Пятая переменная

«Вальбурга выдала мне такой спектакль, что и в худшие свои дни не могла бы сыграть ярость более натурально. По её версии я не просто уронила семейную честь — я распластала её на том самом диване, откуда открывается прекрасный вид для портрета. Вот уж действительно, давно я не видела столько чистой, сдерживаемой злости и одновременно… брезгливо-смущённого возмущения в одном лице. Едва не впала в истерику и грозилась выжечь глаза заклятием.

Возможно, действительно стоило проявить немного уважения к тётушке и повесить на неё что-то простое — ну, например, слепоту, немоту и глухоту. Чисто временно, разумеется. Ради её же душевного равновесия. Но, увы, тогда мне было немного… не до проклятий. Потому что Грейнджер… о сиськи Морганы, как же она выглядела, когда села на меня абсолютно обнажённая и ещё не понимающая, сколько власти только что получила над собой. И как податлива до мурашек. Хотелось взять жёстко, прижать, чтобы запомнила… но я вспомнила, как важно запасть в сердце с первого раза. Лучше дать ей то, чего она ещё не знала — медленно, нежно, чтобы потом ни одно грубое касание не смогло перебить воспоминание о моих руках.

В любом случае, вопрос с тётей придётся решить. Перевешивать её в туалет — значит обречь себя на проклятья каждый раз, когда иду по нужде. А вот лёгкая немота, глухота и магическая слепота уже действительно интереснее. Я же не из вредности, всё ради комфорта. Её. Моего. Нашего.

Особенно учитывая, что это была только первая ночь. А впереди столько вещей, которые я ещё хочу сделать с Гермионой. И ради них тётушка точно должна замолчать, ослепнуть и оглохнуть. Хотя бы до Рождества.

О, Мерлин, как же я соскучилась по настоящему сексу с кем-то. Признаюсь, мне этого не хватало».

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Засекречено. Охранный шифр, уровень 3. Запись не подлежит копированию

— О Мерлин, да… — Гермиона выдохнула это почти срывающимся голосом, когда спиной влетела в стеллаж с потёртыми томами по Защите от Тёмных Искусств, а пальцы Беллатрикс сомкнулись на её горле. Всё пространство кабинета словно сузилось до дыхания: тяжёлого, рваного, пропитанного нотами ветивера и специй. Стеллаж едва не дрожал вместе с ней, а Беллатрикс, выше её почти на голову, прижала Гермиону к книгам всем телом, наклонилась, сомкнула зубы на её нижней губе, и поцеловала так жадно, что Гермиона невольно застонала в эти губы, цепляясь пальцами за рукав чёрного платья. Беллатрикс не дала ей ни секунды на передышку, перехватила её запястье одной рукой, другой резко сжала грудь прямо через тонкую ткань рубашки и лифчика. Вся сцена была такой наглой, рискованной, дерзкой — в классе, где час назад составляли подробный анализ Непростительных заклинаний и обсуждали их происхождение, механизмы и защиту от них, а сейчас всё кипело от глухого желания и осознания: кто угодно может войти, но никто не узнает правды. Пальцы Беллатрикс с силой вонзились в ткань, а Гермиона, уже совершенно пьяная от этого напора, выгнулась, откидывая голову на стеллаж. — Тише, — прошипела Беллатрикс, и пальцы на горле чуть сжались, что тут же отдалось тяжёлым, острым пульсом между ног Гермионы. — Тебе же нравится, львица? Дыхание Гермионы стало рваным, голос срывался: — Д-да… — Смотри на меня, — Беллатрикс сжала шею сильнее, чтобы видеть всё лицо — алое, пылающее, растрёпанные волосы, мокрые ресницы. Гермиона открыла глаза, в них плыл огонь, на грани безумия и восторга. Она не знала, что будет дальше, но сейчас ей казалось: нет ничего невозможного, если Беллатрикс держит её так. — Тише, — проговорила она почти шепотом, горячим и очень личным, — ты же не хочешь, чтобы нас кто-нибудь услышал? Гермиона зажала губы, даже не пытаясь скрыть этот бешеный трепет, но не выдержала, чуть дернулась вперёд, почти кусая плечо Беллатрикс сквозь ткань платья. Та усмехнулась, наклонилась к её уху, дыхание стало чуть прерывистым: — М-м-м… ты вся дрожишь. Гермиона не могла сдерживать звуки: из горла вырывались сиплые стоны, которые она тут же пыталась заглушить, прикусывая губу, но с каждым новым движением Беллатрикс они становились только сильнее и отчаяннее. Беллатрикс, не ослабляя хватки на горле, медленно, с пугающей точностью, сунула руку под мантию, ладонь заскользила по талии Гермионы, пробралась под рубашку, погладила горячую кожу живота, нащупала пояс брюк, расстегнула пуговицу — вся сцена напоминала опасную игру на краю пропасти. Она властно и жадно опустилась ниже, нащупывая сквозь трусики влажный и дико набухший комок нервов. Гермиона чуть выгнулась, не зная, куда себя деть. Она чувствовала себя оголённым нервом, который Беллатрикс может раздавить или растоптать, если захочет. — Раздвинь ноги шире, — спокойно, тихо, словно диктовала правила очередного заклинания, проговорила Беллатрикс. Гермиона подчинилась мгновенно, позволив Беллатрикс забраться рукой глубже, а та уже обводя пальцами вход, отодвигая намокшую тонкую кружевную ткань и слегка прикасаясь, заставляя Гермиону вновь застонать. Беллатрикс медленно провела по складкам, надавили на клитор — чуть грубо, с явной целью довести до безумия, — и одновременно второй рукой сильнее сжала горло, отрезая доступ к воздуху ровно настолько, чтобы желание стало ещё острее. Острее, чем все слова и все шёпоты. — Вот так… Хорошая девочка, — шептала Беллатрикс, укусив ухо Гермионы. