беллатрикс знала таких. В их глазах всегда была тень, как у тех, кто живёт чуть не там, где все остальные. Ни здесь, ни по ту сторону. Где-то сбоку. Она прочла: всегда носил с собой сложенную газету. Очки — не по нужде, а по привычке. Пах чернилами. И, возможно, пылью. Это было важно, ведь пыль — это память. Магия не всегда начинается с блеска. Иногда она начинается с осадка на кончиках пальцев. Брак с Эбигейл. Без страсти, но с уважением. Она умела читать и писать, а значит, уже была необычной. Дочь часовщика, девушка с прямой спиной. Их союз описывался как сдержанный. Больше похожий на рабочий союз, чем на роман. Беллатрикс скользнула взглядом по строчке. Она понимала. Магия иногда требует одиночества даже в браке. Они потеряли дочь из-за лихорадки. Имя не сохранилось. Беллатрикс поставила локоть на край стола, подперев висок. Смерть детей — нестрашный абзац в архиве, но точка, которая меняет направление всей крови. Остались Томас и Роберт. Один — тот, про кого она уже читала. Другой — тень. Моряк, ушедший и вернувшийся с татуировками. Она дочитала до строки: «Записывал символы, описывал эффекты, пытался воссоздать логику». Вот оно. Даже не зная, он пытался сложить структуру. Не имея инструмента, искал чертёж. Слепой архитектор. И при этом — не жаловался, не проклинал судьбу, а просто продолжал собирать. Рядом на столе затрещала свеча. Воск стекал тонкой линией по бронзовой чаше. Беллатрикс не посмотрела. В комнате было по-прежнему тихо, только портрет Вальбурги будто стал чуть резче, словно дышал. Тени на её лице сдвинулись, но глаза оставались закрыты. Беллатрикс положила лист на стопку справа и накрыла его ладонью. Бумага была тёплая или это просто рука осталась горячей от табака и мыслей. Она поднялась с кресла, подошла к комоду, не торопясь, и налила себе виски. Не огненное — не сейчас. Просто мягкое, с лёгким дубовым привкусом. Вернулась, села и долго не касалась папки, но потом всё-таки потянулась. Новый лист был ещё плотнее. Это уже не о Джонатане, а о его отце. Значит, ещё один слой. Но перед этим — она снова посмотрела на окно. Небо стало чуть светлее. Тьма ушла, но не исчезла. Просто переместилась. Она сделала глоток, положила ладонь на пергамент и, не отрываясь, стала читать следующую строку. Имя на заголовке было написано резко, с тёмной гравировкой, будто специально, чтобы его нельзя было не заметить. Беллатрикс уже тянулась к следующему листу, почти автоматически, как делают, когда погружены в чтение, не выныривая. Но на третьей букве она остановилась, как будто наткнулась на шип. Прочла ещё раз. Потом ещё. Слова выстраивались верно, но смысл отказывался принимать. АВГУСТИН МРАКС. Не Маркс. Не искажённое «Мрикс». Не ошибка пера или опечатка клерка. Именно Мракс. Она поднесла лист к лицу. Вытянула вперёд руку, чуть отдаляя, как будто пыталась поймать оптический обман. Потом снова придвинула, как будто хотела удостовериться, не игра ли это света от свечей. Глаза щипало, но не от слёз, а от усталости, копившейся всю ночь. Она потерла виски и щёки, дважды похлопала себя по лицу. Резко, без злобы, но с отчаянной настойчивостью. Нет. Она не ошиблась. Мракс. Род Мраксов. Чистокровные. Наследники Салазара Слизерина. В двадцатом веке — вырожденные, вымершие, опасные. Не просто опасные — одиозные. Те, кого даже другие Пожиратели считали фанатиками. И если бы имя Августина не было здесь, на её столе, в контексте родословной Гермионы Грейнджер — она бы сочла это плохой шуткой. Сонливость сняло, как рукой — резко и без остатка. Она выпрямилась, спина коснулась холодной спинки кресла. Потянулась за пером, но остановилась. Не сейчас. Сначала нужно дочитать до конца. Она вложила пальцы под край страницы, развернула лист на свет и стала читать. «Августин Мракс. 