Пятая переменная

»…всё ещё не могу поверить, что в этой девчонке течёт кровь Мраксов. Проверила документы трижды, читала их при свече и при дневном свете — они не меняются, как бы ни хотелось списать всё на ошибку. В голове уже складывается план.

Род Блэков, по-настоящему, остался на мне одной: Андромеда отреклась, Нарцисса вышла замуж за Малфоя и носит чужую фамилию, у меня же кровь и имя целы. Если у Грейнджер есть, пусть загрязнённая, но настоящая ветка Мраксов, а она возьмёт мою фамилию, если я найду рабочий ритуал оплодотворения силой — союз двух древних линий даст ребёнка, который продолжит Блэков, и ни один чистокровный сноб не посмеет сказать, что род прервался.

Да, ритуалы болезненны, многие погибали, но я никому не позволю сказать, что Беллатрикс Блэк бросила свою кровь на произвол судьбы. Пока война толкает нас всех к бездне, у меня появляется новая ось: сохранить лицо перед победителями, сберечь Грейнджер любой ценой и не позволить себе ни единого шага в сторону, который может всё разрушить».

— Из личных записей Беллатрикс Блэк

Гермиона проснулась внезапно, резко вырванная из сладкого сна тем, что на её кровать неожиданно с громким смехом приземлилась Джинни. Она тут же начала покрывать Гермиону бесчисленными поцелуями, звонко хохоча и выкрикивая: — С Днём Рождения! Просыпайся, соня, тебе уже семнадцать, ты совершеннолетняя, взрослая волшебница, давай, открывай глаза, Гермиона! Гермиона сонно замычала что-то вроде «отстань, я сплю», хотя её губы уже растягивались в улыбке, а сердце отчаянно застучало быстрее. Она притворно заворчала, отвернувшись, но Джинни не сдавалась, ещё настойчивее осыпая её щеки и лоб поцелуями. Гермиона почувствовала, как в животе запорхали бабочки, и, не выдержав, захихикала, поворачиваясь обратно к своей рыжеволосой девушке. Она потянулась и обняла Джинни за плечи, притягивая к себе и мягко целуя её в губы. Джинни засмеялась снова, на секунду отстранилась, чтобы заглянуть Гермионе в глаза, и прошептала: — Семнадцать лет. Как ощущения, мисс взрослая волшебница? Гермиона фыркнула, вглядываясь в лицо Джинни, залитое утренним светом. Та выглядела невероятно мило с этими рассыпанными по лицу веснушками и рыжими волосами, которые спутались после сна и теперь живописно обрамляли её щеки. Гермиона задумчиво провела пальцами по этим волосам и тихо ответила: — Пока ощущения такие, что мне не дали нормально поспать, и я жутко хочу завтракать. И кофе. И потом ещё раз поспать. В этот момент со стороны соседних кроватей донеслось тихое покашливание и смущённое: — Эм… Гермиона, с Днём Рождения тебя, — произнесла Парвати, стараясь не смотреть прямо на них, словно ей было неловко, но она старалась улыбаться. — Да, с Днём Рождения, — подхватила Лаванда, чуть более уверенно, хотя её взгляд тоже несколько раз скользнул от Джинни к Гермионе и обратно. Гермиона слегка покраснела, быстро села на кровати, и, поправив съехавшую пижаму, благодарно улыбнулась девочкам: — Спасибо большое, девочки, это правда очень приятно, что вы вспомнили. — Ещё бы мы забыли, — улыбнулась Лаванда, — Джинни вчера полвечера говорила только про это. Её просто было не заткнуть, правда, Парвати? Парвати быстро кивнула и рассмеялась, кивая в сторону Джинни, которая смущённо потупила глаза и пожала плечами: — Ну, да, я хотела сделать тебе приятное. — Ты и сделала, — Гермиона наклонилась и снова быстро чмокнула Джинни в губы, заставив её щеки покрыться ещё более ярким румянцем. — Ладно, теперь я действительно готова вставать, иначе мы опоздаем на завтрак. Она потянулась и поднялась, направляясь к шкафу, чтобы взять школьную форму, а Джинни, сидя на её кровати, наблюдала за ней, покусывая губу и едва заметно улыбаясь. Гермиона мельком посмотрела в её сторону и почувствовала, как на душе стало легко и тепло. Ей стало всё равно, что кто-то может подумать, и тем более неважно, кто там мог их осуждать — рядом была Джинни, и это было единственным, что имело значение в это утро. Когда они собрались и спустились вниз в общую гостиную, Гарри и Рон уже ждали их у выхода, оба с немного напряжёнными выражениями лиц, но старающиеся выглядеть безразлично. Рон потёр шею и неловко улыбнулся: — С Днём Рождения, Гермиона, — произнёс он, протягивая ей коробку шоколадных конфет в форме котов, отчего Гермиона рассмеялась. — О, спасибо, Рон, это очень мило. Ты же знаешь, я обожаю таких котиков. — Да, я помню, — ответил Рон с чуть заметной грустью, отводя взгляд в сторону. Гарри же чуть более уверенно подошёл и вручил ей небольшую, аккуратно упакованную книгу, заметив с улыбкой: — Ты хотела эту, помнишь? Она про древние руны. Тебе должно понравиться. — Ого, Гарри, спасибо! Это именно то, что я хотела! — она с благодарностью улыбнулась ему, не замечая, как Гарри бросил быстрый взгляд на Джинни и отвернулся. Путь в Большой зал прошёл довольно тихо, хотя Джинни и старалась поддерживать лёгкий разговор, изредка цепляясь за руку Гермионы. Они быстро дошли до своего стола, где уже вовсю завтракали остальные ученики. Гермиона устроилась за столом, и Джинни моментально оказалась рядом, плечом к плечу, негромко шутя о чём-то своём и мягко поглаживая её руку. В этот момент профессор Слизнорт прошёл мимо, остановился и приветливо улыбнулся Гермионе, с искренним интересом в голосе произнося: — С Днём Рождения, мисс Грейнджер! Сегодня знаменательный день, да ещё и совершеннолетие! Приглашаю вас на особый ужин в моих покоях сегодня вечером, если вы не против. Пригласите ваших друзей, это будет весьма приятный вечер! Гермиона, застигнутая врасплох, быстро кивнула, улыбаясь в ответ и тихо произнося: — Большое спасибо, профессор, я обязательно приду. Слизнорт удовлетворённо улыбнулся, кивнул и удалился в сторону учительского стола, а Гермиона, чувствуя лёгкое тепло на душе и одновременно странное беспокойство, взглянула на Джинни и заметила, как та слегка напряглась, но быстро расслабилась, улыбнувшись в ответ: — Ну что ж, вечер явно обещает быть интересным, — хихикнула Джинни, игриво толкнув Гермиону плечом. — И, между прочим, не каждый день профессор Слизнорт лично приглашает на вечеринки в честь дня рождения. Гермиона рассмеялась, кивнув в ответ и подумав, что этот день действительно уже начался очень необычно, и внутри неё зрело какое-то странное, неясное предчувствие. — Но мы устроим тебе свою вечеринку, — заявила Джинни, отхлебнув тыквенного сока. — Закончим все уроки, выгоним всех из гостиной, утащим с кухни тортик, и перед Слизнортом устроим нормальный праздник. Без его устриц и разговоров о потенциальных карьерных выгодах. — Джинни, — Гермиона посмотрела на неё с лёгкой улыбкой. — Мы не можем просто проигнорировать приглашение. Это… было бы невежливо. — А если сказать, что ты заболела? — с наигранной серьёзностью спросила Джинни, повернувшись к ней боком и прищурившись. — Ну или что у тебя неожиданная амнезия. Я могу как-нибудь неосторожно стукнуть тебя по голове, совсем легонько. Ну, чтобы убедительнее. — Ты невыносима, — Гермиона хихикнула, качая головой. — Мы придём на этот ужин, а потом, если останутся силы, я с удовольствием посижу с вами. — С силами всё будет в порядке, — пообещала Джинни, подмигнув. — Я подговорила Фреда и Джорджа — они собираются прислать кое-что… повеселее тыквенного сока. Огневиски или, если повезёт, то их новое вино с пузырями, которое меняет вкус каждые десять минут. Я, конечно, не уверена, можно ли им доверять, но… для вечеринки — то, что нужно. — Ага, доверяй после этого Фреду и Джорджу, — пробормотал Рон, жуя поджаренный тост. — Они мне один раз подлили это «весёлое» вино на Рождество. Я потом полдня смеялся с лампой. — Хоть в чём-то со мной согласен, — фыркнула Джинни, глядя на брата. — С днём рождения, кстати, ещё раз, Миона, — добавил он, взглянув на неё с некоторым усилием. — Правда. Прости, если с подарком вышло глупо. — Не глупо, — мягко сказала Гермиона. — Очень мило. Спасибо тебе, Рон. И за шоколад, и за то, что ты просто есть. Он кивнул, отвёл глаза, и снова занялся тостом, как будто это была самая важная задача в его жизни. Гарри, до этого молча слушавший разговор, отставил кружку с соком, опёрся локтями о стол и посмотрел на Джинни: — А ты, кстати, что подарила? — Пока ничего, — с хитрой усмешкой сказала Джинни, сцепив руки на груди. — Это сюрприз. Я ещё не вручила его. — Это нечестно, — прищурилась Гермиона. — Гарри с книгой, Рон с шоколадом, а ты с обещаниями. — Ладно, ладно, не дуйся, — Джинни быстро порылась в сумке, стоявшей у неё под ногами, и достала плоскую коробочку, обтянутую мягкой зелёной тканью. — Вот. Только сначала обещай, что не будешь спрашивать, где я это достала. И что не подумаешь, что я псих. Гермиона взяла коробочку, её пальцы слегка подрагивали. Она осторожно открыла её, и внутри оказался кулон на тонкой цепочке, внутри которого что-то мерцало — капля сгустившегося, странно переливающегося света. Магия чувствовалась почти физически. Она струилась тонко, как дым, и пахла лавандой и чем-то прохладным. — Это… что это? — Это кусочек моих снов, — с неожиданной серьёзностью ответила Джинни. — Ну, не буквально, конечно. Я просто… нашла старое плетение из чар, которое позволяет закладывать в камень свои эмоции. Я каждый вечер в течение недели думала о тебе. Только о тебе. И теперь, если ты его наденешь, он будет слегка нагреваться, когда я думаю о тебе. Или скучаю. Или что-то такое. Я знаю, это дико сентиментально, но… — Это… прекрасно, — прошептала Гермиона. — Джинни, правда, я даже не знаю, что сказать. Это… очень трогательно. Спасибо тебе. Она, не раздумывая надела цепочку на шею, чувствуя, как от металла исходило лёгкое, почти незаметное тепло. Джинни наблюдала за ней с чуть дрожащей улыбкой, а Гарри отвёл взгляд в сторону, уставившись на тарелку, и сделал вид, что ест. Рон не произнёс ни слова, но крепче сжал вилку. Пока остальные поглощали яйца и жареные грибы, Гермиона вдруг поймала себя на том, что на секунду подумала о профессоре Блэк. Внезапно, совершенно без причины, как будто кто-то прошёл рядом, зацепил ткань её памяти и натянул незримую нить. Ничего конкретного, только ощущение чего-то холодного и притягательного. Она вздрогнула, но тут же отвлеклась, когда Джинни поцеловала её в висок и, чмокнув, пробормотала: — Пойдём потом к озеру? Хочу просто поваляться с тобой на траве и ничего не делать. Ни книг, ни домашних заданий. День рождения, как-никак. — Заманчиво, — усмехнулась Гермиона. — Но боюсь, профессор МакГонагалл с этим бы не согласилась. Я ещё должна сдать эссе по Трансфигурации к пятнице. — О Мерлин, ты невозможна, — простонала Джинни. — Не сегодня, Миона, пожалуйста. Сегодня ты не зубрила, сегодня ты именинница. Гермиона только рассмеялась, ощущая себя на мгновение счастливой и лёгкой, как в том возрасте, когда все дни кажутся длинными, а весь мир безопасным. Она ела медленно, поглаживая пальцем холодный бок кубка с соком и краем