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделала. Гермиона не сразу смогла говорить, только шептала — хрипло, захлёбываясь: — Пожалуйста… войди… Я не могу, Бел…ах…ла Беллатрикс скользнула двумя пальцами внутрь — быстро, резко, не давая привыкнуть, и Гермиона вся выгнулась, едва не соскользнула по полкам спиной, но Беллатрикс тут же прижала её сильнее бедром и пальцами задала ритм, а большим круговыми движениями массировала клитор, меняя силу и давление в зависимости от того, как Гермиона стонала и как её тело напрягалось. — Ты посмотри на себя, — прошипела Беллатрикс, — вся мокрая, вся в руках у своего профессора. Если бы кто-нибудь знал, как ты стонешь, когда я держу тебя за горло… — Мерлин… — выдохнула Гермиона, почти со слезами, — я… я не выдержу… — Выдержишь. Тебе некуда деваться. В этот момент Беллатрикс ещё сильнее сжала ей горло, одновременно двигая пальцами внутри быстрее и глубже, пока Гермиона не начала бесконтрольно трястись в её руках от напряжения и задыхаться. Губы были искусаны до крови, а из глаз текли слёзы от переполняющего и невыносимого восторга. Она зажала рот ладонью, пытаясь не закричать на весь класс, но Беллатрикс грубо, почти зверски, поцеловала её, впиваясь языком, стирая остатки стыда, впитывая стоны и дрожь всем телом. Разница в росте давала о себе знать: Гермиона почти повисла на Беллатрикс, срываясь и скользя вниз, пока Беллатрикс одной рукой держала её за горло, другой продолжала работать внутри, не отпуская ни на мгновение. В какой-то момент Беллатрикс поменяла позу, развернула Гермиону к себе спиной, из-за чего та резко вжалась грудью в стеллаж. Она поставила ногу между её бёдер, заставляя слегка сесть на него, тереться о него и выгибаться так, чтобы не мешать пальцам, а сама продолжала доводить до грани, второй рукой вновь то сжимая горло, то отпуская. — Тебе же нравится, когда я так с тобой? — прошипела Беллатрикс. — Когда ты вся моя, когда не можешь даже вдохнуть без моего разрешения? — Д…да… Мерлин, о Боже… — Гермиона едва не рыдала, совершенно забывая, как её зовут, и только держалась за стеллаж, боясь потерять опору и связь с реальностью. — Ещё. Проси ещё. — Пожалуйста… ещ-щё… сильнее… Беллатрикс только усмехнулась, ускорила движения пальцев, усилила хватку на горле, и когда Гермиона наконец взорвалась оргазмом — долгим, раскалённым, сотрясающим каждую мышцу, Беллатрикс накрыла ей рот ладонью, чтобы заглушить крик. Гермиона дрожала, билась, пока не выдохлась полностью, а Беллатрикс держала её так, как держат самое дорогое и опасное сокровище, позволяя насладиться этим состоянием до конца. После, не убирая руки с талии, Беллатрикс наклонилась, поцеловала Гермиону в висок и едва слышно прошептала: — Ты всё больше меня удивляешь, львица. Когда-нибудь ты сведёшь меня с ума. Гермиона слабо повернулась к ней, уткнулась лицом в плечо. Дыхание у неё было горячим, сбивчивым, но в глазах светилась такая нежность и голод, что Беллатрикс задержала взгляд дольше, чем собиралась. — Я… я даже не думала, что так могу, — прошептала Гермиона, трясясь всем телом, не в силах стоять на ногах. — Тебе действительно нравится, когда я тебя контролирую? — в голосе Беллатрикс скользнула нотка настоящей страсти. — Да… я… хочу, чтобы ты делала это ещё… Беллатрикс слегка усмехнулась, нежно провела пальцами по её щеке, убрала с глаз пряди волос. — Только тише в следующий раз, — прошептала она, — а то Хогвартс нас сожжёт заживо от зависти. И, вероятно, осуждения. — Мне всё равно, — устало, но очень счастливо сказала Гермиона. Они ещё долго стояли, прижавшись друг к другу, дыхание Беллатрикс постепенно выравнивалось, она продолжала держать Гермиону одной рукой, другой водила по её груди, как бы запоминая на ощупь её трепет, силуэт и запах кожи. Только когда сердце у обеих перестало бешено колотиться, Беллатрикс подняла голову, пристально посмотрела на Гермиону и спокойно добавила: — Напиши мне сегодня вечером эссе о «технике безмолвной обороны». Четыре листа, не меньше, и не забудь, что почерк должен быть аккуратным, а мысли