1715 — 1780. Почти сквиб, изгнан из семьи, сменил фамилию». Беллатрикс чуть вскинула подбородок. Не потому, что удивилась, а потому что в этом был почти ритуальный жест — так делают, когда пытаются переварить абсурд. Он был изгнан. Почти сквиб. Это соответствовало. Мраксы не терпели слабости, но всё равно он был их кровью. Не просто родственником. Он был прямым потомком. Её взгляд метнулся к следующей строчке. «Жена — Мэри Бирг, маггл. Отец двоих детей, ставших основателями непризнанной линии». — Что? — вырвалось у неё, прежде чем она осознала, что сказала это вслух. — Что — что? — лениво отозвалась Вальбурга с портрета, не открывая глаз. — Всё, что хотела, узнала? Или ты всё ещё погружена в свою грязнокровную коллекцию? Беллатрикс не ответила. Не моргнула. Даже не глянула в сторону портрета. Лист под её пальцами начал дрожать, но не от страха, а от предельного напряжения. «Происхождение и ранние годы: родился в Эшмир Холлоу, фермерском имении своего отца Сенрика Мракса (младший брат Корвина Мракса)…» Сенрик. Младший брат Корвина. Она знала это имя. Её память без усилий подкинула карту родословной, которую она зубрила в шестнадцать лет, сидя по ночам в фамильной библиотеке. Корвин — ветвь, которая дала начало линии, из которой родился Том Реддл, то есть Волан-де-Морт. Но это другая ветка. Отщепенец. Тень от тени. Она не дочитала до конца абзаца. Перешла сразу к следующему. «С раннего детства Августин проявлял аномально слабую магию. Заклинания распадались, палочка не слушалась, животные не реагировали. В семь лет ему вручили фамильную палочку на пробу (болотный кипарис с жилой василиска), но она почти сразу «рассыпалась» в руках. Это был позорный знак, который в традиции Мраксов считался предвестием изгнания». Беллатрикс шумно выдохнула. Но это был не вздох облегчения. Скорее, акт самообладания. Её разум, как всегда, удерживал структуру, а эмоции шли после логики. Даже сейчас. — Фамильная палочка. Отказалась работать. Это не ошибка, — пробормотала она себе, скорее чтобы уложить внутри, чем осмыслить. — Пытаешься оправдать? — голос Вальбурги стал более чётким. — Надеешься, что грязнокровка — не совсем грязнокровка? Что если она окажется хоть немного с достойной родословной, то можно уже не стыдиться, да? — Замолчи, — произнесла Беллатрикс спокойно, но резко. Без крика, даже почти беззвучно. Портрет не ответил. Видимо, уловил странное настроение. Беллатрикс продолжила читать. «Хогвартс: Августина формально приняли, скорее из уважения к его роду. Распределяющая шляпа колебалась почти шесть минут, прежде чем отправила его в Когтевран». — Когтевран… — тихо сказала она, словно не верила, что читает это. Она помнила, как Мраксы всегда презирали когтевранцев. Считали их бесполезными теоретиками, оторванными от власти, а тут — изгнанный из рода почти сквиб, которого всё же распределили туда. И он учился, хоть и плохо. «На уроках Зельеварения у него дрожали руки. На Трансфигурации случайно сжёг учебную мышь. На Чарах терял сознание от отдачи палочки. Единственное, что у него получалось — читать древние тексты и рисовать защитные символы. Механически, НО не магически». Слово «механически» будто эхом отдалось в черепе. Слишком знакомо. Слишком… по-человечески. Она знала таких учеников. Они ничего не чувствовали, но всё равно учились и иногда… иногда это становилось хуже настоящей магии. Дальше — сухо, почти формально. «Разрыв с родом. После провала экзаменов отец прислал письмо с приговором. Августин сжёг его и ушёл из семьи. Фамильную палочку закопал в болотах. С того момента стал называть себя Августин Маркс». — Маркс… — прошептала она. Это была первая перемычка. Первый след, с которого всё начиналось. Если он изменил фамилию, если ушёл… Тогда вся линия Грейнджер — не маггловская, а отщепенческая. Подлинная, но скрытая. Забытая не обществом, а самими собой. И в этом была сила. Тихая, неуверенная, но реальная. «Брак с Мэри Бирг, маггл. Жили в деревне. Он числился аптекарем, никогда не говорил ей о магии. Его резьба, сборы