Пятая переменная

«Мерлин… я чувствую себя подростком с гормонами, которому всего мало и мало. И хочется больше. Наш поцелуй с Грейнджер запустил во мне странную гребаную цепочку гормонов. Теперь мне хочется целовать и кусать эти губы постоянно. Нужно взять себя в руки и сосредоточиться, иначе я расслаблюсь и всё пойдёт не так, как надо.

Сейчас Лорд явно лидирует в этой игре, и пока я на его стороне. Но если Дамблдор как-то перевернёт ход… если он что-то сделает или как-то повлияет на Поттера, особенно если это способно повлиять на ход войны и выдернет Орден Феникса в победу, — то надо будет переигрывать определённые карты.

Нужно точно расставить фигуры, оставить себе пути отступления и подстраховаться по всем фронтам. Отвлечение сейчас только повредит… но я не могу перестать думать. Мерлин, хочется промыть себе мозги и вычистить из организма гормоны, чтобы просто стать самой собой и разыграть партию, которая уже близится к концу.

Смерть Дамблдора… что ж… вероятно, Грейнджер будет зла. Или разочарована? Но может, она не узнает о моей причастности? Хотя вряд ли. Старик чётко дал понять, что, вероятно, в конце года мне или Северусу надо будет его убить, чтобы и он, и я сохранили лицо перед Лордом.

К слову, о Северусе… я всё ещё не понимаю, на какой стороне он играет. Действительно ли он верен Лорду? Или всё-таки Дамблдору? Никогда не верила Нюниусу… но, возможно, из этого тоже можно извлечь выгоду».

— отрывок из личных записей Беллатрикс Блэк, двенадцатикратный охранный шифр, 2 октября 1996 года

Наутро Гермиона проснулась удивительно легко, словно всю ночь лежала не на жёстком матрасе школьной кровати, а на тёплом облаке. Едва открыв глаза, она не нашла привычной тяжести в груди. Наоборот, всё внутри струилось каким-то тихим светом. Вчерашний безумный вечер, в котором смешались ревность, гнев, жажда и поцелуи, казался нереальным, но каждое движение напоминало о нём лёгкой ломотой в мышцах, а костяшки всё ещё побаливали после удара в лицо Малфоя. Она тихо ущипнула себе предплечье, убедилась, что боль вполне настоящая, и улыбнулась: значит, она действительно жила во вчерашнем мгновении, она не проснулась снова той послушной отличницей, чьи эмоции помещались между обложками учебников. Сунув руки под пижамную рубашку, она нащупала тонкую цепочку: серебро с лиловой сферой легко постукивало о грудь, а вот место, где висел кулон Джинни, ощущалось пустым. Щелчок цепочки, летящий куда-то на стол Беллатрикс, привиделся снова, и сердце на секунду сжалось, но тут же отпустило, будто приняло новую реальность. В гостиной она застала Рона и Гарри: друзья явно ждали именно её. Рон мял страницы учебника по Зельеварению и нервно поглядывал на лестницу в женское крыло, Гарри, наклонив голову, чертил что-то на полях пергамента — может, схему новой квиддичной комбинации, а может, просто давал рукам занятие, чтобы не переспросить в сотый раз, что с ней происходит. Она подошла, опёрлась на спинку дивана и тихо сказала: — Ребята, простите меня за то, что я на вас срывалась. Я вела себя отвратительно. Рон поднял глаза, вспыхнул, но почти сразу выдохнул. — Бывает, — буркнул он и, не удержавшись, всё-таки добавил: — Мы поняли, что у тебя нелёгкий период. — Угу, — поддержал Гарри, откладывая перо. — Мы же все сейчас не в санатории живём. Если что-то нужно, просто скажи. От этих простых слов её кольнуло тёплым облегчением. Она вдруг ясно поняла: какие бы ошибки она ни совершала, эти двое останутся рядом. Она улыбнулась искренне, тепло, и впервые за много дней почувствовала, что может дышать полной грудью среди друзей. До завтрака они шли молча: слова казались лишними, всё уже было сказано. У самого входа в Большой зал их почти сбил резвящийся поток младших учеников. Гермиона машинально придержала за плечо мальчика второго курса из Когтеврана, чтобы тот не упал, и услышала за спиной знакомый смешок — Джинни стояла у портрета, скрестив руки, а на плече висел её рюкзак с эмблемой Гриффиндора. Взгляд той был пустым, как зимнее небо: ни досады, ни улыбки, словно между ними пролегла трещина, которую невозможно залатать. Гермиона поймала себя на желании подойти, сказать ещё раз «прости», но остановилась: всё сказанное вчера ещё не улеглось, нужно дать время словам осесть, иначе будет только хуже. Джинни прошла мимо, не повернув головы, и внутри у Гермионы всё-таки кольнуло болью, хотя где-то глубоко-глубоко пульсировал горячий отблеск ночного поцелуя с Беллатрикс, и эта вспышка перебивала ощущение вины. Столы в Большом зале гудели: уже успели разлететься слухи о том, что «лучшая пара Гриффиндора» распалась. Лаванда шепталась с Парвати, таращась на Гермиону поверх чайника. Несколько шестикурсниц из Когтеврана поднесли ладони к губам и обсудили, правда ли, что Джинни застала Гермиону с кем-то из старших семикурсников. Гермиона вздёрнула подбородок, демонстрируя, что ей плевать, хотя внутри всё сжималось. После первого глотка тыквенного сока она почувствовала на себе тяжёлый взгляд. Повернувшись к учительскому столу, она столкнулась с чёрными глазами Беллатрикс: та сидела, облокотившись на локти, и изучала её открыто, спокойно, и в этом взгляде было столько голода, что у Гермионы перехватило дыхание. На секунду она подалась вперёд, точно отвечая на зов, но тут увидела, как Забини толкнул Драко — у того переносица ещё слегка синеватая после вчерашней встречи с её кулаком, — и слизеринский стол захихикал. Гермиона опустила глаза, сделала вид, что выбирает ещё тост, хотя сердце колотилось так, будто ей пришлось бежать марафон. Первый урок был у профессора Бабблинг, и руны обычно возвращали её к нормальной жизни, но сегодня строки древнего алфавита расплывались. Стоило ей закрыть глаза, как вместо вычерченных символов всплывал тёмный кудрявый вихрь волос, сладковатый аромат ветивера, влажное тепло чьих-то губ. Она пару раз глубоко вдохнула, убедила себя, что должна сосредоточиться, но сфера на груди едва заметно дрожала тёплым пульсом, а это означало, что мозг всё равно выдавал всплески возбуждения. После урока она задержалась, чтобы уточнить у профессора порядок чтения главы о симметричных гальдрах, а когда вернулась в коридор, тот почти опустел. Находиться одной среди резонирующих каменных сводов было одновременно страшно и захватывающе: в тишине можно было расслышать собственные мысли, а они упорно писали на стенах подсознания одно слово — «вчера». У самой лестницы на неё налетел Драко. Неудивительно, ведь после вчерашнего вспухшего носа он собирался отыграться хотя бы словами. Он перегородил ей путь, ухмылка была кривая из-за магического пластыря на носу. — Ты решила, что если я не ударил тебя в ответ, то струсил? Грязнокровка… Она медленно подняла взгляд. Из-за лиловой сферы на груди воздух между ними подёрнулся лёгким жаром — досадно, магический «термометр» реагировал не только на приятный