точными. Иначе завтра тебя будет ждать наказание. — Такое же, как сейчас? — осмелев, прошептала Гермиона и впервые позволила себе улыбнуться настоящей, живой улыбкой. — Не обещаю, — коротко бросила Беллатрикс, но в её глазах вспыхнула искорка, совсем не похожая на ту, что была у профессора в классе. Дверь в кабинет всё ещё была заперта, книги рассыпались по полу, но обеим было всё равно: ни одна из них не хотела отпускать этот вечер, этот момент, когда между ними не существовало больше ничего, кроме жара, власти и абсолютного, безграничного удовольствия. Хогвартс никогда не узнает, кто здесь на самом деле одержал победу — профессор или ученица, пантера или львица. Гермиона ещё некоторое время простояла, пытаясь отдышаться, пока Беллатрикс не отпустила её. Тело дрожало, мышцы казались ватными, но умудрённое опытом сознание подсказывало — нельзя задерживаться здесь дольше ни на минуту. С неохотой она выпрямилась, трясущимися руками начала приводить себя в порядок: застёгивала пуговицы, поправляла брюки, приглаживала волосы, пытаясь не смотреть в глаза Беллатрикс, чтобы не поддаться новому кругу искушения. Палочка теперь была как спасательный круг — Гермиона прошептала короткое заклинание, и мятая рубашка разгладилась, щеки слегка побледнели, а с шеи исчезли багровые отпечатки хватки Беллы. Правда, по ощущениям кожа всё ещё пульсировала. Беллатрикс не упустила этот момент. Она рассмеялась коротко, с едва заметной издёвкой в голосе, покачала головой и бросила: — В том виде, в котором ты была минуту назад, ты мне нравишься гораздо больше, львица. Гермиона не могла не улыбнуться, потёрла шею, ощущая, как под кожей набухают синяки, и машинально наложила ещё один слой маскирующих чар. Говорить удавалось только после глубокого вдоха: — Да что вы говорите, профессор Блэк? В её голосе было больше игривости, чем она позволяла себе с кем-либо. Беллатрикс заметила это мгновенно — глаза её, и без того тёмные, потемнели ещё сильнее, уголки губ дернулись, но она не стала отвечать сразу. Вместо этого шагнула чуть ближе и сказала тихо, почти шёпотом, в котором угадывалась угроза и обещание сразу: — Ты не начинай, львица, а то мы отсюда не выйдем до самого утра. Гермиона рассмеялась, пытаясь сделать вид, что совершенно спокойна, и даже показательно отступила на шаг, всё ещё потирая шею. — Нет, нет, Беллатрикс. Мне надо в гостиную. У Гарри наверняка уже закончился индивидуальный урок с Дамблдором, а он же не будет рассказывать ничего, если меня не будет рядом. А, если меня там не будет, у них появятся вопросы, где я была. Беллатрикс надулась, закатила глаза, фыркнула с такой детской досадой, что Гермионе захотелось улыбнуться ещё шире. — Ну и ладно, иди, — бросила Беллатрикс, с театральным раздражением отворачиваясь к рабочему столу, но губы её дрогнули в попытке сдержать улыбку. Гермиона подошла ближе, на этот раз легко, как будто между ними действительно не было ни расстояния, ни чужих взглядов, наклонилась и поцеловала Беллатрикс — не спеша, но жадно, как бы отдавая на прощание последние искры этого внезапного вечера. Потом быстро, почти шепотом, спросила: — Завтра будет тренировка? Беллатрикс прикусила её за губу, взгляд хищно блеснул, и голос стал чуть ниже: — Конечно. Только не опаздывай. Гермиона кивнула, едва сдерживая смех, выпрямилась и уже отходя к двери, услышала, как Беллатрикс что-то бормочет себе под нос, ругаясь вполголоса: — Мерлин, веду себя как пубертатный подросток… Чуть не рассмеявшись вслух, Гермиона осторожно открыла дверь, огляделась в пустом коридоре и выскользнула в полумрак, ощущая, как адреналин всё ещё пульсирует в венах, а улыбка никак не уходит с лица. Лестницы на удивление почти не скрипели под её ногами, коридоры были пусты. Казалось, что сам Хогвартс молчаливо соглашается покрывать любые её тайны, если она будет достаточно быстра. Она добралась до портрета Полной Дамы за рекордно короткое время. Едва назвав пароль, проскользнула внутрь и замерла на мгновение: в гостиной было шумно, но всё внимание сосредоточилось в углу, где Гарри и Рон вполголоса что-то обсуждали, склонившись над столом. Живоглот лениво развалился на подлокотнике кресла, обернулся, едва увидел хозяйку, и тут же спрыгнул, обернувшись вокруг её ног. Гермиона машинально нагнулась, почесала кота за ухом, стараясь скрыть улыбку. Рон заметил её первым — лицо у него было встревоженное, но попытался выдать это за равнодушие, буркнув: — Ну наконец-то! Ты где пропадала? Уже ползамка обошли, думали, с тобой что-то случилось. Гермиона тут же включила свой обычный тон: — Задержалась у профессора Блэк. Домашка по Защите, ничего особенного. А вы что тут шепчетесь? Гарри кивнул на диван, жестом приглашая присесть. Он выглядел