глаза наблюдая, как Джинни что-то оживлённо обсуждала с Гарри и Роном. Джинни держала её за коленку под столом, иногда невзначай проводила пальцами, будто бы просто лениво, без намерения, но это всё равно заставляло Гермиону слегка замирать. Контакт был тёплым, живым, напоминал о том, что происходит здесь и сейчас — утро в Большом зале, день её рождения, уютное чувство принадлежности. Всё казалось правильным. Почти. Она вгрызалась в тост с джемом, рассеянно слушая, как Гарри спорил с Роном насчёт новых тренировок по квиддичу, и чувствовала, как тепло Джинни под столом разливается по ноге. Потом внезапное ощущение, будто в затылок упёрся луч холода. Оно было тонким, как сквозняк, но ощутимым, до мурашек. Гермиона машинально обернулась через плечо. Профессор Блэк сидела за преподавательским столом, её подбородок опирался на переплетённые пальцы, а тёмные глаза были направлены прямо на неё — нет, не просто на неё, на них с Джинни. Взгляд был неподвижным, тяжёлым, почти нечеловечески спокойным. В нём не было ни гнева, ни одобрения, ни интереса, но что-то от этого безмолвного внимания сдавило грудь. Будто тень прошла сквозь солнечную комнату, ничего не разрушив, но оставив после себя глухой отзвук. Гермиона сглотнула, инстинктивно отпрянув от Джинни, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Джинни нахмурилась и посмотрела на неё вопросительно. Та только натянуто улыбнулась, качнув головой — ничего, всё в порядке, просто показалось. Но не показалось. Взгляд Блэк не отпускал. Он будто вытягивал что-то изнутри: влечение, которое Гермиона пыталась задавить месяцами, ощущения, которых не просила и не искала, и которые, несмотря на всё, не исчезали. Всё то, что никак не вписывалось в эти простые, чистые отношения с Джинни, в которых ей было хорошо, спокойно и по-настоящему легко. И всё же профессор была где-то рядом. И не просто рядом, она была в её снах, в её памяти, в этом ужасном притяжении, которое не поддавалось контролю. Угольно-чёрные глаза, ледяной аромат, ощущение чужой власти, которая, казалось, знала о ней больше, чем сама Гермиона. И сны — те, в которых Джинни менялась. Не сразу, постепенно. Сначала интонации, потом выражение глаз, потом запах духов… пока Гермиона не понимала, кто целует её, кто держит её бедро, кто шепчет ей на ухо. Она покраснела, как от пощёчины, от этого внезапного воспоминания и почувствовала себя отвратительно. Её взгляд скользнул по Джинни — рыжие, огненные волосы, веснушки, которые Гермиона любила разглядывать, когда та спала, и улыбка, такая искренняя, немного лукавая. Всё было здесь, рядом. И всё было не тем. Она снова уткнулась в тарелку, стараясь сосредоточиться на еде, но ощущение жжения между лопатками не проходило. Профессор Блэк всё ещё смотрела. А может, уже и нет. Гермиона не проверяла. Да и не хотела. — Всё в порядке? — тихо спросила Джинни, едва заметно сжав её колено. — Ты как будто… напряжена. — Просто задумалась, — соврала Гермиона, не поднимая глаз. — Сегодня немного суматошное утро. — Хочешь, уйдём? — Джинни чуть наклонилась, её голос стал ниже. — К библиотеке. Или к озеру. Мне всё равно куда, главное, чтобы ты перестала вот так грызть губу, а то потом будешь ходить с ободранной. Гермиона посмотрела на неё, выдавила короткую улыбку и на секунду позволила себе прижаться лбом к её виску, просто чтобы хоть как-то успокоиться. — Спасибо, — прошептала она. — Давай дождёмся уроков. Потом к озеру, как и хотела. Правда. Джинни кивнула, не настаивая. Она была такой — не из тех, кто будет лезть с расспросами. Просто останется рядом. Иногда этого было достаточно. Иногда нет. — Вы идёте? — раздался голос Гарри. Он уже стоял, накинув сумку через плечо, и с интересом поглядывал на них. Его взгляд задержался на кулоне, блеснувшем у Гермионы на шее, но он ничего не сказал. Только чуть опустил глаза и дёрнул уголком губ. — Пойдем, — бросила Джинни, вставая. — Пока эти двое у тебя не решили устроить дуэль из-за последнего стула в классе Трансфигурации. — Я бы выиграл, — буркнул Рон, но без особой злобы. Он встал с другой стороны и, не глядя на сестру, аккуратно подал Гермионе её сумку. — Держи. И не забудь про эссе по Зельям, там четыре пергамента. Я начал вчера, но… — …но потом уснул лицом в чернила, — закончила Гермиона, усмехнувшись. — Я помню. Спасибо. Они вышли из зала почти последними. Гермиона всё ещё чувствовала на себе взгляд, даже когда Блэк скрылась за их спинами. И весь путь к классу Трансфигурации прошёл в каком-то отдалённом, тяжёлом ощущении, как будто что-то было начато, но она не знала, когда это произошло. И почему это всё ещё не закончилось. Первый урок прошёл почти незаметно, хотя профессор МакГонагалл, как назло, дала упражнение, требовавшее точного сосредоточения: превратить хрустальную рюмку в серебряную чашу с гравировкой по ободу. Гермиона обычно справлялась с подобными задачами быстрее всех, но сегодня замечала, что палочка дрожит на долю секунды дольше, чем должна, и резьба выходит чуть расплывчатой. Рядом Рон тихо шипел от досады: у его чаши всё время оставался стеклянный кант. Гарри, наоборот, молчал, упорно водя кончиком палочки вдоль ножки рюмки и изредка кидал взгляды на дверь, будто ожидал, что Джинни войдёт в класс среди урока. Гермиона понимала, почему: их расписания сегодня пересекались только на обеде, и Гарри, сам того не желая, нервничал не меньше её. Когда МакГонагалл наконец объявила, что результат Гермионы «удовлетворителен, но можно и лучше», она едва не уронила палочку — во рту пересохло, а под рёбрами будто прострелило. Стыдно: и за размытую гравировку, и за то, что мысли далеки от предмета, который она всегда любила. Рон в коридоре попытался высказать сочувствие: — МакГонагалл сегодня придиралась, правда? У меня рука после её замечаний как кочерга. — Ей виднее, — ответила Гермиона тише, чем собиралась. До теплиц, в которых проходила Травология, осталось совсем немного. Свежий сентябрьский воздух приятно обдувал со всех сторон, и Гермиона с облегчением ощутила запах свежей земли и пряной зелени. Невилл, заметив её, радостно помахал подносом с горсткой семян, но она сумела лишь улыбнуться и пошла к своему рабочему месту. Тепла от земли оказалось мало: каждую минуту в голове вспыхивали обрывки утреннего взгляда Блэк, словно это не профессор смотрела на неё, а пантера отслеживала движение в траве. — Грейнджер, — окликнула мадам Стебль, — поливайте осторожно, они привередливы к температуре воды. Гермиона кивнула, и струя из лейки легла слишком близко к корням. Растение обиженно шипело, пока она не поправила угол наклона. «Сосредоточься», — приказала она себе. Но, стоило закрыть глаза, чтобы посчитать до трёх, как на внутренней стороне глаза вспыхивало: чёрные завитки волос, острые брови и запах пряного ветивера. После Травологии последовал короткий перерыв и обед: она шла к Большому залу вместе с Роном и Гарри, но почти не слышала их препирательства про матч с Пуффендуем. В голове шёл собственный диалог, мучительно нелогичный. «Я с Джинни, это просто реакция… Нет, это больше. Но зачем ей я? Она взрослая, она профессор… Да и я вообще-то уже почти взрослая». За столом Гриффиндора на её тарелке мгновенно оказались любимое мясо в горчичном соусе и кучка картофельного пюре — Гарри подал, не заметив, что она задумалась. Джинни сидела чуть дальше со своими однокурсниками. Когда их взгляды пересеклись, та улыбнулась так открыто, что у Гермионы чуть кольнуло в груди. Она хотела было махнуть Джинни рукой, но тут же поймала себя на том, что ищет глазами тёмную фигуру у преподавательского помоста. Блэк не пришла на обед. После обеда всё оказалось ещё сложнее: урок Защиты от Тёмных Искусств. Дверь класса открылась, и Беллатрикс Блэк ступила внутрь медленно, почти беззвучно, но в каждом её движении чувствовалась выверенная сила. Проходя между партами, бесшумно касалась пальцами спинок стульев, будто отмечала присутствующих. Голос прозвучал низко, но без лишней драматичности: — Сегодня практикум. Отработка безмолвных обезоруживающих и блокирующих чар. Пары по списку, чтобы обойтись без излишне дружеских поблажек. Гермионе выпал Тео. Она уважала его аккуратную технику, но терпеть не могла снисходительную ухмылку. Впрочем, сегодня не до антипатий. Встав напротив Нотта, Гермиона почувствовала, что профессор стоит за её спиной, словно тень. Сначала она решила, что это воображение, но потом уловила аромат — кардамон, мускус и специи. Сердце поднялось к горлу. — Палочка на уровень плеча, Грейнджер, — тихо подсказала Блэк, не громче шороха. — Вдох и выдох вместе с импульсом. Гермиона сделала, как велели. Экспеллиармус сорвался безмолвно, красный луч был почти идеален, Тео едва успел блокировать. — Ещё, — прошептал голос сбоку где-то рядом с ухом. Второй раз вышел сильнее: палочка Нотта вздрогнула и описала дугу в воздухе. Пока он подбирал её, Гермиона ощущала пульс в запястье, будто туда кто-то вложил раскалённую монету. Она не осмеливалась обернуться. В течение часа Беллатрикс проходила мимо всех групп, но рядом с Гермионой задерживалась дольше всех, то прикасаясь пальцами к локтю, чтобы поправить положение руки, то замирая позади, будто наслаждалась тем, как напрягаются её плечи. Ни одного резкого слова, ни укора — только ощущение присутствия, и от этого стало хуже: тело само пыталось распрямиться, чтобы оправдать ожидание. Когда прозвенел колокол, Гермиона поняла, что вспотела, хотя в классе было прохладно. Ученики стали собирать вещи, Нотт коротко процедил: — Неплохо, Грейнджер, — и, не дожидаясь ответа, ушёл к двери. Гарри махнул рукой мол ждёт снаружи, но Гермиона задержалась: надо было вернуть книги на кафедру. Поднялась к столу, уложила томы заклинаний в стопку, подняла голову и столкнулась взглядом с самим профессором. В упор. — С Днём Рождения, — произнесла Блэк так тихо, что показалось, будто звук родился прямо в груди. — Семнадцать — это возраст, когда магия перестаёт ограничиваться палочкой. Будьте внимательны, Грейнджер. Она произнесла это без улыбки, без намёка, но в зрачках мелькнул отсвет, от которого у Гермионы закружилась голова. Её пальцы сжали корешок книги до побелевших костяшек. — Я… благодарю, профессор, — выдавила она. — Не благодарите, — Блэк едва заметно качнула головой. — Достаточно помнить. Вечером увидимся у Слизнорта. И ушла к своему столу, не оборачиваясь. Гермиона медленно выдохнула, будто из лёгких вышел не воздух, а густой дым. Она поспешила к выходу: Гарри и Рон уже ждали у перил. — Ты чего так долго? — заметил Рон, оглядывая её встревоженно. — Всё нормально? — Да, — кивнула Гермиона, но голос прозвучал хрипловато. — Просто отнесла книги. — Она тебя грузит? — спросил Гарри, сдвинув очки. — Блэк. Что она вообще говорила? — Ничего особенного, — соврала Гермиона и поспешила вперёд. Ей хотелось побыстрее выйти из коридора, чтобы не пахло ветивером. До вечера оставался урок под руководством