умственный прилив, но и на острые ситуации. Она выдохнула, как когда-то учил Гарри успокаиваться перед заклинанием Патронуса, и ровно сказала: — Драко, если ты хочешь продолжить вчерашний разговор, сделай это перед преподавателем. Мне не интересно слушать истерику. Он шагнул ближе. — Тебе повезло, у меня сегодня много дел, но считай, я в долгу не останусь. На секунду у неё мелькнула мысль: а что, если Беллатрикс выйдет в коридор прямо сейчас? Но дверь её класса была далеко, и Гермиона не собиралась звать кого-то на помощь. — Сначала дождись, пока тебе снимут пластырь, — спокойно ответила она, обошла его и направилась к лестнице. Люди оборачивались, ожидая сцены, но Драко, похоже, решил, что на сегодня ему хватит позора. Обед пролетел без особых происшествий. Слизнорт сегодня отсутствовал: Флитвик рассказал, что тот отправился в Хогсмид собирать траву для какой-то причудливой настойки. Гермиона мельком подумала, что именно Слизнорт, с его даром чуять чужую славу, станет опасен, если вдруг заподозрит нечто необычное в её отношениях с Беллатрикс, и тут же внутренне вздрогнула — она впервые использовала слово «отношения» о том, что происходило между ней и Беллатрикс. После обеда наступило Зельеварение с закреплённым временно преподавателем из Министерства — невысоким, педантичным мистером Лаквудом. У доски он держался отчуждённо, будто на пару месяцев притащили в школу тяжёлый сейф, а ключ оставили где-то у Слизнорта. Гермиона села за котёл рядом с Гарри, и они молча сварили простое успокаивающее зелье. Гарри дважды спросил, будет ли она сегодня на их тренировке по квиддичу, но она ответила неопределённо: — Посмотрим, как с домашней работой. По правде, она уже знала, чем займёт вечер: Беллатрикс оставила ей свёрток с пометкой «встретимся сегодня, десять вечера, тренировочный зал три». Почерк тонкий, сужающийся на концах, без подписи, но Гермиона узнала бы эти буквы в любой части Земли. До ужина она успела поработать с Роном над тем самым сочинением по Истории магии, ведь он совершенно отказался разбираться в датах восстаний гоблинов. Они сидели за дальним столом под часами, и впервые за долгое время это обстоятельство казалось ей уютным: они снова спорили о числе пострадавших в 1612 году, Рон жаловался, что Бинс подсовывает им тексты друг друга, а Гарри с противоположного края перебивал, уверяя, что Рон путает Ледяной перевал с Дрожащей долиной. Гермиона вдруг поняла, как соскучилась по этим обычным вечерам, когда главной проблемой была поцарапанная рука после квиддича и лишняя глава в учебнике, а не пожирающий взгляд профессора, мечущий искры через весь зал. Джинни в гостиную вернулась поздно. Она бросила беглый взгляд на ребят у камина, задержалась на Гермионе буквально на секунду и поднялась в спальню. Рону сразу же сделалось неловко. Он захлопнул книгу и сказал: — Если хочешь, я поговорю с Джинни. Гермиона благодарно покачала головой. — Не надо. Всё уже сказано. В глубине души она надеялась, что когда-нибудь они снова смогут смеяться над домашкой и сидеть рядом за обеденным столом, но до этого дня оставалось пройти целый лабиринт из тайн. Она поднялась в спальню, бросила учебники на кровать и первым делом проверила, на месте ли лиловая сфера. Артефакт спокойно мерцал, будто дожидался ночи. Она переоделась в свободную тёмную мантию без факультетских цветов, спрятала сферу под ворот, спрятала палочку в рукав. Один из портретов подмигнул ей: — Вечерняя вылазка, мисс? — Домашняя работа по Защите, — тихо ответила она и выбралась в коридор, где часовые портреты уже начинали напевать сонные баллады. Тренировочный зал три находился в южном крыле. В полумраке факелов желтовато мерцали доспехи, и шаги отдавались глухо. У двери её никто не встречал. Она толкнула створку: внутри горели только настенные лампы, в центре стоял круг из облицованных камнем плит, а на стенах были висящие манекены, заклинательные мишени и стеллажи с тренировочным оружием. Едва она переступила порог, дверь захлопнулась, и из тени слева вышла Беллатрикс. Тёмное корсетное платье подчёркивало тонкую талию, а перчатки казались едва ли не продолжением кожи. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки и оглядела Гермиону с головы до ног, будто проверяла, не забыла ли она, чью территорию переступила. — Вовремя. Я уже начала думать, что тебе потребуются десять штрафных баллов за опоздание. Гермиона сделала шаг ближе, чувствуя, как волна тепла прокатилась глубоко в груди и отозвалась в кончиках пальцев — сфера откликалась на предвкушение. — Вы обещали индивидуальную тренировку. Я пришла. Беллатрикс скользнула вокруг неё полукругом, оценивая походку, посадку плеч, возможно, даже темп дыхания. — Сегодня мы попробуем то, что я обычно не даю школьникам. Упор на стимуляцию ядра без слов и движений. Это больно. Возможно, неприятно, но результат стоит того. Гермиона кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Я готова. Беллатрикс остановилась за её спиной, и только звук перчатки, скользнувшей по ткани мантии, предупредил о прикосновении. Ладонь легла на центр спины, чуть выше поясницы, и потолок как будто опустился ниже, а воздух уплотнился ожиданием. — Закрой глаза. Представь ядро, как маленькую искру под грудиной. Сожми её мысленно, разогрей до бела, и когда я скажу, отпусти импульс на каменную мишень. Никаких слов. Только воля. На дальней стене зажегся символ мишени: три концентрических круга. Гермиона глубоко вдохнула. Сфера на шее ожила жарким дрожанием. Она сосредоточилась, будто выстраивая в уме узор рун, и почувствовала, как тепло поднимается от живота к плечам. Ладонь Беллатрикс слегка надавила, задавая ритм: вдох — сжатие, выдох — подготовка. — Теперь, — прозвучал низкий голос у самого уха. Она визуализировала намерение и выпустила его вперёд. В ушах странно звякнуло, будто стекло лопнуло, и тишину разорвал глухой удар: на мишени вспыхнуло пульсирующее пятно красного света, и среднее кольцо раскололось. Камень осыпался мелкой крошкой. Сердце бешено колотилось, в глазах едва не потемнело, но чувство победы заполнило всё. Беллатрикс разжала пальцы и прошла вперёд, поднимая один из отколовшихся осколков. — Лучший результат за почти шесть лет моей работы, — сообщила она спокойно. — Чтобы не думала, что я льщу. Гермиона отдышалась и, не сдержавшись, улыбнулась. — Это… потрясающе. Беллатрикс повернулась, её брови чуть поднялись. — Ты радуешься одобрению? — Я радуюсь тому, что получилось, — честно ответила она. — Радуйся причине, а не похвале, — кивнула Беллатрикс и взмахом палочки вернула камень в прежний вид: на глазах трещина затянулась, мишень стала целой. — Ещё раз. Они повторяли упражнение пять, шесть, семь раз. Каждый импульс был чище, мощнее, из-за чего камень ломался всё сильнее. Плечи Гермионы налились свинцовой тяжестью, спина горела под перчаткой профессора, но каждый успех