чуть бледнее обычного, но глаза светились напряжённым интересом. — Дамблдор рассказал, как обстоят дела с Кэти, — начал Гарри, понизив голос. — Сказал, что можно надеяться на полное выздоровление, потому что она коснулась ожерелья только через маленькую дырку в перчатке, а профессор Блэк остановила проклятие почти сразу. Если бы не это, всё было бы куда хуже. Гермиона слушала внимательно, ощущая на себе взгляд Рона, который никак не мог смириться с тем, что она проводит так много времени не с ними и, более того, явно что-то скрывает. Она не подала виду, что заметила это, и наклонилась к Гарри: — А ещё что он говорил? — Он показал мне Омут памяти. Только в этот раз не разрешил погружаться самому, — голос Гарри дрожал то ли от волнения, то ли от усталости. — Сначала была сцена, где Бэрк — хозяин лавки в Лютном переулке — рассказывал, как выкупил у Меропы Реддл медальон Слизерина. Купил за гроши, представляешь? Она тогда была беременна, еле стояла на ногах… — Дамблдор же в прошлый раз говорил тебе о матери Волан-де-Морта, да? — тихо уточнила Гермиона. — Да, только не показывал это воспоминание, — Гарри нахмурился. — Потом он показал мне своё собственное. Как он пришёл к Тому Реддлу, когда тот был в приюте. Мать умерла сразу после родов, а Том… даже тогда был не таким, как все остальные. Мог двигать вещи, заставлял животных слушаться, пугал других детей. Начальница приюта явно его боялась. Рон угрюмо уставился в пол, перебирая страницы учебника. — Дамблдор сказал, что следил за ним всё время, что Том был в школе, потому что Дамблдор уже тогда знал — в нём слишком много тьмы, даже если талант невероятный. Он собирал трофеи с жертв… В общем, всё это жутко. Гермиона почувствовала холодок вдоль позвоночника. Образ юного Тома Реддла в голове складывался всё отчётливее, и всё больше напоминал ту самую опасность, которую нельзя было недооценивать. — И всё это ты узнал за один вечер? — спросила она, стараясь звучать легко, но в голосе прозвучала тревога. — Да, — кивнул Гарри, — но он не стал объяснять, зачем показывает мне всё это сейчас. Только добавил, что такие воспоминания — ключ к пониманию врага. Гермиона покосилась на Рона: тот смотрел на неё искоса, хмурясь, но ничего не говорил. В гостиной стало чуть тише: кто-то уже поднимался в спальню, кто-то, наоборот, вернулся с очередной порцией печенья с кухни. — Джинни не заходила? — осторожно спросила Гермиона, будто между прочим, но сердце сжалось от знакомой, болезненной ноты. Рон нахмурился, замялся и, наконец, выдавил: — Она была тут после ужина, сидела с Дином. Они что-то обсуждали, а потом ушла. Я не думаю, что она вернётся до отбоя. Гермиона кивнула, делая вид, что её это не волнует, но на самом деле каждый раз, когда речь заходила о Джинни, внутри появлялось щемящее, тяжелое чувство. После расставания они почти не разговаривали, старались не пересекаться, а если и сталкивались в коридорах, Джинни смотрела мимо неё, будто Гермиона стала невидимкой. Гарри всё это видел и понимал, но не вмешивался, а Рон, кажется, пытался не замечать вовсе, хотя в глубине глаз всегда маячила ревность, задетая гордость и ещё что-то невыносимо личное. Живоглот, почуяв, что хозяйка грустит, снова запрыгнул на колени, ткнулся носом в локоть, мурлыкая так громко, что Рон невольно улыбнулся. — Ты не голоден, случайно? — бросила Гермиона коту, и тот тут же мяукнул, как будто соглашаясь. В этот момент к ним подошла Парвати, на ходу заплетая волосы в косу. — Слышали новости? — прошептала она, присаживаясь рядом. — Говорят, профессор Блэк чуть не выгнала половину третьего курса с последнего урока. Там какой-то пацан из Когтеврана чуть не лишил себя пальцев заклинанием. — Вот это новости, — фыркнул Рон. — Удивительно, что кто-то вообще доживает до пятого курса, если честно. Гермиона улыбнулась, мельком взглянув на часы над камином. Было поздно, но сна не было ни в одном глазу. В голове крутились события дня, слова Беллатрикс, взгляд Джинни, воспоминания Гарри, тяжесть старых тайн и запахи кожи, ветивера, мускуса. Казалось, что граница между ночной жизнью и дневной стала почти незаметной. Парвати вскоре ушла, Рон начал лениво рыться в рюкзаке, Гарри задумался, уставившись в огонь. — Завтра Зельеварение у Слизнорта, — вдруг сказал Рон, — думаю, он снова заставит нас варить что-то особенное, если, конечно же, опять не уйдёт в рассказы о своих «звёздных» учениках. А потом квиддич… Ты пойдешь на нашу тренировку? Гермиона кивнула, стараясь не думать, сколько всего ещё предстоит скрывать, сколько раз ещё придётся улыбаться и делать вид, что всё идёт по плану. Она знала только одно — никто и никогда не узнает, что происходило сегодня вечером в классе Защиты от Тёмных