трав, латинские заметки казались ей странным увлечением. Но он знал, что делает». Детей было двое. Один — Джонатан. О нём Беллатрикс уже читала. Второй — умер в младенчестве. Эта ветвь пошла только по одной линии. Одной. Которая привела к Гермионе Грейнджер. Беллатрикс сидела в кресле, не двигаясь. Лист дрожал у неё в пальцах, как будто бумага сама хотела сбежать. Она не смотрела в камин. Не смотрела на портрет. Даже не в окно. Только на текст. Если это правда — то Грейнджер не грязнокровка. А если это правда… то всё становится гораздо сложнее, чем она думала. Беллатрикс не сразу нашла в себе силы поднять последний лист, хотя рука уже лежала на нём. Бумага казалась неожиданно тяжёлой, будто в неё впаяли слиток свинца, но промедление было хуже неведения, и она, глубоко вдохнув, перевернула страницу. Первые же строки будто вспыхнули — шрифт был темнее, чем на прежних документах, и пропечатывался даже сквозь обратную сторону пергамента. СЕНРИК МРАКС. 1686 — 1751. Фраза «потомок Салазара Слизерина» отсекла остатки сна окончательно. Беллатрикс почувствовала, как ушёл жар ночного виски, а кровь стала холоднее. Она читала быстро, но каждое слово фиксировала почти физически, как остриё пера, которое вдавливают в пергамент. Сенрик был младшим братом Корвина. Корвин — мост к Реддлу. Линия шла не прямо, но, если провести цепь, получалось, что грязнокровка Грейнджер и Тёмный Лорд где-то вначале были соседними ветвями одного ствола. И пусть одна ветвь распрямилась, напитавшись силой, а другая засохла, это не меняло сути: корень один. Беллатрикс читала о Хогвартсе, о факультете Слизерин, о средних оценках Сенрика, о его «грязной» магии с болотной ржавчиной и рыбьей слизью. Эта «грязь» звучала сейчас почти насмешкой: самое чистокровное имя во всём регистре использовало то, что снобы презирали. Показательное падение. И вместе с тем — выход из-под старшего брата, который забрал наследие, медальон и древние книги. Она прочла письмо Корвина, которое, к ее удивлению, сохранилось: «Ты не достоин крови нашего Отца…» и увидела, как Сенрик вырезал эту фразу на внутренней стороне своего котла. Этот жест был настолько живым, что Беллатрикс почувствовала запах обугленного металла. Далее шло про ферму на границе болот, Эшмир Холлоу, про ведьму-полукровку Равену Лиддел и пятерых детей, из которых до зрелости дожили только двое. Она задержалась на строке «по слухам, под фермой находились тоннели и склепы». Склепы — значит, было место, где могли лежать те самые «обрезанные копии» гримуаров, о которых упоминалось в начале. Она машинально запомнила координаты, хотя понимала: тому месту уже три сотни лет, и, возможно, болота давно поглотили развалины. Дочитав о смерти Сенрика, она медленно опустила лист, прислонила его к краю стола и откинулась, прижимая пальцы к вискам. Сначала было совершенно пусто, будто разум на миг выключился. Однако чуть позже мысли хлынули одновременно, как вода через треснувшую плотину. Если у Грейнджер в венах есть даже размытая кровь Мраксов, это объясняет многое: её упорство, её гибкость, её способность под напором обстоятельств не ломаться, а искать выход. Не сила, как у Лорда, но устойчивость структуры. Та самая, что дремала во всех этих сквибах, аптекарях, книголюбах, тихих женщинах с нитками. Кровь никогда не исчезала — она умела ждать. — Ты хоть понимаешь, что это значит? — Беллатрикс снова прижала пальцы к вискам, резко встала, подошла к столу и уставилась на свёрнутые листы, как на что-то ядовитое. Пальцы сжались в кулак, но тут же разжались. — Грёбаные Мраксы… — выдохнула она. Голос был хриплым, не от крика — от перенапряжения. От попытки переварить сразу слишком многое. Сзади раздался фыркающий смешок. — Я же говорила тебе, — протянула Вальбурга лениво, не поворачивая головы. — Не стоит тратить время на грязнокровку. Послушала бы тётю, Белла. А так только ночь зря потратила. Бумаги