Флитвика. Тот, как обычно, был бодр и требовал точных движений. Гермиона старалась, но мысли упорно возвращались к утреннему кулону: несколько раз ей казалось, что камень на груди теплеет. Она ловила себя на том, что подсознательно ищет рыжую макушку за окнами зала. Когда урок закончился, в коридоре поджидала Джинни с растрёпанной челкой, взахлёб рассказывавшая, как ее однокурснику захотелось проверить собственное Оглушающее на себе же, и профессор Блэк приводила его в чувство нашатырём. Гермиона смеялась вместе со всеми, но половину слов пропускала мимо ушей. Кулон под мантией грел кожу, будто напоминал: Джинни рядом, всё хорошо. Но аромат кардамона в памяти не выветривался. До ужина они не увиделись: Гермионе нужно было к библиотеке за книгами по рунам. Ей хотелось тишины, хотя бы на час. В читальном зале было пусто, только мадам Пинс скрипуче перелистывала каталожные карточки. Старинный фолиант пах старым пергаментом, и это немного успокаивало. Она читала о переходных знаках, а сама думала: «Если бы можно было выбрать одно чувство, оставить только его, какое бы осталось? Любопытство? Желание? Страх?» На ужин Гермиона пришла вовремя, стараясь держаться прямо. Слизнорт прошёл мимо, хлопнул её по плечу своей тяжёлой ладонью и многозначительно произнёс: — Не опаздывайте, моя дорогая. У меня приготовлена редкая дынная настойка, и торт с марципаном специально для вас. Гермиона вежливо пообещала явиться ровно к семи и вернулась к друзьям. Джинни посадила её между собой и Гарри, порылась в сумке, извлекла маленький свёрток в тёмно-синим бархате и подала с видом заговорщицы: — Рано или поздно этот день настанет. Открой сейчас, пока Рон не видит. Правда, Рон видел — из-под локтя, — но сделал вид, что следит за жареной курицей. Гарри заинтересованно приподнял бровь. Гермиона развернула ткань и нашла внутри маленький резной гребень из тёмного дерева с вкладкой бирюзы. На ручке тонко выведено: «Г». — Нашла в лавке «Сломанный жезл» в Косом переулке, — шепнула Джинни. — Его хозяин сказал, что бирюза для защиты от дурных снов. Мне показалось, это может пригодиться. Гермиона почувствовала укол благодарности вперемешку с тоской. «От каких именно снов?» — подумала она. Но сказала: — Это прекрасно. Я… спасибо. Она накрыла ладонь Джинни своей и крепко сжала, стараясь, чтобы та почувствовала: все беспокойные мысли не уносят её оттуда, где они сидят сейчас. Джинни, чувствуя, что что-то не договаривается, но не желая вытаскивать силой, улыбнулась и повернулась к Гарри, вовлекая его в обсуждение турнирной таблицы. Рон неожиданно наклонился к Гермионе. — Слушай, — пробормотал он, — если тебе станет… ну, тяжело, ты… говори, ладно? Она посмотрела на него: упрямая чёлка, синяк на пальце от пера, слишком честные голубые глаза. Он не произнёс ни слова лишнего. И Гермиона кивнула, глядя ему прямо в лицо. — Хорошо. Видимо, этого было достаточно: Рон выпрямился и деловито налил себе подливки. К семи часам они с Гарри пошли к гостиной Слизнорта. Рон сослался на домашнюю работу, а Джинни на занятия по Уходу за Магическими Существами у Хагрида, хотя Гермиона подозревала, что та просто не желала выпивать под взглядом старого профессора. Слизнорт, как всегда, устроил вечер с размахом: тяжёлые бархатные портьеры, столик с резным самоваром, причудливые кресла, ароматы фруктовых вин и тёплый пар от серебристого котелка, где кипело какое-то сладкое пойло. На стенах в янтарных рамках сияли фотографии бывших учеников: как будто сам воздух щеголял славой. — Мисс Грейнджер! — воскликнул Слизнорт, поспешив к ней, словно к личности государственно важной. — Наша именинница! Садитесь вот сюда, поближе к тортам. Мистер Поттер, конечно, рядом. Гермиона уселась на край дивана. За столиком уже маячила Падма, мелькнул профиль Забини с обезоруживающе красивой белозубой улыбкой. Разговоры плавились в сладковатом мареве: Слизнорт, как всегда, пытался выведать у всех «будущие амбиции», обещал знакомства через своих старых учеников и смеялся своим грудным смешком. Гермиона отвечала на автомате, слыша собственный голос, будто издалека. Иногда бросала взгляд на двери: Блэк не пришла. И вовсе не должна была, но ожидание всё равно сидело под кожей. Когда волшебная настойка достигла нужной температуры и в чашке засверкали янтарные искры, Слизнорт поднял бокал: — За мисс Грейнджер, самую талантливую молодую ведьму вашего поколения. Пусть этой настойке позавидует даже нектар гномов! Смех, аплодисменты, а Гермиона покраснела до корней волос. Гарри подмигнул ей, отпил и немедленно закашлялся: напиток жёг язык. — Не привыкли к хорошему алкоголю, Поттер, — уел его Слизнорт с улыбкой. Когда торт подали со взрывными свечами, каждая шипела маленьким фейерверком, изображая цифру «17», Гермиона поймала себя на том, что вновь смеётся по-настоящему. После десерта Слизнорт развалился в кресле, вынул маленькую шкатулку с кристальными рюмками и объявил, что сейчас раскроет секрет идеального грушевого бренди. В этот момент дверь приоткрылась почти бесшумно. Беллатрикс вошла, будто тень омрачила комнату и тут же отступила. Платье цвета самой тёмной ночи, длинные перчатки, взгляд — острый, как наконечник стрелы. В зале стихла половина голосов, но потом Слизнорт нашёлся: — О, профессор Блэк! Какая честь! Вы решили присоединиться? — Лишь на минуту, — отозвалась она спокойно. — Я должна была кое-что передать. С этими словами она подошла к столу, извлекла из складок пальто тонкий футляр и поставила перед Слизнортом. Тот приоткрыл крышку: внутри лежали миниатюрные фиалы с тёмно-красной жидкостью. — Рекордно выдержанный смородиновый ром, — пояснила Блэк. — Думаю, ваши гости оценят. Слизнорт был в восторге, но Гермиона почти не слышала слов. Беллатрикс, передав футляр, повернулась к ней. Взгляд скользнул по кулону, задержался на вырезе мантии, из-за чего повисла короткая, едва уловимая пауза. — Грейнджер, — произнесла она чуть тише, чем в классе. — Хорошего праздника. И… — она приподняла бровь, — постарайтесь не увлекаться алкоголем Слизнорта. Он сильнее, чем кажется. Улыбки не было, только лёгкий изгиб губ, от которого спасти не могло ни вино, ни свечи, ни чужие разговоры. Гермиона кивнула, чувствуя, что щеки обжигает румянец. — Да, профессор. Благодарю. Беллатрикс скользнула взглядом к Гарри, будто оценила его состояние одним мигом, и вновь обернулась к Слизнорту. — Я заберу пару фиалов позже, если не возражаете. До свидания. И вышла, оставив за собой лёгкий шлейф аромата. Комната вновь наполнилась светом и разговорами, но внутри Гермионы что-то дрогнуло и осталось вибрировать, как струна. Слизнорт тут же передал фиалы с ромом, поднял за Блэк, но Гермиона вместо глотка только пригубила: то, что обычно согревало, теперь казалось ненужным. Едва пробило девять, она нашла повод уйти: сослалась на эссе по рунам и на то, что завтра рано на уроки. Слизнорт ее отпустил, а Гарри проводил до коридора. — Всё в порядке? — спросил он, глядя пристально. — Просто устала, — сказала Гермиона. — День был длинным. Гарри хотел что-то добавить, но сзади их настиг смех Трейси Дэвис и Забини, и он только кивнул, отпуская. В гостиной Гриффиндора горел камин, несколько второкурсников играли в шахматы. Джинни сидела в дальнем кресле, читала «Тайны тактических трансфигураций» и тут же вскочила, заметив Гермиону. — Ну как там? — спросила она, отпустив книгу на столик. — Слизнорт перекормил? — Почти, — выдохнула Гермиона и, не думая, обняла Джинни за талию, прижавшись лбом к её плечу. Рыжие волосы пахли дымом камина и яблочным шампунем. — Эй, — тихо сказала Джинни, проводя ладонью по спине. — Всё хорошо. Я здесь. Гермиона кивнула, но в сердце поднималась волна вины и чего-то беспокойного. Она подняла голову, посмотрела в веснушчатое лицо и попыталась улыбнуться. — Пойдём к озеру? Пока совсем не поздно. Я обещала, — предложила она. — Конечно, — мягко согласилась Джинни. — Только плащ накинь, холодно. Они выбрались из башни, спустились по тёмным коридорам, вышли на лужайку. Луна висела над Чёрным озером, трава холодила ступни через подошву. Джинни присела первой, потянула Гермиону за руку. — Загадай желание, — сказала она ни с того ни с сего. — Зачем? — Так делают в Дни Рождения. Я хочу, чтобы оно сбылось. Гермиона закрыла глаза. Что загадать? Чтобы всё упростилось? Чтобы чёрные глаза отпустили? Чтобы не пришлось выбирать? Она не знала. И потому тихо произнесла: — Пусть мы будем счастливы. Все четверо. Джинни глубоко вздохнула и кивнула. — Тогда ладно, — сказала она и, смутившись, добавила: — Иногда кажется, что всё слишком сложно, да? Вот сейчас спокойно, а завтра мы опять будем спасать мир или сдавать эссе. Но я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. — У нас, — поправила Гермиона и прижалась к её плечу. Они сидели в тишине, слушая плеск воды. Кулон на груди чуть нагрелся — Джинни, вероятно, думала о ней. Гермиона прикусила губу и попыталась отпустить всё лишнее: холодные взгляды, дурные сны и аромат ветивера. Совсем скоро температура резко упала, и холодный ветер с озера гнал по берегу жухлые листья. Гермиона с Джинни решили вернуться в замок, чтобы не заболеть. Пока они поднимались, трава под ногами уже скрипела от инея. Вернувшись в гостиную, они немного обсушились у камина и разошлись: Джинни побрела в спальню — у пятикурсников наутро ожидалась проверочная работа, — а Гермиона нацепила на мантию значок старосты и вышла на патрулирование. Коридоры дышали полумраком: факелы горели через один, и отражения на панелях казались то ли тенями, то ли призраками. Гермиона шла привычным маршрутом, проверяя пустующие классы, выловив парочку третьекурсников, решивших спрятаться за гобеленом с целью поцеловаться, — лишила их пары баллов и отпустила, — но в целом всё было спокойно. Когда до конца патруля оставалось не больше четверти часа, её окликнул низкий голос: — Мисс Грейнджер. Она обернулась так резко, что мантия сотворила полукруг, и увидела Беллатрикс Блэк, опершуюся плечом о колонну. Свет факела скользил по коже её перчаток, цеплялся за тяжёлый металлический узор на брошке, удерживающей высокий ворот. — Профессор? Что-то случилось? — Гермиона выпрямилась, неуверенно переступая с ноги на ногу. — Случиться может многое, но не в ближайшие десять минут, — отозвалась Беллатрикс. — Вы уже почти закончили обход, верно? Пойдёмте. Она не спросила, а именно предложила, и в этом «пойдёмте» слышался оттенок приказа. Гермиона замешкалась, ведь по уставу она должна была доложить о завершении патруля Филчу, но отговорка «профессор пригласила» тоже являлась допустимой. — Куда? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В мои покои, — ответила Беллатрикс. — Я не вручила вам подарок. Неужели правда думали, что обойдётся без него? Сердце тут же ухнуло куда-то ниже солнечного сплетения. Гермиона сглотнула и кивнула, словно дала незримую клятву. Блэк развернулась и заскользила вдоль стены: Гермиона поспешила следом, чувствуя, как в висках гудит кровь. Дверь в личные покои Беллатрикс открылась сама собой от прикосновения её ладони, и Гермиона снова попала в пространство, напоминавшее алтарь затерянного свода — готические окна прятали ночь, пламя камина отбрасывало колеблющиеся отблески на дубовые панели, воздух пах дорогим воском, сухим дымом и теми самыми пряными духами, от которых у неё подгибались колени. Беллатрикс не думала включать яркий свет, достаточно было пары свечей в канделябрах да золотого пламени камина. Она направилась к комоду с длинными бутылями, вынула два низких бокала из матового стекла, наливала, даже не взглянув на гостью, из-за чего этот жест казался отрепетированным. — Это огненное виски с апельсином и чили, — негромко сказала она, протягивая первый бокал Гермионе. — Я помню, тебе показалось, что напиток отвратителен. Давай проверим, не изменился ли вкус. — П-профессор… — Гермиона плотнее обхватила стакан ладонями. От тепла стекло нагрелось почти сразу же. — Мы ведь… в школе, да и профессор Слизнорт… уже поил нас… — Грейнджер, тебе семнадцать, в магическом мире это полное совершеннолетие, — прервала Беллатрикс негромко и мягко. — Да и совет преподавателей не придёт проверять, уверяю. Она сделала неторопливый глоток, не отрывая взгляда. Гермиона подняла стакан, вдохнула пряный аромат, чувствуя, как уши заливает жар, и пригубила. Язык мгновенно обожгло, носоглотку замкнуло остро-апельсиновым дымком, глаза защипало. — Всё ещё гадость, — выдохнула она и закашлялась. Беллатрикс одобрительно кивнула, дёрнув уголком губы, улыбка или издёвка, не разобрать. — Вкус складывается из контраста. Острота нужна, чтобы оценить сладкое послевкусие. Как день и ночь: в сумерках глаза видят острее. Расскажи, как прошёл день? Гермиона опустила взгляд на мерцание жидкости, раздумывала, с чего начать, и неожиданно почувствовала, что её слушают действительно внимательно, без тени снисхождения. — Хорошо, — произнесла она, медленно вращая бокал. — Джинни устроила утреннее шоу в спальне, родители прислали письмо и коробку мармелада, миссис Уизли связала новые перчатки, близнецы прислали баночку… чего-то опасного, я пока не открывала, боюсь. Слизнорт провёл пир на весь свет. А вы… — она замялась, — вы подарили Слизнорту ром. — Это жест вежливости, — ровно сказала Беллатрикс. — Но не твой подарок. Она сняла перчатки, положила их на край каминной решётки. Голые руки были бледнее мела, а пальцы длиннее, чем казались в учебном классе. Гермиона непроизвольно отметила, как тонкие синеватые жилки проявляются под полупрозрачной кожей запястья. — Я видела, что ты заметила, как я смотрю, — вдруг произнесла Беллатрикс. Гермиона чуть не выронила стакан. — На меня? — И на Уизли, — уточнила Беллатрикс. — Ты смутилась, когда заметила мой взгляд. У Гермионы дрогнули губы. — Я… мне неловко. Вы — профессор, я… Беллатрикс сделала шаг, затем ещё: высота каблуков и манера движений заставляли её казаться частью темноты. Приблизившись вплотную, она поставила свой бокал на столик. — Неловко ли тебе будет, если я спрошу, что именно происходит у тебя с твоей девушкой? — тихо уточнила она. Жар ударил в лицо. — Это… личное, — выдавила Гермиона. — Я уже говорила… мы… вместе, профессор. — Вместе? Интересная формулировка. И всё же ты продолжаешь смотреть на меня. — Беллатрикс медленно подняла руку, коснулась непослушной пряди у виска Гермионы, заправила её за ухо. — Зачем, Грейнджер? Кончики пальцев едва мазнули по коже. Гермиона не смогла ответить. Горло пересохло, а язык прилип к нёбу. Беллатрикс наклонила голову чуть вбок, разглядывая её, как редкий экспонат. Тени от свечей гуляли по щекам, делая скулы ещё резче, а глаза невероятно глубокими. — Расскажу тебе тайну, — прошептала она, и тёплое дыхание обожгло кожу под ухом. — Я на тебя смотрю, потому что ты красивая. Потому что ты смотришь так, будто никто тебе не указ. Потому что ты бросаешь вызов моим правилам. Гермиона задохнулась. Сложилось ощущение, будто она нырнула под воду и не могла выплыть, а чтобы не паниковать пыталась досчитать до десяти. — А на вас с Уизли смотрю, потому что это… — Беллатрикс сделала паузу, подбирая слова, — подростковое представление об искренности. Оно, конечное, милое, но до жути раздражает. — Раздражает? — сорвалось шёпотом у Гермионы. — Да, — выдохнула Беллатрикс, и в голосе вдруг проявилась угрожающая нежность. — Потому что только я хочу видеть твои эмоции, а не делить их с ребёнком, который понятия не имеет, кого держит в руках. Гермиона ахнула — не от смысла, а от того, что Беллатрикс в этот момент зарылась пальцами в её кудри, крепко сжала прядь у корней и потянула к себе. Шаг и губы столкнулись, не мягко, а почти грубо. Пахло виски, дымом и чем-то пряным, язык Беллатрикс скользнул по нижней губе так резко, что слёзы выступили в уголках глаз от неожиданной волны. Тело само откликнулось: Гермиона, вздрагивая, потянулась ближе, будто магнитом. Пальцы, до того дрожавшие на бокале, выпустили стекло и воткнулись в полупрозрачную ткань на плече преподавательницы. Губы Беллатрикс кусали, пробовали, затем замерли, дав возможность ответить. Гермиона слегка прикусила чужую верхнюю губу, ощутила, как та улыбнулась уголками рта, — короткая похвала без слов. Сердце колотилось так, что казалось грудная клетка треснет. Горячая волна разлилась от живота до колен, пальцы обмякли. Беллатрикс отстранилась ровно на дюйм — достаточно, чтобы дыхание смешивалось, и прошептала прямо в губы: — Вкус все ещё отвратителен? — Нет, — хрипло выдохнула Гермиона. — Теперь… другой. Беллатрикс тихо рассмеялась, лёгким движением провела по щеке большим пальцем, словно стирая с кожи тень сомнения. — Подарки не всегда бывают удобными, Грейнджер. Но этот останется с тобой дольше, чем резной гребень. Она высвободила пальцы из волос, отступила на полшага, забрала свой бокал, сделала второй глоток. Гермиона стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожат колени. — Это… всё? — выговорила она наконец, и голос сорвался вверх, как у первокурсницы. — Конечно, нет. Но это грань, за которую я не перешагну без твоего согласия, — ровно сказала Беллатрикс. — Ты совершеннолетняя, но решение должно быть твоим. Я не буду рвать тебе жизнь, если ты сама решишь остаться с мелкой Уизли. Гермиона закрыла глаза, пытаясь унять пульс. Образ Джинни всплыл таким ясным, что болело. — Я… не знаю. Всё слишком быстро. — Быстро? — Беллатрикс качнула бокалом, тесно улыбнулась. — Мы кружим друг вокруг друга два года. Если это быстро — что тогда медленно? — Это другое, — прошептала Гермиона. — Тогда было… не так. — А сейчас? Гермиона не ответила. Она почувствовала, что, если попробует объяснить словами, всё рассыплется. Молчание оказалось плотным, но не тяжёлым. Пламя камина шевелилось, роняя золотые искры на обивку кресла. Портрет в углу, к удивлению, Гермионы, хранил идеальную тишину — возможно, Беллатрикс заранее приглушила его голос. — Выпей ещё глоток, — негромко сказала Беллатрикс. — И садись. У меня есть для тебя настоящий подарок, не связанный с виски и поцелуями. Гермиона подчинилась: ей налили в новый бокал огневиски и она сразу же поднесла стекло к губам, сделала маленький глоток — жидкость обожгла, но уже без ярости. Она опустилась на край дивана, ладонью нащупала резной подлокотник. Беллатрикс вернулась к столу, извлекла из ящика узкую коробку из полированного чёрного дерева. Вернувшись, села на низкое кресло напротив так, что их колени разделял всего фут ковра. — Я храню это давно. Непрактичный предмет, но красивый. Подумала, что он подойдёт тебе больше, чем кому-либо. Щёлкнула скрытая застёжка, крышка распахнулась. Внутри, на бархатной подушке, лежала цепочка из тонкого серебра, а на ней — миниатюрный медальон-сфера. В нём смутно мерцал слабый лиловый свет, как будто внутри пряталась капля тумана. — Что это? — Пульсационная сфера, — объяснила Беллатрикс. — Старый артефакт: ощущает, когда владелец испытывает сильное интеллектуальное возбуждение — азарт открытия, прилив гениального решения. Тогда камень теплеет и пульсирует. Он не вмешивается в работу памяти, не высасывает силы, это просто зеркало твоего разума. Считай, дорогая Грейнджер, фетиш для отличницы. Гермиона осторожно взяла медальон. Он был лёгким, чуть холодным, с гладкой идеально отполированной поверхностью. — Он реагирует только на мозг, — усмехнулась Беллатрикс. — Не на сердечные волнения. Поэтому этот кулон греется, когда ты сама вспыхиваешь идеей. Распределяй температуру тела разумно. Гермиона невольно улыбнулась сквозь всё смущение: шутка вышла ехидной, но без яда. — Спасибо, — тихо сказала она и застегнула цепочку рядом с кулоном Джинни. Металл касался кожи ободком: один камень отдавал ровное тепло чувств, другой предвосхищал интеллектуальное пламя. — И ещё. — Беллатрикс потянулась к полке, достала тонкую книгу, обтянутую серо-синей кожей. — Записки по практической рунической интеграции шестого века. Рукопись. Возможно, пригодится для твоей работы о связи древних рун с современными чаромелодиями. У Гермионы перехватило дыхание. Она рассказывала об этом только однажды, во время одной из тренировок в прошлом году. — Вы… помните? — Я редко забываю важные вещи, — спокойно ответила Беллатрикс. — Даже если притворяюсь, что мне всё равно. Иди, Грейнджер. Поздно. Слова прозвучали почти мягко, но за ними отчётливо слышался приказ. Гермиона поднялась, криво улыбнулась, крепче прижав к груди книгу. — Спасибо за вечер. И… за всё. — Позаботься о себе, — кратко кивнула Беллатрикс. Гермиона повернулась к двери, однако рука на ручке застыла — она обернулась. — Профессор? — Да? — Насчёт… выбора. Я не могу обещать, что быстро разберусь. — Я умею ждать, — произнесла Беллатрикс, положив руку на спинку кресла. — Но не вечно. Гермиона кивнула и вышла, сердце билось так громко, что казалось, его эхо разносят стены. Коридор был холоднее, но щеки горели. Далёкий бой колокола возвестил полночь: её День закончился. За пазухой два кулона отдавали разное тепло, а руки дрожали. Когда Гермиона добралась до башни Гриффиндора, пароль «Черничный пирог» прозвучал сипло. В спальне Гермионы Джинни спала на её кровати лицом к стене, рыжие волосы разметались веером. Гермиона тихо разделась, спрятала книгу в сундук, легла рядом, но долго не могла закрыть глаза. На губах ещё держался жгучий привкус огневиски и перца. В голове вертелись слова: «Я умею ждать, но не вечно». Кулон Джинни согрелся первым, как только та, не просыпаясь, нащупала её ладонь. Спустя несколько минут отозвался второй — слабым, еле ощутимым импульсом, словно на границе между сном и явью родилась неуловимая идея. И Гермиона впервые за много недель заснула без кошмаров, будто оба огонька нашли способ сосуществовать — пока что тихо, почти безболезненно, но так, как будто вопрос уже задан, и ответ, каким бы сложным он ни был, непременно придёт.