Искусств с Беллатрикс Блэк, и уж точно не узнает, как быстро может меняться человек, если в нём разгорается огонь, который некому и нечем потушить. Живоглот свернулся калачиком у неё на коленях, гриффиндорская гостиная постепенно пустела, за окнами осенний ветер бился в стекло, а где-то наверху в спальне какой-то ученик, вероятно, читал при свече письмо от матери или решал задачки по Трансфигурации. Гермиона вдруг ощутила: впервые за много дней ей не страшно засыпать, потому что завтра будет новый день, новая тренировка, новые эмоции и ощущения. А в груди всё ещё тихо тлел огонь, зажжённый ониксовыми глазами Беллатрикс и её рукой, которая держала Гермиону там, где было страшнее всего. Рон поднялся, сказал, что идёт спать, Гарри кивнул ему вслед, потом наклонился к Гермионе и тихо, по-дружески спросил: — Всё нормально у тебя? Ты выглядишь немного усталой. Гермиона улыбнулась искренне, впервые за долгую неделю: — Всё хорошо, Гарри. Просто… насыщенный день. Гарри улыбнулся в ответ, а потом добавил так, будто между ними не было никаких секретов: — Если что-то будет не так, скажи. Я всегда рядом. Гермиона только кивнула, смотря, как огонь в камине постепенно выгорает, и сжала Живоглота чуть крепче. Она знала: пока у неё есть друзья, кот и тайна, которую никто не сможет отнять, всё действительно будет хорошо. По крайней мере, до следующей ночи.

***

Дни тянулись один за другим, и для Гермионы всё происходящее постепенно превращалось в странный, тягучий сон, полный тайных знаков, запахов и острых ощущений, о которых она раньше не подозревала. Она училась, ходила на занятия, спорила с Роном по поводу домашнего задания, слушала, как Гарри пересказывает последние события, но всё это казалось слегка приглушённым, будто под толстым стеклом. Самое главное происходило совсем в других стенах: в холодном, полутёмном классе Защиты от Тёмных Искусств, где Беллатрикс с лёгкой усмешкой закрывала за ними дверь на заклинание и снимала с себя всю ту ледяную маску преподавателя, которую видела вся школа. Каждая тренировка, которую Беллатрикс устраивала для Гермионы, начиналась как обычное занятие: теория, практика, иногда сложные дуэльные схемы, работа с новым заклинанием, редкие проклятия и техники обороны, которые не преподавали ни в одной официальной программе. Но почти никогда дело не заканчивалось только магией. Всё чаще их тренировки превращались в борьбу не за победу, а за власть, где Гермиона изо всех сил старалась не уступать и специально провоцировала Беллатрикс. Она задавала лишние вопросы, дерзила, цеплялась за любую ошибку в объяснении, только чтобы увидеть, как в чёрных глазах начинает загораться злость. Злость Беллатрикс была такой… необъяснимо возбуждающей, что Гермиона даже не сразу поняла, насколько быстро стала зависима от этой реакции. Стоило Беллатрикс повысить голос, рвано втянуть воздух сквозь зубы или, не выдержав, схватить Гермиону за подбородок — в животе всё скручивалось, а сердце начинало стучать так, что казалось, его слышно через весь класс. Было ощущение, что она играет с огнём, но не могла остановиться. Чем яростнее Беллатрикс ломала её сопротивление, — шлепками, зубами, пальцами, которыми она впивалась в кожу, — тем больше Гермиона хотела этого повторения. Иногда, особенно после самых бурных ссор, Гермиона специально нарывалась, знала, что будет наказана и ждала этого. Жаждала, как самой крепкой дозы наркотика. Никто, даже она сама, не мог бы подумать, что Гермиона Грейнджер — отличница, рационалистка, вечная зануда — будет сгорать от страсти именно к тому, что её ставят на место, прижимают к столу, лишают воздуха и контроля, а потом… отпускают так, что в голове ещё несколько часов стоит звон, а на коже отпечатаны следы, которые приходилось скрывать заклинаниями. Каждый раз, когда Гермиона возвращалась в гостиную Гриффиндора после подобных «занятий», она ловила на себе оценивающие взгляды друзей. Рон, который не умел и не хотел прятать своих эмоций, смотрел на неё так, будто подозревал что-то, но не мог даже представить, что именно. Гарри был более сдержанным, чаще просто одобрительно кивал и искренне радовался, что Гермиона стала как-то мягче, меньше придиралась к их черновикам и больше улыбалась, а иногда даже разрешала списывать куски домашних заданий. Только Джинни, когда они пересекались в коридорах или в Большом зале, смотрела на Гермиону с какой-то непонятной смесью ревности, злости и, может быть, боли, но между ними всё равно уже ничего не было, разговоры становились всё короче, а встречи всё реже. Живоглот чутко чувствовал все перемены хозяйки: если она возвращалась поздно и уставшей, он встречал её у портрета Полной Дамы, настойчиво терся о её ноги, требовал