эти кинь в огонь, и забудь. Спокойнее бы жила. Беллатрикс резко обернулась. Взгляд был тяжёлый, режущий, как наждак. Она подошла к портрету в три шага, не сбавляя темпа, и остановилась вплотную, так, что между ней и рамой осталась лишь полоска тени. Дыхание было слышно слишком отчётливо: тёплое, сбившееся, будто от бега. — Заткнись, Вальбурга, — произнесла она тихо, без интонации. — Ты даже не видела, что я читала, чтобы такое говорить. Хочешь узнать, кто у неё в роду? Кто у «грязнокровки», как мы любим выражаться? — Она выхватила верхний лист, развернула его, тряхнула, из-за чего бумага зашелестела. — Мраксы. Потомки Салазара Слизерина. Она буквально родня Лорду. Ты понимаешь? Вальбурга приподнялась в раме, уставилась на неё. На секунду даже утратила свой привычный ехидный прищур. — Что ты сказала? — Ты не ослышалась, — Беллатрикс резко сунула бумаги почти впритык к портрету. — Вот. Читай. Вот, пожалуйста. Сенрик Мракс, 1686 — 1751, боковая линия, младший брат Корвина. А дальше — внуки, правнуки, аптекари, сквибы, и в итоге — Гермиона Грейнджер. С кровью. Не совсем чистой, не ровней нам, но… кровь-то есть. И это уже не просто имя в школьной ведомости. Это уже… род. Вальбурга замерла. Её губы едва заметно приоткрылись. Лицо стало жёстким, как мрамор. — Ты уверена? — Я не читаю романтические трактаты. Это архивные данные, тётя. Печать. Подписи. Свидетельства. Родословная, скопированная из Министерского департамента. У меня, — она мотнула головой в сторону стола, — лежат доказательства на кучу поколений назад. — Тогда она не грязнокровка. — Не в полном смысле, но и не чистокровная. Грязь там намешана, — Беллатрикс отвернулась, отбросила бумаги обратно на стол. — Только теперь это уже не грязь, а осадок, который остался после расщепления… понимаешь? Вальбурга хрипло рассмеялась. Смех был сухим, с резким, некрасивым отголоском. — Прекрасно. Просто прекрасно. Значит, ты не спала, рылась в пыли, просматривала десятки поколений, чтобы выяснить, что твоя ученица тебе почти что родственница? Белла, ты хоть слышишь себя? — Хочешь сказать, что я сошла с ума? — Хочу сказать — ты не просто запуталась. Ты себе сейчас пытаешься разрешить то, что уже давно решила. Только через старые имена. Якобы если у неё в венах есть что-то похожее на твою кровь значит, можно. Значит, не предательство. Значит, не ошибка. Удобно, правда? — Заткнись, — процедила Беллатрикс, но уже не с яростью, а с усталостью. — Ты же понимаешь, — продолжила Вальбурга, насмешка исчезла, осталась только обида, — ты понимаешь, что это ничего не меняет? Род, история, линия — это всё можно придумать. Людей определяет выбор, а не архив. — А я не про людей. Я про себя, — Беллатрикс повернулась к камину, присела на диван, села боком, вытянув ногу. — Мне нужно было что-то за что можно зацепиться, чтобы не чувствовать, что я… сдалась. — Но ты ведь и правда сдалась. — Не в этом дело, — отмахнулась она. — Я её хотела раньше, чем нашла эти бумаги. Но, если бы не нашла… мне бы пришлось убедить себя, что это просто химия, реакция и желание тела. И в этом бы заключалось предательство собственной крови. — А теперь? — А теперь это выбор, который я могу оправдать. Хоть как-то самой себе. Остальным — плевать. А вот себе — надо. Вальбурга молчала. Лицо её снова стало нечитаемым. Тёмные глаза в рамке портрета не сводили взгляда с племянницы. Беллатрикс встала медленно, будто поднимаясь из воды. Шагнула к столу, собрала бумаги, аккуратно сложила. Пальцы тряслись чуть-чуть, почти незаметно, но она их не прятала. — И что ты теперь будешь делать? — спросила Вальбурга, голос стал мягче, почти без нажима. — Посмотрю, что будет дальше, — сказала Беллатрикс, взяла бокал, оглядела остатки виски на дне. — Может, всё само собой рассыпется. А может, наоборот. — Ты же понимаешь, что, если пойдёшь туда — обратно дороги не будет. — Никогда не было, — ответила она спокойно. — Я