***

На следующее утро Гермиона проснулась рано, когда в спальне было ещё совсем тихо. За окном стоял прозрачный рассвет, замок окутал осенний туман, вплетая серебристые нити в кроны Запретного леса. Гермиона какое-то время лежала неподвижно, уставившись в потолок и чувствуя тепло кулонов на груди, после чего осторожно села, стараясь не разбудить Джинни. Та спала крепко, откинувшись на спину, волосы разметались по подушке словно огненная лужица. Гермиона на мгновение прикрыла глаза, почувствовав укол совести. Она не могла смотреть на это спокойное, милое лицо и не думать о том, что произошло вчера, — о том, что сделала, о том, что было с профессором. От одной только мысли у неё сжималось сердце и становилось трудно дышать. Она чувствовала себя отвратительно и в то же время почему-то не могла выбросить из головы то, как чувствовались губы профессора Блэк, как твёрдо и властно та её целовала, как умело, как чётко она знала, что делать. Это сводило с ума и одновременно вызывало мучительный стыд. Гермиона тихо поднялась, стараясь не смотреть в сторону Джинни, и принялась собирать вещи. Весь день прошёл в какой-то мучительной прострации. На уроках она старалась держаться ровно, прилежно записывала каждое слово преподавателей, выполняла задания быстро и без ошибок, но каждый раз, как только закрывала глаза хоть на миг, перед ней возникал чёткий образ: профессор, её глаза, руки, губы, и это приводило к тому, что она чувствовала себя ещё хуже. Особенно острым это стало на уроке Защиты от Тёмных Искусств, где профессор Блэк, как назло, не сводила с неё своего спокойного, пристального взгляда, словно пытаясь без слов напомнить о том, что случилось прошлым вечером. Гермиона, чувствуя, как жар обжигает её изнутри, избегала смотреть в её сторону, сжимала пальцами край парты и молча ненавидела себя за то, что хочет снова ощутить прикосновение этих губ, этого запаха. Она вдруг подумала, что сейчас готова была бы отдать всё, что угодно, лишь бы суметь стереть из памяти тот поцелуй. И в то же время никогда в жизни она не чувствовала ничего подобного. Это была какая-то неправильная, мучительная одержимость. Джинни, конечно же, сразу почувствовала, что что-то не так. Когда на перерыве она подошла к Гермионе, мягко коснулась её руки и спросила: — Ты какая-то странная, что-то случилось? Гермиона чуть вздрогнула и быстро убрала руку, словно от её прикосновения она могла заразить Джинни своими мыслями. — Нет, всё нормально, просто не выспалась, — солгала она, стараясь улыбнуться как можно естественнее, но улыбка вышла натянутой и фальшивой. Джинни нахмурилась, внимательно посмотрела ей в глаза, словно пытаясь что-то прочитать в них, но промолчала и отошла в сторону, будто чувствуя, что давить сейчас бессмысленно. За обедом Гермиона почти ничего не ела, механически водила вилкой по тарелке и изредка ловила обеспокоенные взгляды Гарри и Рона, которые явно заметили её странное состояние. Особенно тревожным был взгляд Рона, который никак не мог привыкнуть к её отношениям с Джинни, а теперь, похоже, замечал, что между ними явно что-то не так. Гермиона чувствовала себя так, словно на ней была табличка с надписью «предательница», и ей хотелось немедленно сбежать от всех, спрятаться и никогда больше никого не видеть. После занятий она спряталась в библиотеке, надеясь хоть на какое-то время оказаться одной и разобраться в себе. Она уселась за дальним столиком среди стеллажей, достала пергамент, перо, чернила, но вместо того, чтобы писать эссе по трансфигурации, уставилась в пустоту, держась руками за виски, пытаясь успокоить боль и хаос в голове. Ей казалось, что всё происходящее — какой-то сон, абсурд, глупая ошибка. Она не могла поверить, что профессор Блэк, с её хищным, жёстким взглядом, с её ледяной безжалостностью, могла быть такой нежной и горячей одновременно. Гермиона мучительно пыталась понять, что её больше пугает: собственные чувства к профессору или ужасная вина перед Джинни. К вечеру её нашла Джинни, подошла тихо, присела напротив, долго смотрела на неё, прежде чем спросить: — Что с тобой происходит, Миона? Ты избегаешь меня. Что-то не так? Гермиона почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она не могла смотреть Джинни в глаза, не могла признаться, даже представить себе, чтобы рассказать о том, что случилось с Блэк. — Просто устала. Очень много заданий, — прошептала она и снова отвела глаза, уставившись на собственные руки. Джинни тихо вздохнула, потом заметила кулон на шее Гермионы рядом со своим подарком и нахмурилась: — Что это за подвеска? Откуда она? Гермиона быстро спрятала кулон под рубашку и смущённо покачала головой: — Просто… ещё один подарок. От родителей. Джинни явно не поверила ей, но не стала ничего говорить, только тихо сказала: — Я не буду лезть, если не хочешь говорить. Просто знай, что я здесь. Всегда. И что бы ни происходило, я рядом. После этих слов Гермионе стало ещё больнее, и она едва удержалась, чтобы не расплакаться прямо здесь, в библиотеке. Она ненавидела себя за то, что причиняла боль Джинни, за то, что лгала ей, но сказать правду она тоже не могла. Эта ночь была ещё мучительнее предыдущей. Во сне Гермиона снова и снова видела профессора, её руки, губы, этот взгляд, ощущала её запах и тепло. Утром она проснулась с мокрыми от слёз щеками и ещё более тяжёлым чувством вины. На уроках Блэк снова пристально следила за ней взглядом, который был ещё острее, ещё пронзительнее, будто она знала обо всех её метаниях и мучениях и наслаждалась ими. Гермиона чувствовала себя беззащитной и пойманной, ей казалось, что все вокруг видят её мысли насквозь, и она больше не могла этого выносить. Она решила, что не подойдёт к Беллатрикс больше никогда, и в то же время знала, что это решение почти невозможно выполнить. Когда после обеда Джинни снова попыталась заговорить с ней, Гермиона быстро сказала, что ей нужно срочно в библиотеку за книгой, и почти сбежала. Ей было плохо от того, что она так поступает, но быть рядом с Джинни сейчас было невыносимо. Она снова спряталась среди стеллажей, прижавшись лбом к холодной поверхности стола и закрыв глаза, пытаясь справиться с приступом отчаяния. Гермиона сидела неподвижно, когда услышала тихий голос рядом: — Тебе плохо? Она вздрогнула и подняла голову. Перед ней стоял Гарри, смотрел спокойно, внимательно и без осуждения. Гермиона закусила губу, стараясь подавить слёзы, и с трудом сказала: — Просто… слишком много всего. — Я заметил. И Джинни заметила. И Рон, — мягко ответил Гарри. — Если хочешь поговорить, я здесь. Она хотела бы рассказать ему всё, но не могла. Не сейчас. Может быть, никогда. — Спасибо, Гарри. Я… пока сама не понимаю, что происходит. Дай мне немного времени. Он молча кивнул и осторожно положил руку на её плечо, потом ушёл, оставив её снова наедине с болью, страхом и мыслями о Беллатрикс. Гермиона опустила голову обратно на стол и тихо заплакала, не зная, как выбраться из этой ловушки, в которую сама же себя загнала. Она просидела так ещё несколько минут, сжимая пальцами волосы так, что у неё затрещали суставы, пытаясь справиться с внутренней бурей, которая угрожала вот-вот разорвать её на части. Слёзы уже высохли, сменившись раздражением, разлившимся по телу вязкой и тяжёлой волной. Она стиснула зубы, тихо проклиная всё на свете и больше всего себя, за то, что позволила каким-то глупым чувствам захватить себя настолько, что теперь почти не могла дышать без боли. Она не понимала, как дошла до этого. Гермиона всегда гордилась своим разумом и выдержкой, а теперь всё это рассыпалось в прах из-за одного поцелуя, из-за одной женщины, которая знала, что делает, и явно умела ждать. Гермиона раздражённо смахнула остатки слёз с лица, резко поднялась из-за стола, торопливо сунула пергаменты и книги в сумку и, не глядя ни на кого, вышла из библиотеки. Её шаги эхом разносились по пустынному коридору, а мысли путались, создавая хаотичное и мучительное напряжение в голове. Она знала, что сейчас нет уроков в классе Защиты, а профессор Блэк наверняка находится где-то в другом месте — скорее всего, у себя в покоях или на каком-то совещании преподавателей. Гермиона решила, что пустой кабинет идеально подойдёт, чтобы выплеснуть накопившиеся эмоции — это была привычка, оставшаяся ещё с прошлого года, когда она тайком пробиралась туда, чтобы остаться наедине с собой и манекеном для тренировок. Гермиона решительно закрыла за собой дверь, отшвырнула сумку к дальней стене и, не задумываясь, скинула с плеч мантию, оставшись в рубашке и брюках. Закатав рукава почти до локтей, она вытащила тренировочный манекен, установила его посередине комнаты и стиснула в руке палочку, чувствуя, как агрессия начинает подниматься в ней медленно, словно волна, готовая вот-вот её накрыть. Сделав глубокий вдох, Гермиона резко выдохнула и начала шептать заклинания одно за другим, постепенно ускоряясь и тренируя невербальную магию. Манекен дрожал и вздрагивал, отражая удары невидимых сил. Она била с таким остервенением, словно перед ней стояли все её страхи, боль и стыд, которые за последние дни превратились в единое, безобразное пятно на душе. Гермиона не замечала, как постепенно её движения становились резче, как голос её превратился в едва слышный рык сквозь зубы, а палочка сжималась в ладони так, что суставы начинали ныть от боли. Она посылала одно заклинание за другим — оглушающие, обезоруживающие, защитные чары — отрабатывая каждый удар с хищным остервенением, не замечая, как волосы выбились из-под резинки и теперь спадали на лицо тяжёлыми, мокрыми прядями. Ей хотелось, чтобы вместе с этими ударами уходили и все её чувства, чтобы каждая вспышка магии выбила из её головы образ Блэк, стёрла бы с губ вкус того поцелуя и освободила от этого тягучего чувства вины перед Джинни. Ей хотелось думать, что это