ласки. Иногда Гермиона замирала перед камином с котом на коленях, глядя в огонь и думая о том, как всё странно перевернулось в её жизни. Когда-то она боялась всего неизвестного, а теперь только там, в холодных, пропахших специями и воском покоях Беллатрикс, она действительно чувствовала себя по-настоящему живой. Однажды вечером после очередной «тренировки», когда Гермиона едва могла говорить от усталости и хрипела после долгого поцелуя, Беллатрикс опустилась на кресло у камина, отпивая виски с палёным апельсином. В комнате пахло ветивером, бархатом, и старой кожей кресла. Гермиона, полуразвалившись на диване, смотрела, как в огне пляшут золотистые отблески, и пыталась отдышаться. Беллатрикс молчала долго, лишь изредка бросая в её сторону короткие взгляды. Потом вдруг сказала очень спокойно, почти без эмоций: — Если ты думаешь, что это всегда будет только игра по твоим правилам, Грейнджер, ты ошибаешься. Я не из тех, кто долго терпит дерзость, даже если это мило и заводит. Гермиона усмехнулась и медленно подтянулась к столу за своим бокалом, почувствовав, как между ног саднит после сногсшибательного секса. — Я знаю, но мне нравится пробовать твои границы. Они… на удивление прочные. Беллатрикс фыркнула, откинулась на спинку кресла, закинула одну ногу на другую. Она выглядела почти расслабленно, но рука невольно сжала подлокотник так, что побелели костяшки. — Прочные — не значит вечные. Однажды ты зайдёшь слишком далеко. — А ты меня остановишь? — Гермиона смотрела на неё открыто, зная, что провоцирует нарочно. — Даже не сомневайся, — голос у Беллатрикс был спокойным, чуть глухим, но в нём сквозила настоящая угроза. — Мне нравится, когда ты упрямая, но, если забудешь, кто здесь главная, накажу так, что будешь просить пощады. Гермиона закусила губу, но не из страха, а от желания, которое вспыхивало в ней всякий раз, когда Беллатрикс вот так спокойно и холодно ставила её на место. Она поймала себя на мысли, что никогда раньше не жила так сильно чувствами и телом. Всё, что было до этого — кажется, даже первый поцелуй с Джинни — выглядело теперь каким-то детским и бледным. Они долго сидели так, не разговаривая, только изредка обмениваясь короткими взглядами. За окнами по стеклу стучал осенний дождь, в камине потрескивало, а в полумраке комнаты силуэты были размыты, как во сне. Когда Гермиона, наконец, поднялась, чтобы уйти, Беллатрикс не встала, только медленно сказала: — Завтра в семь у меня. Без опозданий. — Поняла, — кивнула Гермиона, накидывая мантию и чуть замирая у двери. Она уже почти привыкла к тому, что именно Беллатрикс говорит последнее слово. В коридорах было тихо, лишь изредка слышались шаги патрулирующих профессоров. Гермиона дошла до гостиной почти на автопилоте, чувствуя лёгкую эйфорию, усталость, и странное, глубокое удовлетворение, как будто наелась самой сладкой клубникой в жизни. В гостиной Рон сидел, уставившись в учебник по Зельеварению, но, завидев Гермиону, поднял голову. — Ты опять поздно. С Блэк занималась? — голос был хмурым, но в нём сквозила тревога. — Да, — коротко кивнула Гермиона, проходя к своему креслу. — У неё всегда много домашки. Рон покачал головой, потёр лоб и тихо добавил: — Тебя даже Гарри перестал доставать своими теориями. Ты как будто… другая стала. — Может, это и к лучшему, — усмехнулась Гермиона, устраиваясь в кресле и вытаскивая пергаменты. — Сейчас не время для нервов. Живоглот тут же вскочил к ней на колени, громко замурлыкал и ткнулся лбом в запястье. Гермиона почесала его за ухом, не поднимая глаз на Рона. — Всё нормально, правда, — сказала она чуть тише. — Я просто устала. В этот момент в гостиную зашла Джинни, бросила сумку на диван и, не взглянув на Гермиону, прошла к лестнице. У неё был рассеянный, раздражённый вид, кажется, не задался день. Рон метнул на сестру взгляд, потом осторожно повернулся к Гермионе: — Может, поговорите? Ну… я не лезу, просто ты сама видишь, как она… — Не сегодня, — тихо перебила Гермиона. — Я не хочу снова ссориться. Всё, что я скажу, будет только хуже. Рон ничего не ответил, только молча уткнулся в книгу, сжав губы в тонкую линию. Гарри появился чуть позже, уже в пижаме, с растрёпанными волосами и сонными глазами. — Всё нормально? — спросил он, пробегая взглядом между Гермионой и Роном. — Да, — кивнула Гермиона. — Просто все немного устали. — Ну, если что — я рядом, — сказал Гарри. — Завтра у нас Зельеварение. Лучше бы выспаться. Вся обычная жизнь Гриффиндора текла своим чередом, но Гермиона всё больше жила не здесь. Она ловила себя на том, что ищет глазами Беллатрикс на уроках, что мысленно возвращается в её холодные, странно уютные покои, вспоминает вкус её кожи, тяжёлый аромат духов, тембр голоса. Иногда ночью