заставлял кровь биться быстрее. Она понимала: Беллатрикс не даёт ей просто играться, она вытягивает из неё предел. Последний бросок вышел самым мощным: круг прорвался насквозь, и за стеной что-то глухо брякнулось на пол. Гермиона едва удержалась на ногах, но радость почти превратилась в эйфорию. Сфера под мантией ощущалась горячо, как угль. Беллатрикс подошла, коснулась тыльной стороной перчатки спины Гермионы. — Достаточно. Тебе нужно восстановить силы. Гермиона кивнула, но шагнула ближе, в этот раз сама взяла Беллатрикс за запястье. — Спасибо. Вы… ты показываешь мне, на что я способна. Это невероятно. Беллатрикс наклонила голову, их лица оказались в паре дюймов. — Ты способна на большее, чем думаешь, — сказала она негромко. — И это касается не только магии. Гермиона почувствовала, как волной ударил румянец. Если бы не усталость, она набросилась бы на эти губы, но тело отказывалось подчиняться. — Я хочу пройти весь этот курс. — Только между нами, ладно? — Да. — Тогда это наше первое занятие, — подытожила Беллатрикс. — Иди в спальню, выспись. Завтра на рассвете запиши ощущения. Это важно. Гермиона кивнула. Она не увидела нужды спорить: разум трепетал, словно кованый медальон только что получил в себя последний удар молота, а тело качалось от истощения. На пороге она обернулась. — Беллатрикс… Та подняла бровь. — Я всё ещё не знаю, как правильно жить с этим… но я не жалею. На губах профессора мелькнула тень улыбки. — Я тоже. Коридор встретил её прохладой. Проходя мимо одного из портретов, она услышала, как тот цокнул языком и заявил, что после такого удара в центре зала он бы положил сотню галлеонов на эту девушку в любой дуэли. Гермиона устало рассмеялась. Когда она поднялась в башню, часы на стене показывали без четверти одиннадцать. Спальня дышала сумеречной тишиной. Гермиона тихо села на край своей кровати, провела пальцами по остывшей лиловой сфере. Сердце ещё трепетало, но мысли были ясными, как после сложной, но решённой задачи: она знала, что теперь её жизнь разделилась на две половины — дневную, где она оставалась лучшей ученицей, и ночную, где под ониксовыми глазами Беллатрикс она оттачивала новую, опасную грань себя. И впервые это разделение не пугало. Оно придавало сил. За окном завывал октябрьский ветер, обрывая влажные листья с лип у входа, а Хогвартс тихо «мурлыкал» каменными стенами, будто не подозревая, что в одной из его башен семнадцатилетняя девушка сидела, чувствуя, как с каждым вдохом в крови гудит чужое имя, а на губах всё ещё тлел вкус огненного виски с жгучим апельсином. Однако, сон, как обычно, был беспокойным, и утром Гермиона проснулась от ощущений настолько ярких, что первое мгновение не могла понять: в комнате ещё ночь или уже рассвет. За окном колыхался едва различимый свет, тёплый и приглушённый, а Хогвартс будто действительно дремал, убаюканный ветром. Она сидела на своей кровати, слушая, как скребётся Живоглот где-то под кроватью — кот, чувствуя перемены в хозяйке, стал в последнее время особенно настойчиво требовать её внимания, будто пытался вернуть Гермиону в привычный, упорядоченный мир, где главными проблемами были забытые в гостиной книги и строгий взгляд профессора МакГонагалл. Она встала, зябко кутаясь в старый шерстяной халат, и выглянула в окно: над Черным озером стелился лёгкий утренний туман, башни едва угадывались в молочно-сером свете. За стеной раздался приглушённый голос Рона — кто-то явно пытался его разбудить, возможно, Гарри, который всегда вставал первым. Гермиона, как ни старалась, не могла выбросить из головы ночную сцену с Беллатрикс: движения её рук, тихий, сдержанный голос, напряжённую тишину между их фразами. Всё внутри дрожало, будто только что вырвалось из слишком тесной оболочки. Она быстро оделась, пригладила волосы и, стараясь не шуметь, прошла в ванную, а потом спустилась вниз — её ждал завтрак и очередной длинный день. Гарри уже сидел в кресле у камина, листая свой потрёпанный учебник по Зельеварению. Рон, судя по звукам сверху, ворчал, отмахиваясь от утренних призывов вставать. Живоглот запрыгнул на подоконник, лениво растянулся и зевнул. Гермиона взяла свою сумку, проверила, что все нужные перья, свитки и чернила на месте, и только тогда подошла ближе. — Доброе утро, — кивнула она Гарри. — Опять Зелья штудируешь? — Ага, — не отрываясь, пробормотал Гарри. — Тут есть странное заклинание… Левикорпус. Слушай, оно невербальное, представляешь? Гермиона взяла учебник, мельком глянула на строчку, потом улыбнулась: — Осторожнее, а то случайно поранишь кого-нибудь. Мы же не знаем, что оно делает. Гарри хмыкнул, но, кажется, не воспринял её слова всерьёз. В этот момент в комнату вполз с хмурым лицом Рон — волосы растрёпаны, мантия наполовину застёгнута. — Спасибо, что не дали поспать, — буркнул он и шлёпнулся на диван. — Мне как раз, ужасный сон снился, будто меня на обеденную люстру подвесили вверх ногами. — Да брось, Рон, тебе всегда что-то подобное снится, — фыркнула Гермиона. Она присела рядом, устроила сумку у ног и вдруг заметила, как Гарри, чуть прищурившись, водит палочкой по учебнику. Вдруг Рона будто потянуло за лодыжки — он взлетел в воздух, перевернулся вверх ногами и заорал, размахивая руками. — Гарри! — одновременно вскрикнули Гермиона и Рон. — Ты с ума сошёл? — рявкнул Рон, болтая ногами в воздухе. Гарри вскочил, испуганно посмотрел на палочку: — Я не хотел… Оно само! Правда! Гермиона уже поднимала палочку, готовая вернуть Рона на пол: — Фините Инкантатем! Рон с глухим стуком приземлился обратно на диван, бросил на Гарри укоризненный взгляд, но уже без настоящей злости: — Супер. Утро только началось, а меня уже подвесили вверх ногами. Прямо как во сне. Спасибо, Гарри. — Я же не нарочно, — оправдывался Гарри, — я просто читал про это заклинание… Не думал, что сработает. — В следующий раз думай, — отозвалась Гермиона, но в голосе прозвучала лёгкая улыбка. Её даже немного развеселила эта сцена: всё было до смешного похоже на старые добрые годы, когда магия ещё казалась игрой, а не оружием. Они вышли из гостиной вместе. Рон все ещё ворчал под нос, Гарри задумчиво крутил палочку, а Гермиона невольно приглядывалась к каждому, кто встречался по пути — слухи распространялись по замку ещё быстрее, чем она ожидала. По лестницам мелькали взгляды, перешёптывания, кто-то даже позволил себе хихикнуть, когда они проходили мимо, но Гермиона не обращала внимания: сейчас ей хотелось думать только о делах. В Большом зале уже собрался почти весь Гриффиндор. Гермиона заметила Джинни чуть в стороне, за своим обычным местом рядом с Дином Томасом. Та мельком посмотрела на Гермиону, быстро отвела взгляд, и от этого движения у Гермионы что-то скрутилось внутри. Она села рядом с Роном, схватила чайник и, налив себе Эрл Грейя, взглянула на Гарри: — Кстати, сегодня Хогсмид. Вы не забыли? — Да, — кивнул Гарри. — Хотя с такой