всего лишь тренировка, но на самом деле это была ярость, направленная на себя саму и на профессора, которая так просто, почти небрежно разрушила всю её жизнь. Гермиона била и била снова, не чувствуя, как пот застилает глаза, как дыхание становится прерывистым, а рубашка липнет к спине от влажности. Она едва замечала усталость, вместо этого её заполняло чувство какой-то дикой и неуправляемой ярости, требовавшей выхода. — Экспеллиармус! — яростно прошептала она, и манекен полетел назад, ударившись о стену с громким звуком. Она даже не обратила на это внимания, взмахнув палочкой снова и снова. Мысли путались, и она не могла остановиться, пока совершенно неожиданно не почувствовала, что находится не одна. Гермиона замерла, тяжело дыша, и резко обернулась. В тени у входа, почти невидимая на фоне тёмных панелей, стояла Беллатрикс. Её взгляд был пристальным, глубоким, и невозможно было понять, сколько времени она уже наблюдала за происходящим. Гермиона почувствовала, как её щёки вспыхнули от стыда и злости одновременно. Она молчала, не двигаясь, тяжело дышала и смотрела на профессора снизу вверх, чувствуя себя пойманной на месте преступления. — Вы давно здесь? — холодно спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно вышел дрожащим от напряжения. — Достаточно, чтобы увидеть, насколько тебе плохо, — тихо произнесла Беллатрикс, делая шаг из тени. Свет факелов коснулся её лица, выявив чёткие, острые линии скул и губ, которые сейчас были плотно сжаты. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки и не показать, насколько близка она была к тому, чтобы снова сорваться. — Что вам нужно, профессор? Я тренировалась, — резко сказала она, поднимая подбородок чуть выше и чувствуя, как капля пота медленно скатилась по виску. — Ты пытаешься убедить в этом меня или себя? — усмехнулась Беллатрикс, не двигаясь с места и не сводя с неё своего жёсткого взгляда. — Ты злишься, Грейнджер. Злишься на себя, на меня, на Уизли, с которой встречаешься. Ты злишься, потому что чувствуешь, что теряешь контроль. Но эта злость тебе не поможет. — Вы это специально, да? Вы сделали это нарочно! — внезапно сорвалась Гермиона, шагнув вперёд и гневно посмотрев на Беллатрикс. — Почему вы не могли просто оставить меня в покое? Беллатрикс медленно наклонила голову набок, разглядывая её со смесью любопытства и едва уловимого удовольствия от происходящего. Её голос был спокойным, почти ласковым, и это ещё больше разозлило Гермиону: — Я не делаю ничего случайно, Грейнджер. Я думала, ты уже поняла это. Всё, что случилось, — это то, чего ты хотела сама, хоть и боишься признать. — Вы ошибаетесь! — резко выкрикнула Гермиона, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы, и яростно смахнула их. — Я хотела нормальной жизни, хотела быть с Джинни, и вы это прекрасно знали! Беллатрикс медленно шагнула ближе, остановившись совсем рядом, так что Гермиона почувствовала аромат её духов и едва заметный жар её тела. Голос Беллатрикс прозвучал мягче, чем обычно, с оттенком чего-то неуловимого, почти нежного: — Если бы это было правдой, ты бы сейчас не стояла здесь и не кричала на меня. Ты бы давно ушла и даже не посмотрела бы в мою сторону. Но ты не уходишь. Ты продолжаешь приходить. Продолжаешь думать обо мне. И это сводит тебя с ума, потому что ты знаешь, что это именно то, чего ты хочешь. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Её тело дрожало от напряжения и близости профессора, а разум метался в мучительных сомнениях. Она смотрела в глаза Беллатрикс, и всё внутри неё разрывалось от противоречий. — Я не хочу этого, — еле слышно прошептала она, но сама не поверила собственным словам. Беллатрикс медленно подняла руку и аккуратно убрала влажную прядь волос с её лица, почти нежно коснувшись её щеки. Гермиона вздрогнула и почувствовала, как её решимость снова треснула. — Ты сама не знаешь, чего хочешь, Гермиона, — шёпотом сказала Беллатрикс, пристально смотря ей в глаза. — Но, когда поймёшь, я буду ждать. Беллатрикс медленно развернулась и вышла из кабинета, оставив Гермиону одну, совершенно потерянную и ещё более разбитую, чем до этого. Гермиона тяжело опустилась на пол, обхватив голову руками, чувствуя, что теперь она окончательно не знает, как дальше жить с этим хаосом внутри. Слова профессора остались в воздухе, как едкий дым после зелёного пламени, и чем дальше она уходила, тем больше Гермиону трясло. Она всё ещё сидела на холодном каменном полу, прижав ладони к вискам, пока в животе не заклокотало что-то дикое и необузданное. Внутри всё сжалось, взорвалось, и вдруг из её горла вырвался сдавленный, хриплый рёв: — Сука… сука… сука! — прорычала она, сорвавшись с места, смахивая со стола все бумаги, чернильницу, книги — всё полетело на пол, грохоча и разбиваясь. Гермиона снова вцепилась в палочку и начала швырять в манекен заклинание за заклинанием. Редукто — и пол рядом с манекеном покрылся трещинами. Конфринго — и дерево на плечах тренировочной фигуры вспыхнула, прежде чем само собой потухло от наложенных ранее защитных чар. Она уже не различала слова, только злилась, била, выкрикивала всё, что приходило в голову. Все эти дни с Джинни, каждый разговор с Гарри, взгляды Рона, преподаватели, коридоры, щебечущие однокурсницы — всё слилось в раздражающий шум. Беллатрикс была во всём — в ней, в мыслях, в крови, в том, как она выговаривала её имя, и в том, как дотрагивалась. Она устала только тогда, когда рука больше не могла сжимать палочку, когда колени подогнулись, и она, тяжело дыша, снова опустилась на пол, чувствуя, как из носа медленно течёт кровь. Видимо, она не заметила, как ударилась. Или просто сорвалась с такой силой, что сосуды не выдержали. Гермиона вытерла кровь рукавом, будто это было ничто, а потом уставилась на потолок, не видя ничего. Всё казалось ненастоящим — свет, манекен, стук её сердца. Было чувство, что она потерялась где-то между мирами, и теперь никто не знал, где она и кем она стала. В следующий день она не пошла на завтрак. Притворилась, что у неё болит голова. Джинни пару раз заглянула в спальню, но Гермиона сделала вид, что спит. В груди всё сжималось, когда она слышала её голос, такой знакомый, такой родной и такой… неподходящий. Она не могла сейчас с ней говорить. Не могла объяснить, не могла притворяться. А Джинни заслуживала объяснений. Весь день Гермиона избегала общих помещений, не пошла даже на совместную практику по зельям. Слизнорт сделал пометку в журнале, но не задал вопросов. Может, понял, что от неё сейчас больше вреда, чем пользы. Или не хотел влезать в чужую кашу — у него была изумительная чуйка на такие вещи. День за днём Гермиона продолжала прятаться. На занятия она ходила, но на переменах старалась ускользать раньше, чем Джинни подходила. Избегала её взгляда за столом. Разговаривала с Гарри, с Роном, с Лавандой, с кем угодно, лишь бы не с ней. Она чувствовала, как Джинни злится. Видела, как она встаёт со скрещёнными на груди руками, бросая на неё короткие взгляды, полные обиды и непонимания. Несколько раз она пыталась подойти, но Гермиона отводила взгляд, говорила что-то вроде «у меня эссе по рунам» или «пойду в библиотеку» и исчезала. Однажды вечером, на ужине, Джинни не выдержала: — Мы поговорим или ты и дальше собираешься делать вид, что я воздух? Рон уставился на сестру, Гарри неловко отодвинул свою тарелку, а Гермиона чуть не уронила ложку, но виду не подала. — Я просто устала, — спокойно ответила она, не поднимая глаз. — Сейчас всё наслоилось, я не хочу это вываливать на тебя. — А я хочу, чтобы ты перестала вести себя, как будто между нами ничего не было, — тихо сказала Джинни, голос дрожал, но был твёрдым. — Или хотя бы сказала, что ты чувствуешь. Это не так сложно, Гермиона. — Сложно, — всё же подняв голову, сказала она. — И, пожалуйста… не здесь. Не за столом. Не при них. Рон отвернулся, уткнувшись в тыквенное пюре. Гарри молча поднялся и ушёл. Разговор всё-таки состоялся позже, в пустом уголке библиотеки. Джинни сидела, скрестив руки, и смотрела на Гермиону с упрямым, обиженным выражением, от которого Гермиона чувствовала себя ещё хуже. — Просто скажи, что происходит, — устало сказала Джинни. — Если ты не хочешь продолжать отношения, так и скажи. Я переживу, но это молчание… оно хуже всего. — Дело не в тебе, — начала Гермиона, и тут же поняла, как банально это звучит. — Я просто… я не понимаю, что со мной происходит. Всё какое-то… не то. Я как будто не могу дышать. Как будто всё рушится, и я не могу удержать даже мелочи. Ты не виновата. Ты прекрасная, добрая, ты… ты вообще лучше, чем я когда-либо заслуживала. Но дело не в тебе. Я просто не знаю, кто я сейчас. — У тебя кто-то есть? — спросила Джинни, не отводя взгляда. — Нет, — ответила Гермиона и почувствовала, как сердце сжалось от лжи. Потому что Беллатрикс была не кем-то. Она была всем. Она была идеей, заразой, чем-то, что нельзя было назвать вслух, потому что это переставало быть тайной и начинало становиться правдой. — Ладно, — тихо сказала Джинни, сжав губы. — Я не буду бегать за тобой. Если тебе нужно время — хорошо. Но знай: ты мне дорога. И даже если ты запуталась, я не враг. Я не враг тебе, Гермиона. После этого Гермиона не спала полночи. Сидела на подоконнике в спальне, глядя в сторону Запретного леса, где ночное небо было особенно густым и тёмным. Она держала в пальцах подвеску — ту самую, что подарила профессор. Её пальцы дрожали, когда она провела по краю металлической оправы. Она ненавидела себя за то, что носила её на шее, прятала под рубашкой, прятала от Джинни. Её рвало на части от осознания, как легко Беллатрикс просчитала её. Как ловко вошла в её голову и сердце. А может, вовсе и не просчитала. Может, просто знала. Гермиона больше не верила, что можно всё повернуть обратно. Не верила, что ещё возможно сделать вид, будто