просто всё это время делала вид, что есть. Она допила виски, не торопясь, поставила бокал на столик, села обратно в кресло и положила на колени сложенные листы. За окном сменился свет — солнце поднялось выше, и тень от витража легла на пол узором, похожим на герб, но чужим. Слишком древним, чтобы точно сказать, чей он был. Воздух в комнате снова стал тягучим, плотным, как перед грозой, но она не шевелилась. Просто сидела. Просто думала… — Я одного не пойму, — хмыкнула Вальбурга, наконец нарушив молчание. — Если в ней течёт кровь Мраксов, то почему это не проявилось раньше? Ты же помнишь второй год, когда ты открыла Тайную Комнату и выпустила Василиска. Он напал на неё, как на грязнокровку. Беллатрикс нахмурилась. Поднесла пальцы к виску, провела ими по коже, словно пытаясь зацепить мысль и вытянуть её наружу. — Василиск, как и любое магическое существо, слушает намерение. — Голос её был глухим, но сосредоточенным. — Когда я открывала Комнату, я хотела, чтобы он убил Грейнджер. Тогда она была просто занозой: примерная, шумная, раздражающе правильная. Ни о каком серьёзном интересе речи не шло. Я даже имени её толком не помнила. Я нацелила его на грязнокровок. Он напал на неё потому, что воспринял её как цель, а не как носителя крови. Да и не убил он её, помнишь? Его взгляд отразился в зеркале, она осталась жива — только парализована. Она вздохнула, снова потерла лоб, медленно выдохнула. Виски в ней почти выгорело, но тело было напряжено так, будто она только что вышла из дуэли. — Это, конечно, моя теория, но логичная. Если исходить из того, что кровь Мраксов к этому моменту была в латентной форме, как заснувший вулкан. До восемнадцатого века она была активной — их магия, род, всё. Но потом Августин Мракс, почти сквиб, отрёкся от семьи, женился на маггле… и всё покатилось вниз. Поколения выросли на рационализме: врачи, аптекари, инженеры. Всё объясняли логикой. Интуицию списывали на психосоматику, сны на переутомление, а приступы гнева на характер. Магия не исчезла. Она просто ушла вглубь, свернулась клубком и спала. Вальбурга вскинула бровь. — Получается, девчонка просто жила, не зная, что в ней сидит этот клубок? И ты думаешь, он начал разворачиваться только сейчас? — Возможно, — кивнула Беллатрикс. — Думаю, его могло «встряхнуть» проклятие Долохова. Ты же знаешь, что это за проклятие. — Тёмная магия древнего рода, — произнесла Вальбурга задумчиво. — Если бы не Силенцио, она бы умерла. — Вот именно, — Беллатрикс села на подлокотник кресла, скрестив руки. — Но она не умерла и даже не потеряла сразу сознание. Да, ослабла, да, её тащили на себе… но ты знаешь, насколько это всё же нетипичная реакция. Тем более для ученицы пятого курса. Думаю, её магическая система не просто выдержала удар — она впитала его, как будто впитала знакомую структуру. Почти родную. Словно кто-то открыл люк, запертый несколько веков назад. Это была темная магия старого типа, и она пробудила в ней то, что до этого только дремало. — Ты хочешь сказать, это проклятие стало триггером? — прищурилась Вальбурга. — Теоретически, да. Теперь можно будет наблюдать, как всё это будет проявляться. Это процесс, а не вспышка. И, если гипотеза верна, изменения пойдут по нарастающей. — Значит, змеи. — Вальбурга откинулась в раме. — Если это кровь Слизерина, она должна начать понимать змей. Беллатрикс покачала аккуратно головой. — Не совсем. Ген слишком слаб. Размыт, смазан и неактивен до конца. Думаю, она не заговорит на парселтанге, как Лорд, но она может начать улавливать суть. Не слова, а намерение. Смысл колебаний, шипения. Может неосознанно даже начать улавливать эмоциональный фон. Это будет не язык, а чувство или же чутьё. — И как ты думаешь, что она с этим будет делать? — Вальбурга фыркнула. — Побежит в Запретный лес искать змею и спрашивать, чувствует ли она в ней силу прародителя? — Она умная, — отозвалась Беллатрикс. — И