погодой, честно говоря, особо не хочется. За окнами на самом деле всё выглядело так, будто погода решила продемонстрировать худшее, что она способна выдать в октябре: то ли морось, то ли мокрый снег, ветер гнал клочья тумана прямо к самым ступеням замка. Но поход в Хогсмид был для всех не столько развлечением, сколько долгожданной возможностью хотя бы на день вырваться из-под надзора. Тут к ним подошла Джинни. В руках у неё был сложенный пополам листок пергамента, и, не сказав ни слова, она протянула его Гарри. — Тебе. Там Дамблдор написал, — коротко сказала она, почти не глядя на него, и вернулась к своим друзьям. Гарри развернул письмо, пробежал глазами строки и быстро убрал лист в карман. — Он зовёт меня в понедельник вечером к себе на очередное занятие, — сказал он тихо. — Даже не знаю, что теперь ждать от этих встреч. Он последнее время в школе почти не появляется. Гермиона кивнула. Она и сама не раз замечала, что директор всё чаще исчезает, словно его что-то удерживает вне школы. Гарри выглядел взволнованно, а Рон тут же начал строить догадки: — Может, он что-то расследует? Или ищет… Гарри пожал плечами. — Не знаю, но это всё странно. Снаружи за окнами замка ветер всё сильнее хлестал по стеклу, и к моменту, когда ученики, переодевшись, выстроились в холле для проверки списков перед выходом, у всех уже были промокшие от сырости пальто и куртки. Гермиона плотнее затянула шарф, придерживая капюшон, а Гарри поправил очки, с которых то и дело скатывались капли. Дорога в Хогсмид, учитывая хмурь и пронизывающий ветер, превратилась в настоящее испытание. Путь часто перегораживала грязь, местами приходилось обходить особенно большие лужи, и никто из старших особо не улыбался — все хотели поскорее добраться до «Дервиш и Бэнгз» или, в крайнем случае, до «Сладкого королевства». Гермиона шла рядом с Гарри и Роном, Джинни с Дином отставали чуть позади. В какой-то момент Рон, пытаясь разрядить обстановку, начал рассказывать анекдот про двух гоблинов и заколдованный поднос, и Гермиона, хоть и хмурилась, не удержалась от смеха. Они зашли в «Три метлы» — там было шумно, пахло корицей, медовухой и мокрыми перчатками. Гарри, как всегда, занял место у окна, а Рон тут же заказал три кружки сливочного пива, пообещав, что угостит всех за свой счёт. Пока они сидели и грелись, обсуждая, кто из преподавателей в этом году больше всех достаёт домашкой, Гермиона поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя почти свободно: не было ни таинственных взглядов, ни холодных намёков, ни угрозы. Просто трое друзей, обычная осень, промокшая одежда и горячий, липковатый напиток. Когда они, высушившись, наконец решились выйти обратно, улицы были почти пустыми. Только несколько старшекурсников из Когтеврана стояли под навесом у лавки, споря о каком-то талисмане. Гарри посмотрел на часы и предложил возвращаться в замок. Рон неохотно согласился, явно мечтая ещё раз заглянуть в «Сладкое королевство», но Гермиона настояла, что пора. На обратном пути случилось то, что, казалось, вытеснило из памяти всё остальное. Впереди по дороге шли Кэти Белл и Лианна — подруги, известные своей шумностью, и сейчас они, судя по всему, о чём-то ожесточённо спорили. Кэти держала в руках свёрток, старательно прижимая его к груди. В какой-то момент Лианна, что-то выкрикнув, попыталась вырвать у неё пакет. Кэти не уступила, толкнула её, и вдруг всё стало происходить очень быстро: Кэти взлетела в воздух, будто её подбросило невидимой силой, закричала, и в следующий момент с глухим криком рухнула на землю, начала биться, выкручиваясь так, что стало страшно смотреть. Гарри, не раздумывая, кинулся вперёд, Гермиона и Рон за ним. Рядом уже столпились несколько испуганных учеников, кто-то громко звал на помощь. Лианна пыталась удержать Кэти, а из разорванного свёртка на мокрую землю выкатилась серебряное ожерелье с опалами. Гермиона, едва увидев украшение, резко отдёрнула руку, сердце ушло в пятки — она уже где-то видела похожее ожерелье, и память услужливо подсунула сцену в лавке «Горбин и Бэркес», где этим летом они с Гарри и Роном следили за Малфоем. — Не трогайте! — выкрикнула она и подняла взгляд: к ним спешил Хагрид. Огромный смотритель, хватая Кэти на руки, уже отдавал указания, чтобы все отошли подальше. — Освободите дорогу, пропустите! — гремел он, неся Кэти в сторону замка. Лианна, вся в слезах, дрожащими руками указывала на ожерелье: — Это не моё! Я клянусь, не моё… Мне Кэти сказала, что его надо передать кому-то в школе. Она его из туалета принесла… кто-то дал и попросил отдать. Я испугалась и пыталась отобрать, а она… а она… Гермиона взяла её за плечи, уговаривая дышать ровнее. Гарри осторожно завернул в свёрток цепочку и, стараясь не дотрагиваться до неё, поднял с земли. К ним уже спешила профессор МакГонагалл, мрачная и напряжённая, а за ней тянулся поток любопытных учеников. Гермиона заметила, как Джинни вдалеке остановилась, растерянно глядя на всё происходящее. — Все ко мне, — резко скомандовала МакГонагалл. — Быстро! Поттер, Уизли, Грейнджер ни шагу в сторону. Кто-нибудь из старших, немедленно позовите мадам Помфри. По дороге к замку никто не проронил ни слова. Лианна всё время всхлипывала, Рон хмурился, Гарри то и дело поглядывал на ожерелье, будто пытался разгадать, что с ним не так. Когда МакГонагалл открыла дверь в свой кабинет, внутри было холодно, пахло сургучом и пылью. Она посадила их на стулья и, обведя суровым взглядом, спросила: — Скажите мне, почему, когда что-нибудь происходит, вы трое всегда оказываетесь рядом? Рон пожал плечами и, улыбнувшись уголком губ, ответил: — Поверьте, профессор, я сам себе этот вопрос задаю уже шесть лет. МакГонагалл посмотрела на него чуть мягче, но тут же велела им подробно рассказать о том, что случилось. Гарри начал первым, подробно описав, как всё произошло, но, дойдя до ожерелья, вдруг резко сменил тему: — Я думаю, что это Драко Малфой. Летом мы видели его в лавке «Горбин и Бэркес», он о чём-то общался с хозяином, потом это ожерелье лежало на витрине, а теперь… Я уверен, это он. МакГонагалл приподняла бровь и медленно произнесла: — Малфой? Но, насколько мне известно, его сегодня не было в Хогсмиде. Он весь день был в замке, и у него есть свидетели. Мисс Грейнджер, вы же тогда тоже были в лавке. Вы не помните, было ли это ожерелье продано? Гермиона задумалась, вспоминая детали того дня: Малфой тогда шёл вперёд, после него зашла она, и, кажется, именно на ожерелье висела бирка с ценой. — На ожерелье была цена, профессор, — сказала она. — Оно не было продано. Когда я вошла, оно всё ещё лежало на витрине. МакГонагалл кивнула: — Значит, у Малфоя не было возможности купить его там в тот день. Мистер Поттер, я понимаю ваши опасения, но нужно быть осторожнее с обвинениями. Гарри угрюмо посмотрел на стол, Рон пожал плечами, но поддерживать друга явно не