всё в порядке. Слишком многое было сказано, слишком многое сделано. И что-то внутри неё уже изменилось. Безвозвратно. Она поняла это отчётливо, будто кто-то перевернул последнюю страницу тяжёлой книги и захлопнул её, не оставляя никаких надежд вернуться назад. Следующие несколько дней пролетели для неё в каком-то болезненном тумане, наполненном невыносимой тяжестью, чувством вины и постоянным раздражением на весь мир. Она избегала Джинни ещё упорнее, словно боялась, что одно неверное слово, один взгляд или случайный жест выдадут её секрет, раскроют мучительную истину, которую она отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя. Но хуже всего было то, что ей приходилось избегать и Рона с Гарри, которые всё чаще тревожно переглядывались за её спиной и пытались поймать её взгляд, чтобы спросить, что случилось. И хотя она была благодарна за их беспокойство, всё же не могла заставить себя открыться. Вместо этого она стала раздражительной и резкой, чего раньше себе не позволяла. Однажды вечером, когда они втроём сидели в гостиной Гриффиндора и Рон в очередной раз попытался осторожно спросить её, что с ней не так, Гермиона неожиданно вспыхнула, резко повернулась к нему и раздражённо бросила: — Да сколько можно уже спрашивать, Рон? Я уже сто раз сказала, что со мной всё нормально. Почему вы оба не можете оставить меня в покое? Рон от неожиданности едва не уронил свиток с домашним заданием, глаза его округлились, лицо вспыхнуло, но он ничего не ответил, только отвернулся и угрюмо уставился на камин. Гермиона мгновенно почувствовала укол вины, который словно пронзил её насквозь, но не стала извиняться, лишь плотнее сжала перо, чувствуя, как в груди тяжело разливается раздражение. Гарри попытался сгладить ситуацию, осторожно спросив, не хочет ли она пройтись немного по коридорам, но Гермиона резко посмотрела на него, холодно заявив, что ей не до прогулок, и вообще, у них полно заданий, которые надо закончить прямо сейчас. Она прекрасно понимала, что ведёт себя отвратительно, что сама виновата в том, как её состояние влияет на окружающих, но уже не могла остановиться. С каждым днём раздражение становилось всё сильнее, оно захватывало её полностью, превращаясь в глухую злость на всё подряд: на свои чувства, на бесконечные мысли, которые крутились в голове и не давали уснуть по ночам, на то, что не могла справиться со своей глупой и совершенно неподобающей влюблённостью в профессора Блэк, которая была старше её и явно играла в какую-то жестокую игру, в которой Гермиона чувствовала себя лишь бессильной пешкой. Через несколько дней она уже не выдерживала даже мимолетного взгляда Джинни, которая теперь смотрела на неё с откровенным непониманием и растущей обидой. Гермиона злилась на себя, что не может всё исправить, не может просто забыть обо всём, вернуться к обычной жизни и перестать причинять боль близким. Наконец, не выдержав этого бесконечного напряжения, она решила, что так дальше продолжаться не может, и однажды вечером решительно отправилась в библиотеку, ведь знала, что Джинни обычно сидит там после своих уроков. Заметив её за дальним столиком, Гермиона на мгновение остановилась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а потом, сжав кулаки, подошла и села напротив. Джинни сперва даже не подняла головы, явно делая вид, что занята своим пергаментом, но потом всё же бросила на Гермиону короткий раздражённый взгляд и сухо произнесла: — Ты же меня избегаешь. Что случилось? Вдруг передумала? Гермиона глубоко вдохнула, с трудом подавив мгновенный приступ раздражения, и тихо сказала: — Я хотела поговорить с тобой нормально, Джинни. — Серьёзно? — хмыкнула Джинни, скривив губы в ироничной усмешке. — А мне казалось, ты уже всё сказала своим молчанием. — Не надо вот этого, — раздражённо ответила Гермиона, чувствуя, как всё снова ускользает из-под контроля. — Мне и так непросто… — Тебе непросто? — перебила её Джинни, резко отодвинув свитки. — А мне, по-твоему, легко? Я ничего не понимаю, Гермиона. Ты ведёшь себя так, будто мы чужие. Ты даже не пытаешься объяснить, что случилось. И сейчас вдруг хочешь поговорить? Гермиона почувствовала, как в груди снова вспыхнуло раздражение, смешанное с отчаянием, и резко ответила: — Да, представь себе! Я тоже запуталась, я не понимаю, что со мной происходит, но я здесь именно для того, чтобы поговорить, потому что больше не могу так! Джинни на мгновение замолчала, её глаза были широко распахнуты, словно она не ожидала такой откровенной вспышки, и Гермиона вдруг почувствовала себя совсем опустошённой. Она выдохнула и, прикрыв глаза на секунду, чуть тише произнесла: — Джин… прости меня. Мне правда было хорошо с тобой. Очень. Но я не могу больше обманывать тебя и не хочу. Просто… есть человек, который меня волнует. И этот человек… он… Джинни перебила её коротким, болезненным смешком, в котором сквозила горечь и отчаяние одновременно. — Я поняла, Гермиона, не нужно больше. Всё понятно. Тебе нравится другой человек, и это явно не я. Ты не можешь дать мне то, что я хочу, и всё такое прочее. Ты даже можешь не объяснять, мне и так ясно. — Джин, я не… — Что ты «не», Гермиона? — Джинни снова перебила её, в её глазах блестели слёзы, но голос звучал жёстко. — Разве я не права? Миона, я не слепая и не дура. Я вижу, что происходит. И знаешь, мне всё равно, кто это. Мне важно, что это не я. Гермиона опустила голову, чувствуя, как сердце сжимается от боли, вины и горечи одновременно, и едва слышно прошептала: — Мне правда жаль, Джинни. Очень. Я просто… надеюсь, мы сможем когда-нибудь… снова стать друзьями, понимаешь? Джинни, не ответив, резко свернула свитки и, закинув сумку на плечо, встала. Несколько секунд она молча смотрела на Гермиону, будто хотела что-то добавить, но потом просто отвернулась и быстро ушла из библиотеки, оставляя Гермиону одну за столом, где та бессильно опустила голову на руки и тихо выругалась, чувствуя, как по щекам медленно стекают слёзы, и понимая, что теперь она окончательно разрушила то, что могла бы беречь и защищать. Она просидела ещё несколько мучительно долгих минут в библиотеке, чувствуя, как в груди тяжело разрастается ярость, смешанная с горьким, удушающим отчаянием. В голове билась навязчивая мысль, что она не единственная виноватая во всём этом хаосе, который словно смерч прошёл по её жизни, оставив за собой лишь обломки и острые края разбитых отношений. Внезапно, будто кто-то громко выкрикнул в её сознании, Гермиона ясно поняла, кто именно был главным виновником происходящего. Это была Беллатрикс Блэк, профессор Защиты от Тёмных Искусств, бывший… или нет Пожиратель Смерти, женщина, которая позволила себе слишком много. Именно она поцеловала её, именно она спровоцировала весь этот эмоциональный ураган, который теперь грозил поглотить всё, что было для Гермионы дорого. Она почувствовала, как новая волна ярости накрыла её, заполнила каждую клеточку её тела и подняла на ноги с такой силой, что стул едва не упал. Гермиона, больше не думая ни о чём, решительно покинула библиотеку и, стиснув кулаки, направилась к классу, где Беллатрикс обычно задерживалась после уроков. Подходя к двери кабинета Защиты, Гермиона не замедлила шаг, не постучалась, просто резко толкнула её и вошла. В комнате царил полумрак, свечи едва мерцали в канделябрах, освещая профиль Беллатрикс и стоявшего перед ней Драко Малфоя, который мгновенно повернулся и нагло ухмыльнулся, встретившись глазами с Гермионой. Профессор смерила ученицу холодным взглядом, прежде чем коротко и властно сказать: — Иди, Драко. Я всё тебе уже объяснила. Драко закатил глаза, нарочно медленно двинулся к выходу и, проходя мимо Гермионы, специально толкнул её плечом, презрительно прошипев: — Грязнокровка. В этот момент всё, что Гермиона сдерживала внутри себя последние несколько дней, вспыхнуло с неудержимой силой. Не успела она сама понять, что делает, как её рука резко взлетела вверх, и кулак со всей силы врезался в лицо Малфоя. Драко завизжал, схватившись за разбитый нос, из которого хлынула кровь. Глаза его сверкнули злобой, он рванулся в сторону Гермионы, но Беллатрикс холодно и резко остановила его: — Драко, убирайся отсюда немедленно! Малфой бросил на Гермиону ещё один злобный взгляд, прошипел: — Ты ещё пожалеешь об этом, Грейнджер, — и, продолжая держаться за нос, поспешно покинул кабинет. Гермиона чувствовала, как бешено пульсируют разбитые костяшки, но не обратила на это никакого внимания, даже не взглянула на руку, так яростно и напряжённо смотрела она на Беллатрикс. Профессор спокойно приблизилась, скрестив руки на груди и чуть приподняв подбородок, холодно спросила: — Что это было, Грейнджер? Неужели тебя не учили контролировать эмоции и не нападать на однокурсников? Гермиона даже не пыталась сдержать гнев, шагнув ближе к Беллатрикс и почти крича: — А вас, профессор, не учили, что нельзя играть с чувствами учениц? Это всё из-за вас! Это вы меня поцеловали! Я не просила этого, не просила вас вмешиваться в мою жизнь и разрушать её к чёртовой матери! Из-за вас я рассталась со своей девушкой! Я не могла даже смотреть в глаза Джинни, и всё это только ваша вина! Она продолжала яростно наступать на Беллатрикс, но не успела договорить: в следующий миг Беллатрикс жёстко схватила её за талию и резко притянула к себе, впиваясь в губы Гермионы жадным, требовательным поцелуем. Гермиона отчаянно попыталась оттолкнуть её, протестующе мыча, но хватка Беллатрикс была сильной и властной, её губы уверенно захватывали контроль, словно утверждая право на неё. Гермиона почувствовала, как её гнев растворяется в страсти, горячей и беспощадной, и через несколько секунд сопротивления сдалась, отвечая на поцелуй с яростью и голодом. Беллатрикс прикусила нижнюю губу Гермионы, вызывая у той приглушённый стон, и не отпуская её, отступила