достаточно практичная. Если начнёт что-то чувствовать, будет искать объяснение. Копать, изучать источники, расшифровывать символику. У неё есть то, чего нет у большинства студентов: фанатизм. Она буквально питается знаниями. И то, что её уже называют одной из сильнейших ведьм своего поколения — не преувеличение. Просто пока никто не понял, насколько широк спектр того, что она может. А теперь — это всё может начать срастаться в структуру, как будто до этого у неё был фундамент, но без схемы. А сейчас схема появилась, даже если она её не осознаёт. Вальбурга долго молчала. Потом произнесла негромко: — А ты уверена, что справишься? Беллатрикс не ответила сразу. Подошла к столу, взяла пергамент, бросила на него беглый взгляд. Он больше не казался ей весомым. Бумага была просто бумагой. Страшное было уже не в словах. Оно было в понимании. — Нет, — сказала она наконец. — Но я всегда справлялась с тем, что не входило в расчёт. Это не будет исключением. — Знаешь, — продолжила Вальбурга с лёгкой усмешкой, — я знаю о Мраксах. Они были… специфические. Холодные, умные, абсолютно нечувствительные к чужому мнению. В зрелом возрасте становились почти безэмоциональными, но при этом были адскими параноиками, которые любили изоляцию. Блестящие стратеги, при этом не терпящие шума, хаоса, неуправляемости. Предпочитали книги людям. Больше верили расчётам, чем чувствам, а власть воспринимали как естественное продолжение интеллекта. Порой — даже как наказание. — Думаешь, похоже на неё? — Беллатрикс села обратно, сложила руки на коленях. Взгляд был направлен на камин, но глаза не следили за пламенем. Смотрели мимо. — Возможно. — Вальбурга поджала губы. — И это страшнее, потому что если ты хищник по природе, то она может стать хищником по убеждению, а вот это гораздо опаснее. Тишина снова затянулась. Только огонь потрескивал в камине, отбрасывая на стены длинные тени. Комната дышала — не воздухом, а временем. Беллатрикс провела пальцем по коже кресла, по старому шву, как будто в нём хранилась разгадка того, как удерживать контроль, когда всё рушится. Она уже не злилась. В ней было что-то похожее на ожидание. Тревожное, но ясное. — Посмотрим, — произнесла она тихо. — Посмотрим, как всё это сыграет. Она прикрыла глаза, откинулась в кресле и долго не двигалась. Свет от камина тёплым пятном полз по ковру, и в этой тишине, в этой глухой, насыщенной тишине её собственные мысли вдруг стали слышны слишком ясно. Не обрывки, не тревожные догадки, а полные, оформленные мысли, от которых становилось не по себе. Беллатрикс вдруг осознала, почти физически почувствовала, как щёлкнул замок внутри. Тот самый, который до этого был заперт, потому что так было правильно, удобно и безопасно. Потому что это кровь, которую ты презираешь, потому что возраст, потому что это грязнокровка Грейнджер. Но теперь — нет. Теперь у неё был аргумент. Даже не оправдание, а платформа. Магическая, историческая, древняя. Наследие Слизерина, пусть и выхолощенное, но живое. Латентное, как она сама выразилась. Это не просто позволение, а почти благословение. Даже в аристократическом сознании Беллатрикс это значило гораздо больше, чем она бы когда-либо признала вслух. Она могла. Она имела право. И теперь её тяга к Гермионе — странная, болезненная, навязчивая — больше не была унизительной. Не выглядела как слабость. Напротив. Она обретала форму. Смысл. Даже, пожалуй, власть. В этом был особенный, горький и очень точный вкус: престиж. Её потомство — если оно когда-нибудь будет — могло бы быть сильнее, чем всё, что она когда-либо могла бы породить с Рудольфусом. Мраксы и Блэки — магия, рассудок, контроль. Сила и холод в равной мере. Гермиона не просто была подходящей — она, возможно, была идеальной. Пусть и с искажённой линией крови, пусть не по возрасту, пусть с этой проклятой рыжей гриффиндоркой, что маячила в тени… но именно это и бесило больше всего. — Я