спешил. Гермиона чувствовала, как напряжение в комнате нарастает, и вдруг поняла: обвинять Малфоя сейчас бессмысленно, слишком много несостыковок. Всё выглядело так, будто обвинения были выдуманы на пустом месте. МакГонагалл глубоко вздохнула и сказала: — Сейчас главное — помочь Кэти. Остальным советую забыть о догадках и сплетнях, пока мы не узнаем всей правды. Вы свободны. Когда они вышли из кабинета, Рон тут же зашептал: — Всё равно странно. Думаешь, Гарри прав? Или Малфой тут ни при чём? — Я не знаю, — призналась Гермиона, — но пока у нас нет доказательств, говорить что-то рано. Гарри догнал их уже на лестнице, бросив короткий взгляд на обоих: — Если вы не верите мне, ничего страшного. Но я всё равно буду следить за Малфоем. Гермиона не стала спорить. Она знала: Гарри никогда не отступится, даже если вся школа решит, что он ошибается. В тот вечер, возвращаясь в гостиную Гриффиндора, Гермиона поймала себя на мысли, что вся эта история с ожерельем и Кэти словно бы окончательно разделила реальность на две части — обычную жизнь школы, где даже катастрофа обрастает десятками версий и слухов, и другую, где каждое слово, взгляд, прикосновение могли изменить ход событий и навсегда оставить след. Она уселась у окна, разглядывая промокший до нитки двор, слышала, как за стеной Гарри и Рон спорят о чём-то пустяковом, а сама вдруг остро захотела, чтобы ночь пришла поскорее. Потому что только ночью можно было снова стать собой и вернуться туда, где она нужна по-настоящему. Живоглот, усевшись у неё на коленях, довольно замурлыкал, и Гермиона уткнулась лицом в его шерсть, позволяя себе несколько минут не думать ни о чём, кроме мягких движений кота и приглушённого света в башне. Однако вечер опустился неожиданно быстро, и, когда последний разъярённый ученик направился спать, Гермиона, накинув мантию, направилась в покои Беллатрикс. В этот раз коридоры были особенно пустынны, каменные плиты под ногами отдавали прохладой, а на стенах танцевали блики свечей. Она ловила себя на том, что шаги становятся тише, а мысли яснее. Перед дверью она остановилась, чуть задержала дыхание, потом толкнула створку. Внутри пахло ветивером и кожей, огонь в камине лениво отбрасывал на стены багровые и фиолетовые тени, а сама Беллатрикс сидела в кресле, её длинные перчатки лежали на подлокотниках, и смотрела в пламя. — Проходи, — сказала она, даже не обернувшись. Гермиона вошла, остановилась у камина, вдруг почувствовав лёгкое волнение. Беллатрикс жестом указала на диван. Там лежала тёплая шерстяная накидка, пахнущая специями. — Садись. Расскажи, что случилось, когда вы возвращались из Хогсмида? Гермиона кивнула, устраиваясь на диване, и только тогда поняла, что хочет остаться здесь ещё дольше, чем обычно. Хоть бы просто молча посидеть, слушая, как скребётся огонь в камине и как Беллатрикс отбрасывает на стену изломанную, хищную тень. Она выдохнула, накинула накидку на плечи и почувствовала, как та согревает спину — удивительно, как простая вещь отрезала шум коридоров, делая покои Беллатрикс почти безопасным убежищем. Она машинально сжала край ткани в пальцах, глядя на багровый отблеск камина, и только потом заговорила, всё ещё немного хрипло после долгого молчания: — Было странно… очень странно, если честно. Мы возвращались почти последними. Кэти и Лианна спорили из-за какого-то свёртка, а потом… будто её кто-то подбросил и уронил. Она стала кричать… — Гермиона прикусила губу, вспоминая и дрожа внутренне. — Это выглядело ужасно. А потом всё… случилось так быстро. Хагрид, МакГонагалл… ожерелье, его никто не должен был трогать, и… Гарри сразу начал подозревать Малфоя. Он думает, что это его рук дело. Беллатрикс встала с кресла, тихо подошла и присела рядом, немного ближе, чем обычно. Так, что ткань её платья чуть задела колено Гермионы. В её взгляде не было ни насмешки, ни холодного интереса, только выжидательная концентрация, почти мягкая. — А ты не подозреваешь Драко? — спросила она спокойно, поворачивая голову так, чтобы видеть лицо Гермионы. Гермиона нахмурилась, медленно покачала головой, перебирая в памяти мельчайшие детали, жесты, случайные взгляды. — Я не привыкла разбрасываться обвинениями без доказательств. Просто так… нельзя. Да, он способен на многое, но не верю, что он пошёл бы на такое. Тем более, если он был весь день в замке. Беллатрикс хмыкнула, её губы едва дрогнули, и в этом звуке прозвучала даже тень одобрения. Она легко обняла Гермиону за плечи, прижала ближе, и та вдруг почувствовала, что у неё подкашиваются колени, хотя она сидела. Слишком неожиданно и слишком не по-профессорски. — Ты испугалась? — спросила Беллатрикс, касаясь губами макушки. Гермиона замерла, будто пытаясь осознать, что с ней говорят без нажима, без давления, а просто… как с человеком, которому не всё равно. — Честно? Да… то, что было с Кэти, это выглядело очень страшно. Даже когда всё закончилось, я всё равно не могла успокоиться. Не отпускает до сих пор… — она поёжилась, отгоняя воспоминание о криках Кэти и блеске опалов на мокрой земле. — Но я надеюсь, что МакГонагалл и вы… то есть, ты… с Дамблдором во всём разберётесь. Беллатрикс чуть склонила голову, её рука медленно легла на подбородок Гермионы, и пальцы аккуратно, но требовательно приподняли лицо. Глаза Беллатрикс были тёмными, глубоко затенёнными, их пересекал лёгкий золотистый блик от камина, но Гермиона не могла смотреть прямо в них — взгляд всё время скользил к губам. В горле вдруг стало слишком сухо, а внутри будто всё резко натянулось в одну тугую струну. — Я не позволю никому навредить тебе, Гермиона. Понимаешь это? — тихо произнесла Беллатрикс, и в этих словах не было ни угрозы, ни игры. Гермиона сглотнула, почти ощутила, как пересохло горло, голос её едва дрожал. — Д-да… — она выдохнула, не в силах отвести взгляда от губ Беллатрикс. Тогда она сама, почти не осознавая, как преодолевает это невидимое расстояние, потянулась вперёд, неловко, как человек, не умеющий просить, но слишком жаждущий, чтобы молчать. Беллатрикс не сдерживала себя, её рука скользнула к затылку Гермионы, вторая уверенно притянула ближе, и в следующий миг их губы встретились, с такой силой, что у Гермионы перехватило дыхание. Это был не осторожный, пробный поцелуй, каким запоминаются первые встречи. В этом поцелуе была ярость и голод за все недели вынужденной отчуждённости, когда рядом были только чужие взгляды и шёпоты за спиной. Беллатрикс кусала мягко, но достаточно ощутимо: её зубы вонзились в нижнюю губу Гермионы, та не сдержалась и вздохнула громко, пропуская воздух сквозь стиснутые зубы. Её пальцы запутались в густых кудрях Беллатрикс, и та только сильнее вжалась в поцелуй, вторгаясь языком и забирая каждую слабость, каждое дрожание подбородка, все остатки рассудка, пока не осталось ничего, кроме одного пульсирующего ритма на двоих. Они целовались долго, с жадностью