ей казалось, что Беллатрикс всё ещё рядом — настолько сильно запах ветивера въедался в мантию. Всё чаще проходили осенние дожди, коридоры наполнялись холодом, где-то сквозняком хлопали створки окон. Учителя жаловались на поздние возвращения учеников, Филч ворчал на следы грязи в коридоре, Полная Дама была в особенно капризном настроении. Гермиона все чаще замечала, что устает меньше обычного, будто внутри её теперь живёт нечто новое и мощное, что поддерживает и подталкивает её дальше. Занятия по Зельеварению с профессором Слизнортом были как всегда хаотичны. Профессор в этот день рассказывал про редкие эликсиры, сыпал шутками, щурился на Гермиону особенно добродушно — он любил «своих» одарённых учеников, и Гермиону определённо причислял к их числу. Слизнорт сегодня был в отличном настроении, угощал учеников засахаренными ананасами и периодически вспоминал какие-то курьёзные истории о прошлом, которые каждый раз сводились к перечислению звёздных имён. Гарри варил снадобье вместе с Гермионой и Роном. Рон старался не смотреть на Гермиону, Гарри напротив, пытался отвлечь её болтовнёй: — Слушай, Гермиона, а ты не думаешь, что Слизнорт нас специально пытается откормить? Я уже боюсь за свою форму к финалу по квиддичу. — Ты и так вечно на тренировках. Тебе точно нечего бояться, — отмахнулась Гермиона, нарочно улыбнувшись. — Слизнорт просто радуется, что его любят больше, чем Снейпа. Рон фыркнул, но не вмешивался, уткнувшись в котёл. После урока Гермиона попробовала догнать и поговорить с Джинни в коридоре, но та ускорила шаг, только бросила через плечо: — Мне надо на тренировку. Не сейчас. Гермиона осталась стоять на месте, сжимая в кулаке лямку от сумки, не зная, злиться ей или грустить. Вся их с Джинни история казалась сейчас какой-то далёкой, будто это был не роман, а глава из другой жизни. Вечером она вновь оказалась в покоях Беллатрикс. Пространство, наполненное запахами мускуса и специй, казалось даже не комнатой, а миром вне времени, где можно забыть о расписании, домашних заданиях и школьных разборках. Беллатрикс, как всегда, была спокойна, одета в чёрное платье с корсетом, волосы чуть растрёпаны, глаза настороженно-блестящие. Она скользнула взглядом по Гермионе, не улыбнулась, но медленно поставила бокал на стол. — Ты опоздала. — На три минуты, — бросила Гермиона, снимая мантию. — Если тебе принципиально, можешь снять очки. Беллатрикс встала, подошла вплотную и вдруг тихо, почти ласково сказала: — Сегодня будем работать, Грейнджер. А не только валяться на диване. — А если я специально нарушу правила? — провокация была почти рефлекторной. — Тогда я тебя выпорю, — сухо отозвалась Беллатрикс и, заметив, как у Гермионы мелькнула улыбка, добавила: — Не испытывай судьбу. В этот вечер они действительно долго работали. Беллатрикс задавала сложные вопросы, заставляла Гермиону повторять заклинания по нескольку раз, искала малейшие ошибки. Только когда Гермиона наконец не выдержала, бросила палочку на стол и с раздражением прошипела что-то нецензурное, Беллатрикс резко подошла, схватила её за волосы, дернула к себе и целовала так, что всё раздражение выгорело дотла. Потом, когда Гермиона лежала на диване у камина, а Беллатрикс сидела рядом, тихо пила виски и, кажется, даже что-то напевала себе под нос, Гермиона подумала, что ради этого момента готова была терпеть любые издевательства, домашние задания и даже странное бормотание женщины на портрете. Всё, что было вне этих стен, вдруг теряло значение. В ту ночь ей снились смешанные, яркие сны, и только утром она поняла, что впервые за очень долгое время проснулась счастливой. Субботнее солнце едва пробивалось сквозь узкие окна башни, но даже слабый луч делал спальню тёплой и уютной. Живоглот немедленно занял законное место на одеяле, громко требуя внимания. Гермиона потянулась, ощутила в мышцах приятную ноющую усталость после вчерашней тренировки и, улыбнувшись своему отражению в рамке зеркала, решила, что сегодняшний день обязан пройти удачно. Утро началось с общей тренировки по квиддичу. Команда Гриффиндора собралась на поле раньше остальных, потому что матч со Слизерином был назначен на ближайшие выходные, и Гарри хотел отточить каждую комбинацию. Гермиона пришла поддержать друзей: она устроилась на трибуне, закутавшись в шарф, и делала вид, что углублена в конспект по древним рунам, но на деле следила за Джинни. Рыжеволосая охотница пикировала к кольцам с такой лёгкостью, что у Гермионы невольно перехватывало дыхание. Джинни поймала квоффл, обогнала Дина и забросила мяч в кольцо, а потом подняла глаза на трибуну. Их взгляды встретились всего на секунду, но Джинни тут же отвернулась, махнула кому-то из игроков и улетела прочь. Сердце у Гермионы