надеюсь, ты не собираешься оправдывать своё желание документами о крови, — хмыкнула Вальбурга, глядя на неё почти скучающе. — Это даже для тебя как-то… мелко. Хотя, конечно, для чистокровной, которая двадцать лет назад казнила бы такую, как она, — это уже прогресс. — Ты хочешь сказать, я противоречу себе? — Я хочу сказать, ты на себя не похожа, — спокойно отозвалась Вальбурга. — И от этого бесишься. На неё, на себя и на меня. А ещё на то, что не можешь это выкинуть из головы. Беллатрикс приоткрыла один глаз, посмотрела на портрет и снова закрыла. Она уже не злилась. Усталость постепенно заполняла её изнутри. И вовсе не физическая, а та, которая приходит после слишком долгой внутренней войны. И хуже всего было то, что она не знала, когда и почему именно проиграла. — Если бы она осталась просто талантливой ученицей, — произнесла она наконец, — всё было бы проще. Умной, раздражающе правильной, но предсказуемой. А теперь она будто обрастает другими слоями. Глубже, темнее. Ты же видишь. — Я вижу, — подтвердила Вальбурга. — И это меня пугает больше, чем твоё поведение. Потому что я не уверена, что она знает, во что ввязывается, а вот ты — знаешь. Ты знала с самого начала. — Тогда я просто следила, — отмахнулась Беллатрикс, но голос был неуверенным. — Она шла против всех. Это было интересным вызовом. — А теперь? — А теперь это уже не вызов, а зацепка. Как будто она ключ или щель в стене. Или трещина в заклинании, через которую можно увидеть что-то большее. И я не понимаю, что именно. Вальбурга снова надолго замолчала, и в этой тишине Беллатрикс ощущала, как что-то внутри неё дрожит. Не страх, не стыд и даже не желание. Что-то другое. Что-то, что тянуло под рёбрами, как заноза. — Ты ревнуешь, — сказала тётка вдруг. — К этой рыжей. Ужасно до смешного. Зачем, интересно? — Потому что я вижу, как она смотрит на неё. И вижу, как уходит от меня. Даже в мыслях. Это… неприятно. — Потому что ты привыкла, что всё, к чему ты прикасаешься, становится твоим, — усмехнулась Вальбурга. — А она не стала. — Она просто боится. — Голос Беллатрикс стал чуть жёстче. — Боится того, что может случиться, что она не сможет контролировать и, что это не в её правилах. — А ты уверена, что это не ты боишься? Беллатрикс не ответила. Взгляд её оставался прикованным к пламени. Мысли плавились и остывали, как металл в тигеле. Гермиона была младше. Гораздо. Но в ней было что-то такое, чего не было во взрослом мире. Честность? Глупость? Отсутствие страха перед собой? Может быть. А может просто сила. Сила быть в чём-то лучше. И именно это раздражало. — Я думаю предложить ей возобновить индивидуальные тренировки, которые были в прошлом году, — тихо сказала Беллатрикс. — Ты хочешь, чтобы она согласилась? — Я хочу понять, что с ней происходит. Это важно, иначе всё начнёт расползаться со всех сторон. — Ну да. Конечно. Чисто научный интерес, — фыркнула Вальбурга. — Ты себя послушай. А потом посмотри в зеркало. Беллатрикс медленно встала, подошла к столу, выдвинула ящик и достала старый, чуть потёртый футляр. В нём лежал обоюдоострый кинжал — не боевой, но проклятый, с серебряным резным клинком и тёмно-зелёной рукоятью. — Если она действительно Мракс, — произнесла она, не глядя на Вальбургу, — это может изменить всё. Не просто моё отношение, а расстановку и равновесие сил. — Ты всё ещё думаешь в рамках войны, — покачала головой Вальбурга. — А это не война. Это ты и девчонка. А ещё всё то, что ты не хочешь признать. Беллатрикс ничего не сказала. Просто осталась стоять у стола, опираясь руками о край. Рукава чуть задрались, обнажив запястья. Там, где не было ни браслетов, ни украшений — только кожа, тени и слегка заметный кусок Чёрной метки. Комната снова наполнилась тишиной. И в этой тишине Беллатрикс почувствовала, как закрутилась тонкая нить, как будто где-то далеко что-то уже тронулось с места. Что-то, что нельзя будет остановить.