людей, которые не знали, когда увидят друг друга снова. Гермиона почувствовала, как рука Беллатрикс соскользнула с её спины ниже, и та крепко прижала к себе, не давая даже дюйма простора. Она сама, уже почти забыв о том, где находится, обвила руками шею Беллатрикс, и на секунду поцеловала в ответ так, что почувствовала вкус крови: то ли своей, то ли чужой, от того самого укуса. Беллатрикс рассмеялась коротко, чуть глухо, между поцелуями — голос стал ниже, почти грудным. Она скользнула губами к шее Гермионы, легко укусила, и та едва не вскрикнула, пальцы сжали ткань на плечах Беллатрикс до боли. — Осторожнее, — прошептала Гермиона, сама не зная, просит прекратить, или, наоборот, продолжать. — Я держу себя в руках, — отозвалась Беллатрикс почти лениво, но в голосе слышалось хриплое напряжение. Она снова накрыла губы Гермионы своими и целовала так глубоко, что голова кружилась, а потом, неожиданно мягко, отстранилась, но не отпустила, оставив ладонь на затылке. Гермиона отдышалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах, и, не открывая глаз, только тихо сказала: — В-в-т-ы… действительно никого не боишься? — Боюсь, — просто ответила Беллатрикс, и в этом признании не было ни грамма показной храбрости. — Но мало чего. Гермиона осторожно поцеловала её в уголок губ — медленно, будто впервые позволила себе что-то невозможное. А потом снова прижалась лбом к её щеке, слушая, как Беллатрикс дышит рядом, и ощущая, что теперь в этом холодном, чужом замке у неё есть угол, где ей больше не страшно. За окном медленно сгущались сумерки, камин потрескивал, отбрасывая на пол и стены сложную вязь теней. Всё остальное перестало иметь значение: Гермиона не думала ни о Кэти, ни о проклятых ожерельях, ни даже о своих лучших друзьях. В эту минуту вся её вселенная заключалась в запахе ветивера и тепле чужих рук. Беллатрикс чуть отстранилась, её взгляд задержался на лице Гермионы. Чёрные глаза были холодны, даже насмешливы, но сейчас в них было ещё что-то: острая жадность, желание выжечь все остатки сомнений. Она провела кончиками пальцев по щеке Гермионы, потом резко и властно впилась в её губы новым поцелуем, на этот раз уже без намёка на мягкость — глубоко, настойчиво, как будто хотела оставить след внутри, а не только снаружи. Поцелуй был не столько ласковым, сколько требовательным, он напоминал о том, кто здесь ведёт игру, но Гермиона только глубже утонула в этом ощущении, доверяя себя этой силе, как будто весь мир сжался до вкуса огневиски с перцем и апельсином, дыма, лёгкой горечи на языке и чужой горячей ладони, крепко держащей её затылок. Она чувствовала, как по спине пробегает дрожь, будто тело только сейчас вспоминает, что такое желание — не книжное, не теоретическое, а настоящее, ослепляющее и всепоглощающее. Беллатрикс отпустила её губы, но не отодвинулась, а медленно скользнула по шее, по линии подбородка и задержалась у ключицы. От её дыхания по коже побежали мурашки. Она чуть прикусила нежную кожу на сгибе шеи, не слишком сильно, чтобы осталась только тонкая линия покалывания, и Гермиона чуть не застонала от этого ощущения — чужие зубы в самом уязвимом месте, невозможная близость и невозможная власть. Беллатрикс провела носом по щеке Гермионы, её волосы скользнули по лицу, пахли ветивером, специями и чем-то жарким, тревожным, и у Гермионы пересохло в горле так, будто она только что прошла милю по пустыне. Профессор опустила руку ниже: сперва на плечо, потом по линии руки, легко сдавливая, словно проверяя, как она дрожит. Она придвинулась ближе, их колени соприкоснулись, и Гермиона впервые в жизни почувствовала себя полностью подчинённой и в то же время живой — это был не страх, не неуверенность, а желание раствориться в том, кто сильнее. Беллатрикс смотрела на неё из-под ресниц, словно хищник, который изучает свою добычу и получает от этого удовольствие, и в голосе прозвучала едва уловимая насмешка, чуть грубоватая и очень личная: — Ты когда-нибудь доверяла себя другому человеку полностью, Гермиона? Гермиона покраснела, опустила глаза и, чуть запнувшись, выдохнула: — У меня… никого не было. Я… не знаю, как это… как правильно. Беллатрикс хищно ухмыльнулась, оголив белоснежные зубы, будто готова была укусить за любой прокол в ответе, но вместо этого вдруг резко склонилась и укусила её за шею чуть сильнее, оставляя след по-настоящему, как отметку. Её голос стал ниже, почти бархатным, но внутри отчётливо слышалась сталь: — Тем лучше. Она развернула Гермиону к себе, повалила на спину прямо на диване, прижала коленом, одной рукой удерживая запястья над головой, а второй медленно расстёгивая мантию. Все её движения были отточенными, в них не было суеты — только опыт, только спокойная уверенность хищника, который умеет брать, не спрашивая разрешения, потому что разрешение уже дано одним взглядом. Гермиона ощущала, как сердце стучит в ушах, но страха не было: лишь желание, такое острое, что даже больно. Она почти забыла, как дышать, когда Беллатрикс провела рукой по вороту её свитера, медленно стягивая ткань вверх, приподняла, оголяя живот, ребра, грудь в светлом лифчике, и каждый сантиметр обнажённой кожи словно вспыхивал от прикосновений. Беллатрикс опустилась ниже, целовала остро, влажно, чуть прикусывая кожу под ключицей, на животе, у края лифчика, вдыхала запах, словно пробуя на вкус её смущение, её юность, каждую каплю возбуждения. — Не дрожи так, — прошептала она прямо в кожу. — Это не страшно. Я не причиню тебе того, что ты не сможешь выдержать. Она скользнула ладонью по боку, легко, почти не касаясь, будто рисуя карту нового, ещё не открытого мира. Руки Беллатрикс были горячими, сильными, и когда она окончательно сняла с Гермионы свитер, расстегнула пуговицы на брюках и медленно, с явным удовольствием, стянула их вниз, Гермиона инстинктивно сжалась, сжимая колени, но Беллатрикс не отстранилась, лишь уверенно развела её бёдра, обхватила ладонями, посмотрела прямо в глаза: — Посмотри на меня. Я хочу видеть, что с тобой происходит. Гермиона, вся в жару и смущении, встретилась взглядом с ониксовыми глазами и почувствовала, что не может отвернуться, да что уж там, не может солгать даже самой себе. Беллатрикс стянула с её плеч накидку, мантия уже валялась на полу, а потом легко провела ногтями по внутренней стороне бедра, не спеша, и Гермиона впервые в жизни поняла, как много можно сказать одним прикосновением и взглядом. Беллатрикс целовала её в живот, медленно подбираясь к самому краю трусиков, потом задержалась губами на их резинке, слегка укусила через ткань, и Гермиона резко втянула воздух. Она сняла с неё бельё, не торопясь, будто это был какой-то ритуал, и, когда коснулась ладонью её лобка, Гермиона вся вспыхнула от стыда, но не могла больше сопротивляться. Она провела пальцем между влажными складками, задержалась у входа, не проникая сразу, просто изучая — её лицо