назад, пока не усадила на массивный стол, разметав пергаменты и свитки, которые упали на пол. Гермиона обхватила её за плечи, притягивая ближе, почти болезненно сжимая пальцами ткань её платья, чувствуя её дыхание на своей коже и дрожа от захлестнувших эмоций. Когда они наконец разорвали поцелуй, Гермиона тяжело дышала, не сводя горящего, растерянного взгляда с лица Беллатрикс, и хрипло прошептала: — Это всё вы… Беллатрикс слегка усмехнулась, склонив голову набок и мягко, почти ласково проговорила: — Не я, Грейнджер. Ты сама выбрала. Я дала тебе выбор. Гермиона сглотнула, всё ещё пытаясь прийти в себя от оглушительной волны чувств, и, встретив взгляд холодных чёрных глаз, спросила тихо и неуверенно: — Если вы… не врали мне, когда говорили, что на нашей стороне, летом перед каникулами… Дамблдор, он вам верит? Беллатрикс медленно коснулась скулы Гермионы, аккуратно проведя пальцем по её разгорячённой коже, и чуть улыбнулась уголками губ: — Ты до сих пор не доверяешь мне, верно? Даже после всего, что между нами было? После тренировок в прошлом году, после танца на Святочном балу, после того случая в Отделе Тайн, когда я защищала тебя, чтобы никто не смог навредить? Гермиона сглотнула снова, чувствуя, как сердце бешено колотится, и чуть слышно прошептала: — Простите… Я… Мне всё ещё тяжело это принять. Беллатрикс едва заметно усмехнулась, скользнула рукой на затылок Гермионы и, наклонившись к ней, прошептала ей прямо в губы: — Не переживай, — и снова прижалась к ней в горячем, жадном поцелуе, от которого у Гермионы перехватило дыхание, и она окончательно растворилась в этих ощущениях, забыв обо всём на свете. Ноги Гермионы всё ещё обвивали талию Беллатрикс, пальцы сжимали плотную ткань на спине профессора, будто та могла выскользнуть в любой момент, исчезнуть, оставить только запах мускуса и пряностей. Дыхание в груди было тяжёлым, срывающимся, будто от бега или страха. Или желания. Или всего сразу. Беллатрикс медленно склонилась к её шее, её губы, тёплые и сухие, сначала просто касались кожи, изучающе. Затем пошли ниже — в ложбинку между ключицами, отодвигая мантию и рубашку, где биение сердца Гермионы было особенно отчётливым. Она чувствовала, как кожа там горит, как каждое прикосновение пронизывает до позвоночника. — Ах… — вырвалось у неё, почти стон, почти мольба. Беллатрикс чуть прикусила чувствительный участок под ухом, а затем провела кончиком языка вверх к мочке, задержалась и только тогда прошептала: — У тебя такая реакция, Грейнджер… Я почти начинаю думать, что ты этого ждала. Гермиона не ответила. Она только выгнулась чуть навстречу, а пальцы её медленно скользнули по бёдрам Беллатрикс, нащупывая ткань платья. В голове шумело, будто пульс стал слышен прямо в висках. — Что вы со мной делаете… профессор… — прохрипела она, задыхаясь, прижимая её ближе. — То, что я к вам чувствую… Это нормально? Беллатрикс отстранилась ненадолго, её лицо оставалось близко, в полутени. Она посмотрела на губы Гермионы, испачканные красной помадой, влажные от поцелуев, распухшие от желания, и её голос стал низким, почти грудным: — Нет ничего более нормального, чем это, Грейнджер. Она накрыла её губы жадным поцелуем, грубее, чем до этого — уже без сдержанности, с нетерпением, словно хотела стереть все сомнения языком, зубами, телом. Гермиона вскинулась, снова сжав её ногами, сильнее, чем раньше. Беллатрикс прикусила её нижнюю губу, всосала в себя, потянула, и, прежде чем отпустить, провела языком по углу рта. У Гермионы вырвался короткий, сдавленный стон, и она на секунду потеряла контроль, зарывшись пальцами в волосы профессора. Но в следующую секунду она остановилась. Мгновенно. Отстранилась. Грудь вздымалась в рваном ритме, а глаза — горячие, стеклянные — смотрели на Беллатрикс с тем напряжением, которое шло от боли, а не от желания. — Я не готова к играм, профессор, — голос у неё был хриплый, но ровный. — Мне не нужно разбитое сердце. И уж точно не нужно, чтобы это было предательством. Если вы не можете быть со мной… по-настоящему, тогда лучше закончить здесь и сейчас. Молчание повисло густым туманом. Беллатрикс смотрела на неё долго. Внутри этого взгляда не было лёгкости, не было насмешки. Только что-то хищное, темнеющее, как шторм в глубине моря. Её губы, всё ещё блестящие от поцелуев, медленно растянулись в ухмылку. Не добрую, но жгучую. Она наклонилась к самому уху Гермионы, дыхание её было горячим, обволакивающим, и прошептала медленно, выделяя каждое слово, хрипловато: — Ты. Теперь. Только. Моя. И спустя паузу, почти на выдохе: — Гермиона. От этого звучания её имени у Гермионы прошлась волна мурашек. Она словно взорвалась изнутри. Ноги сжались сильнее, как будто она пыталась удержать Беллатрикс внутри своей орбиты. Она схватила её за лицо, и сама притянула к себе, поцеловала, жадно, с отчаянием, будто за этим стояло всё: надежда, страх, возбуждение, границы, которые уже нарушены. Беллатрикс не сопротивлялась. Напротив — ответила, потянула к себе, пальцами впиваясь в талию Гермионы, оставляя ощущения хватки и контроля. Её язык вошёл в рот уверенно, точно, тягуче. Гермиона отозвалась глубоко, позволив ему всё, и на секунду просто потерялась в этом вкусе — пряном, почти солёном, остром, с привкусом чего-то запретного. Они целовались долго. Снова и снова. Медленно, глубоко, с паузами, когда губы только касались друг друга, когда дыхание било в лицо, а потом с новой силой. Беллатрикс слегка отстранилась, посмотрела на губы Гермионы и прикусила верхнюю коротко, но сильно. Та в ответ тихо простонала, будто на грани боли и восторга. Всё внутри сжималось, всё разгоралась, будто в комнате стало на несколько градусов жарче. Гермиона обняла её за шею, спряталась лицом в изгибе её плеча, дышала неровно. Беллатрикс чуть отстранилась, но руки не убрала. Её ладони всё так же плотно держали Гермиону за талию, и она смотрела на неё так, будто могла читать по коже, не нуждаясь в словах. Потом, без всякого предупреждения, она резко сорвала с шеи Гермионы кулон — тот самый, который подарила Джинни. Цепочка порвалась с тихим щелчком, и кулон, будто нечто постыдное, полетел на стол, перекатившись между чернильницей и закрытым фолиантом. Беллатрикс даже не посмотрела на него. Её голос прозвучал тихо, без резкости, но с той особенной опасной гладкостью, от которой у Гермионы по спине пробежал холод. — Если я ещё раз увижу, как ты с этой мелкой Уизли так… тесно общаешься, — проговорила она, склоняя голову чуть ближе, — мы будем говорить иначе. Гермиона нахмурилась. Она не понимала, откуда в этой минуте — такой жаркой, такой близкой — вдруг это. Эта ревность, эта угроза. Но она уже знала, что с Беллатрикс ничто не бывает просто. — Но это… — начала она, почти неосознанно. Беллатрикс быстро и крепко схватила её за подбородок. Её пальцы были прохладными, но в хватке читалась такая сила, что Гермиона инстинктивно затаила дыхание. Их взгляды встретились, и ониксовые глаза профессора, блестящие и глубокие, прожигали насквозь. — Поняла меня? — спросила она негромко, но твёрдо. Гермиона сглотнула. Слова застряли где-то в горле. Ответ вырвался сам, на вдохе, будто от неё не зависел. — Да, проф… — Беллатрикс, — перебила та, но голос её стал чуть мягче. — Когда мы одни, называй меня так. Гермиона медленно кивнула. На секунду опустила взгляд, а потом подняла его снова и впервые, будто пробуя нечто запретное, хрипло произнесла: — Беллатрикс… Та ухмыльнулась, довольная этим звучанием, и не сказала больше ни слова, просто резко поцеловала её. В этот раз поцелуй был без оглядки, не быстрый, не рваный, а тягучий, сильный, и одновременно изнуряющий. Губы Беллатрикс прижались к губам Гермионы точно, сдавленно, и почти сразу прикусили верхнюю губу. Не больно, но ощутимо. В ответ Гермиона тихо выдохнула в её рот, а язык Беллатрикс скользнул внутрь, медленно, уверенно, как будто искал уязвимость и легко находил её. Гермиона отозвалась, по-новому, почти благодарно. Почувствовала, как пальцы Беллатрикс на её талии сдвинулись ниже, но не нагло, просто фиксируя и притягивая. Её тело уже не сопротивлялось. Оно принимало всё — даже эту ревность, даже приказ. Беллатрикс наконец отпустила её и сделала это почти неохотно. Она провела пальцем по нижней губе Гермионы, стирая часть помады, смотрела при этом так внимательно, что у Гермионы перехватило дыхание. Затем поцеловала её в уголок губ — едва, будто закрепляя, будто ставя знак. — Иди, — сказала она. — И, кстати. Мы продолжим твои индивидуальные тренировки, как в прошлом году. Гермиона кивнула, чувствуя, как по щекам горячей волной разливается кровь. Она медленно соскользнула со стола, стараясь не потерять равновесие, хотя ноги дрожали. Беллатрикс не удерживала её, но взгляд не отпускал. Он жёг не меньше прикосновений. Когда Гермиона повернулась, чтобы идти к двери, Беллатрикс окликнула снова, почти лениво, но точно. — Приведи себя в порядок, прежде чем вернёшься в башню Гриффиндора. Гермиона остановилась, обернулась и кивнула. Она не знала, что сказать: горло пересохло, пальцы дрожали, а ноги отказывались держать. В груди всё горело, будто пламя камина, но она не могла — не хотела — его тушить. Просто вышла, не оглядываясь, хотя спина ощущала взгляд Беллатрикс до самого конца. Дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно, и тишина коридора показалась чужой после густого воздуха класса Защиты. Она прижала пальцы к губам — они всё ещё пульсировали, а сердце било так громко, что ей казалось, его услышит кто угодно. И кулон… кулон остался там. На столе, среди бумаг и пергаментов. Гермиона не повернула обратно. Даже не подумала. Джинни не узнает. Никто не узнает. Ни про кулон, ни про губы, ни про ревность. Ни про то, как Гермиона впервые сказала это имя, а не фамилию. Не как клеймо страха, а как что-то своё, потаённое. Беллатрикс.