оставалось спокойным, но глаза были жадными, голодными. Она наклонилась, поцеловала бедро, потом провела языком по внутренней стороне, так медленно и тягуче, что у Гермионы из горла вырвался тихий, сдавленный стон. Беллатрикс вернулась выше, легко провела языком по чувствительной коже, а затем обхватила ладонью грудь в лифчике и сжала сквозь тонкую ткань. — Ты готова? — спросила она негромко, не отводя взгляда. Гермиона смогла только кивнуть, лицо её было алым, но тело дрожало от напряжения и предвкушения. Беллатрикс медленно сняла с неё лифчик, обнажив грудь, провела языком по соску, легко прикусила, потом снова вернулась рукой вниз, скользнула одним пальцем по влажному входу, всё ещё не проникая, только дразня, заставляя Гермиону извиваться на диване. — Расслабься, — почти ласково сказала Беллатрикс. — Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Запомнила меня. И только после этого она медленно, очень аккуратно ввела палец внутрь, растягивая Гермиону, давая ей время привыкнуть к новому ощущению. В первый момент Гермиона вскинулась, стиснула зубы — ощущение было неожиданным, но не слишком резким, скорее, как острая вспышка внизу живота. Беллатрикс остановилась, не двигаясь дальше, поцеловала её в щеку, в висок, гладила по волосам, давала дышать и совсем не торопила. — Всё хорошо. Дыши. Я рядом. Когда боль начала уходить, Беллатрикс аккуратно пошевелила пальцем внутри, добавила второй — медленно, с контролем, наблюдая за каждой реакцией. Гермиона застонала, но теперь в её голосе было не только напряжение, но и страсть с возбуждением, которые наконец нашли выход. Беллатрикс целовала её губы, ухо, шею и в какой-то момент жадно втянула сосок, из-за чего Гермиона выгнулась и подалась навстречу. Её руки цеплялись за плечи Беллатрикс, пальцы скользили по чёрной ткани платья, она почти рыдала от переполняющих ощущений, одновременно больно и сладко, горячо и страшно, но больше всего — бесконечно, нестерпимо приятно. Беллатрикс двигала пальцами внутри, иногда меняла угол, ловила каждое движение Гермионы, каждый вздох и стон, прижималась бедром к её ноге, в какой-то момент накрыла ладонью лобок, большим пальцем легко массируя клитор, чтобы неприятные и непривычные ощущения совсем ушли, уступая место наслаждению. Она шептала ей на ухо тихо, жарко, короткими фразами, которые не были ни угрозой, ни обещанием, а просто абсолютной властью: — Смотри на меня. Ты не должна ничего, кроме одного — чувствовать. Здесь нет правильных или неправильных реакций. Только ты и я. Гермиона не могла говорить. Язык заплетался, дыхание сбивалось, но она пыталась что-то прошептать, хрипло, неуверенно, захлёбываясь от удовольствия и боли: — Пожалуйста… ещё… не останавливайся… Беллатрикс чуть улыбнулась, двинулась глубже, увереннее, чуть ускорила темп, и когда Гермиона начала стонать громче, уже не стесняясь ни своих звуков, ни чужого присутствия, Беллатрикс наклонилась и впилась зубами в её плечо, чтобы заглушить собственный стон, чтобы остался след не просто на теле, но внутри. Она целовала её, кусала, снова и снова, пока Гермиона не начала извиваться, не задрожала всем телом, пока первый оргазм не прокатился по её позвоночнику разрядом, таким сильным, что она чуть не потеряла сознание. Беллатрикс не остановилась: она целовала её лицо, шептала что-то на ухо, не вынимая пальцев, продолжала ласкать, пока Гермиона не рухнула на диван, полностью обессиленная, но счастливая, будто только что её освободили от всех уз. После этого Беллатрикс медленно вытащила руку, посмотрела на Гермиону оценивающе, как хищник, который доволен своей добычей, но не собирается останавливаться. Она снова поцеловала её, на этот раз почти нежно, как обещание новых ночей и новых «уроков». — Ты справилась, — сказала она тихо, но голос был хриплым, наполненным эмоциями. — Запомни это чувство. Гермиона не могла говорить, только молча кивнула, в глазах у неё стояли слёзы — не от боли, а от счастья, от облегчения, от ощущения, что теперь всё будет по-другому. Она прижалась к Беллатрикс, позволила ей погладить себя по голове, почувствовала, как её собственное тело стало мягким, расслабленным и полным тепла. Беллатрикс устроилась рядом, забрала Гермиону в объятия, прикрыла накидкой, которая всё ещё пахла специями и теперь ещё и сексом, и какое-то время они просто лежали, слушая, как в камине трещит огонь, а где-то за стенами замка медленно наступает ночь. И было совершенно всё равно, что будет дальше, потому что теперь у Гермионы было то, что никто не мог у неё отнять — опыт, желание, сила и женщина, которая превратила её первую ночь не в испытание, а в посвящение. Власть Беллатрикс не заканчивалась на теле, она проникала в мысли, в душу, в каждый вдох, и Гермиона вдруг поняла, что не хочет, чтобы это когда-нибудь закончилось. Беллатрикс легко провела рукой по её бедру, чуть надавила на влажную от пота кожу, и тихо сказала, уже без улыбки: — Уверена, что я сейчас раскрыла дверцу в ад из твоих бушующих гормонов. Гермиона не сразу смогла прийти в себя, дыхание долго оставалось сбивчивым, щеки горели так, будто она простояла у камина в шубе и свитере. Она лежала, утыкаясь в плечо Беллатрикс, чувствуя её ладонь на животе и странную тяжесть в собственных бедрах: не усталость, а совершенное новое для неё удовлетворение. В какой-то момент она приподняла голову, уткнулась лбом в острое плечо Беллатрикс и, всё ещё смущаясь и не глядя ей в глаза, тихо сказала, сбивчиво, почти шёпотом: — Я… хочу тоже доставить тебе удовольствие… Белла… В тот же миг Гермиона сама опешила от того, как легко вырвалось это обращение. В её голосе прозвучал вопрос, который она всё-таки произнесла вслух, чуть замявшись: — Тебя… можно так называть? Или только Беллатрикс? Беллатрикс, лежавшая с чуть прищуренными глазами, усмехнулась, уголки губ опасно дернулись вверх. — Тебе можно, львица, — и это прозвище прозвучало не насмешкой, а каким-то поощрением, словно Беллатрикс не только позволяла, а будто вручала этот ключ ей лично. — Ты уверена, что не хочешь спать? Гермиона покачала головой и с неожиданной для себя твёрдостью, почти упрямо произнесла: — Я хочу тебя. Только… ты ведь покажешь мне, как правильно? Беллатрикс чуть улыбнулась, взгляд её стал очень внимательным и тёплым, но жадность не ушла из глубин оникса. Она потянулась, медленно поцеловала Гермиону, а губами едва шевельнула: — А ты начни, львица, а дальше посмотрим. Этот ответ, столь уверенный и обнадёживающий, словно бы наполнил Гермиону новой силой. Она приподнялась, пересела, ощутив под собой всё ещё напряжённые мышцы после сногсшибательного оргазма, и осторожно оседлала бедра Беллатрикс, так, что её собственная обнажённая кожа соприкоснулась с натянутой тканью корсетного платья, а под ладонями чувствовалась почти электрическая энергия. Беллатрикс вытянулась на диване, слегка выгнула спину, её зрачки, обычно сдержанные и холодные, теперь были широкими, чёрными, словно втягивали в себя весь свет. Она не стала сдерживать реакцию — слегка приоткрыла губы, выдохнула глубоко, а Гермиона, впервые заметив, что теперь она может вызвать такой отклик, невольно усмехнулась и провела руками по бокам Беллатрикс, позволяя себе чуть больше смелости. — Твоё платье… хм… Я, наверное, когда-нибудь научусь его снимать по всем правилам. Беллатрикс усмехнулась, легко и по-настоящему: — Сомневаюсь, что кто-то кроме меня вообще его снимал, — сказала она, не сдержав ироничного смешка, — но ты можешь попробовать. Гермиона, вдруг вспомнив о магии, спрыгнула с бедер Беллатрикс, схватила с пола свою мантию, выудила палочку и с явным азартом, пусть и чуть запинаясь от волнения, направила её на платье. Был слышен шелест ткани, и уже через секунду на ковре у ног лежал сложный чёрный корсет, юбка, чулки и нижнее белье — всё исчезло так быстро, что Беллатрикс не сдержала удивления, а потом ухмыльнулась, как будто Гермиона сдала какой-то личный экзамен. — Ну вот, — усмехнулась она, — и кто тут отличница, а кто практик? Гермиона, вновь сев на уже обнажённые бедра Беллатрикс, чуть осмелела и теперь под её ладонями было невероятное тело: гладкое, тёплое и сильное. С широкими бёдрами, с тяжёлой и упругой грудью, с подтянутым животом, но вовсе не жёстким, а с той мягкостью, которую получают зрелые уверенные в себе женщины, заботящиеся о себе. Она, сама не осознавая, провела ладонями по талии, задержалась на груди, почувствовала, как соски Беллатрикс напряглись от её прикосновения. — Тебе… нравится то, что ты видишь? — голос Беллатрикс был слегка с хрипотцой, и Гермиона поняла, что той льстит такая реакция, поняла, что она сейчас по-настоящему желанна. Гермиона сглотнула, облизала губы и чуть охрипшим от страсти голосом прошептала: — Мерлин… Беллатрикс чуть хмыкнула и снова ухмыльнулась, но на этот раз с явной гордостью и лукавством: — Будем считать, что да. Гермиона начала целовать Беллатрикс жадно, несмело, но с каждым касанием становясь смелее: шею, ямочку между ключицами, скользя по линии груди, изучая языком контур ареолов, а потом осторожно, с трепетом, захватывая сосок губами. Беллатрикс сначала только выдохнула, не меняя позы, но потом вцепилась одной рукой в волосы Гермионы, притянула ближе, чуть надавила, не давая уйти слишком далеко. — Сильнее, — тихо, почти шипя, приказала она, и Гермиона, удивляясь собственной храбрости, втянула сосок глубже, зубами чуть прикусывая, следя за реакцией: едва ощутимый стон сорвался с губ Беллатрикс, в её голосе наконец появился срыв, короткий, хриплый. Гермиона провела ладонями вниз по бокам, изучая изгибы, задержалась на животе, а потом неуверенно сползла к бёдрам, оставляя по пути целую дорожку влажных поцелуев. Её дыхание было горячим, срывалось, но ей не хотелось спешить — наоборот, она впервые поняла, как может контролировать чужое удовольствие. Она ещё больше обнаглела, опустилась между бёдер, коснулась ладонью внутренней стороны, а потом легко провела пальцами вверх, ощущая жар и желание чужого тела. Беллатрикс уже не скрывала возбуждения, дыхание её стало более частым, а живот подрагивал. — Не бойся, — чуть тише сказала она, перехватывая запястье Гермионы, направляя его туда, куда надо, — вот здесь. Глубже. Гермиона послушно, но осторожно ввела палец, чувствуя, как его сжимают стенки, и Беллатрикс резко выдохнула, подавшись навстречу, бёдра дрожали. Она добавила второй палец, нащупала то самое место, которое вызвало у Беллатрикс громкий выдох, почти стон, и тогда Гермиона решилась, начиная двигаться чуть жёстче и прислушиваясь к каждому вдоху и к каждому приказу. — Ещё, — хрипло выдохнула Беллатрикс, и Гермиона усилила напор, уже не боясь причинить боль, целовала живот, грудь, плечи, снова и снова, а другой рукой гладила внутреннюю сторону бедра, дразня и провоцируя. Она смотрела в глаза Беллатрикс и чувствовала, как та тает от желания, хотя внешне оставалась такой же сильной и контролирующей. Беллатрикс позволила себе чуть больше — в какой-то момент вцепилась обеими руками в волосы Гермионы, не позволяя ей отстраниться, и шептала, срываясь: — Сильнее, львица. Не жалей меня. Гермиона целовала её грудь, язык скользил по тугому соску, пальцы ритмично двигались внутри, и с каждым новым толчком Беллатрикс изгибалась всё сильнее, а её голос становился ещё ниже, срываясь на короткие команды, хриплые и невероятно возбуждающие. Гермиона сменила угол, вспомнив, как Беллатрикс сама искала её самое чувствительное место, и тут же почувствовала, как та дернулась, бёдра крепко сжались вокруг её ладони. Она ускорилась, и в этот момент Беллатрикс запрокинула голову, глухо простонала имя Гермионы, а потом схватила её за талию, притянула наверх, не давая закончить сразу — взгляд был тёмный и лихорадочный. В нём горели одновременно власть и желание. — Посмотри на меня, — приказала она, когда Гермиона вернулась взглядом к её лицу. — Я хочу видеть твои глаза. Гермиона повиновалась, и в этот момент Беллатрикс вцепилась пальцами ей в плечи, напрягаясь, а её бёдра вздрогнули в долгой, тяжёлой волне наслаждения. Она не стеснялась стонов, не стеснялась требовать большего, и Гермиона чувствовала себя неуклюжей, но невероятно сильной, желанной и способной довести до экстаза женщину, которую все в Хогвартсе считали недосягаемой. Когда Беллатрикс стихла, дыхание у неё было хриплым, грудь тяжело вздымалась, лицо оставалось напряжённым, но в глазах впервые за всё время Гермиона увидела чистое и необработанное удовольствие без масок и иронии. — Это было… чертовски хорошо, — тихо выдохнула Беллатрикс, коснувшись щеки Гермионы пальцами. — Ты же скажешь, если что-то будет не так? — спросила Гермиона чуть виновато, но Беллатрикс только улыбнулась, поддевая пальцами её за подбородок, и затянула в долгий, ленивый поцелуй, в котором не было ни игры, ни политики, только удовольствие и признание. — Ты умница, львица, — шепнула она, прижимая Гермиону к себе так, что их голые тела снова соприкоснулись. — А теперь ложись. У меня ещё много всего, чему я могу тебя научить. Они не спали всю ночь, и никто в Хогвартсе даже не догадывался, сколько тёмных, сладких, опасных моментов рождалось в огненном свете старого камина, пока кто-то наверху решал домашку по Астрономии или спорил о погоде. На этот раз Гермиона не чувствовала себя чужой или заблудшей. Напротив, она будто бы только сейчас вернулась домой, нашла своё место и свою женщину, и с этим больше не хотелось расставаться ни на минуту. А вот портрет Вальбурги Блэк глухо и тихо ругался под нос, стараясь закрыть себе глаза и уши одновременно и проклиная свою племянницу. Она мечтала высказать той все, что думала. Особенно тот факт, что они могли бы уединиться в спальню, а не предаваться плотским утехам на диване перед ней почти всю ночь.