кольнуло, но она заставила себя вернуться к записям: если Джинни хочет держать дистанцию, она не станет мешать. Рон стоял у ворот, хмурый и напряжённый. Каждый раз, когда мимо него пролетал квоффл, он дёргался, будто готовился к неизбежной ошибке. Гарри несколько раз подзывал его к себе, пытался приободрить, но эффект был нулевой. После тренировки, когда команда в полном составе возвращалась к замку, Гермиона услышала, как Гарри тихо сказал Рону: — Ты же видел, половину мячей ты отбил идеально! Доверяй себе. — Легко тебе говорить, — буркнул Рон, даже не глядя на друга. — Вратарём стоять — не снитч ловить. Возле лестницы их настигла Джинни. Она смеялась над какой-то шуткой Дина, а потом неожиданно потянулась к нему и обняла за плечи. Дин опешил, но обнял её в ответ. Рон резко остановился, покраснел до корней волос. — Джинни! — выкрикнул он так громко, что несколько проходивших мимо слизеринцев обернулись. — Ты хоть думаешь, что делаешь? Совсем недавно ты… — Я что? Что совсем недавно? Была с Гермионой? — резко ответила Джинни, отстраняясь от Дина, но не отводя взгляда от брата. — И вообще, это не твоё дело. Как и то, с кем я обнимаюсь. — Ты не так давно рассталась и уже хватаешься за Томаса? — Рон говорил с такой злостью, что Гарри инстинктивно шагнул вперёд, будто собирался встать между братом и сестрой. Гермиона молча наблюдала: слова «не так давно рассталась» резанули неприятно, но она понимала, что разговор вышел далеко за пределы её прежних отношений с Джинни. На щеках младшей Уизли проступили яркие пятна. — А может, ты завидуешь? — выпалила Джинни. — Или ревнуешь? Ты же всегда лезешь в мои дела, Рональд. Да, у меня была Гермиона. Да, теперь я общаюсь с Дином. Тебя-то что беспокоит? Что тебе никто не даёт повода для ревности? Рон побледнел. Он открыл рот, но слов не нашёл. Гарри осторожно дотронулся до его плеча: — Пошли, нам пора на обед. Рон дёрнул плечом, но послушно зашагал дальше, стискивая кулаки. Гермиона подвела итог всей сцене одним глубоким вздохом, а затем догнала Гарри. — Нужно придумать, как вернуть ему уверенность, — прошептала она, чтобы Джинни и Дин, двинувшиеся в другую сторону, не услышали. — Я думал о «Феликс Фелицисе», — так же тихо ответил Гарри. — Капля удачи ему не помешает. — Гарри, это будет обман, — тут же прошипела Гермиона. — К тому же действие зелья легко выявить, если кто-то начнёт проверять. — Бинс постоянно спит, Слизнорт сам пропагандирует его качество, — усмехнулся Гарри. — Никто ничего не заметит. А Рону хватит веры на весь матч. Дальше они шли молча. В Большом зале Гермиона села рядом с ребятами. Рон ковырял вилкой жареную картошку, словно та была самым опасным зельем. Гарри что-то тихо говорил ему о тактике вратаря, но тот не отвечал. И тут Гермиона, наливая себе тыквенного сока, увидела, как Гарри быстро опускает руку к поясу и подливает в стакан Рона пару капель — блеснул золотистый отблеск. — Гарри! — прошептала она, сверля его строгим взглядом. — Ты действительно… — Тише, — так же тихо отрезал он. — И вспомни отборочные, когда ты сама заклятием помогла Рону. Рон поднял голову. — Что? Что она сделала? Гарри замер с невинным видом, а Гермиона почувствовала, как вспыхивает ярость: этот случай они никогда не обсуждали. Тогда, на отборочных, она действительно пустила «Конфундус» в Маклаггена. Она считала, что поступила ради общего блага, но Рон об этом не знал. — Гермиона наложила на Кормака заклинание путаницы на отборочных, — безжалостно пояснил Гарри. Рон вскочил, лицо стало пунцовым: — Значит, я выиграл, потому что ты сжульничала? Спасибо, Гермиона! Отлично поддержала! — Он с грохотом выскочил из-за стола. Гарри нахмурился: — Чего ты ожидала? Он должен знать правду. Гермиона сжала губы. Внутри поднялась жёсткая, почти дурная злость — на Гарри за резкость, на Рона за вспышку. Ей самой вдруг стало стыдно за то сентябрьское заклинание. Она встала, схватила сумку и пошла к двери, надеясь, что хотя бы свежий воздух развеет раздражение. К слову, дата матча пришла довольно быстро: к субботнему утру трибуны колыхались красно-золотыми и зелёными полотнищами, скандировали песни, били барабаны. Гермиона сидела между Лавандой и Симусом. Лаванда визжала при каждом удачном броске Джинни, но Гермиона едва воспринимала внешний шум: все мысли крутились вокруг Рона. Перед началом игры Гарри хлопнул его по шлему и что-то шепнул на ухо. Рон кивнул, сделал большой глоток из оловянной фляжки, в которую наверняка было подлито зелье удачи, — Гермиона напряглась, вспоминая флакончик Гарри, — но вышел к воротам уверенной походкой. Слизеринцы атаковали яростно. Мячи свистели, как ядра катапульты, трибуны ревели. Рон, к изумлению, Гермионы, ловил каждый мяч, реагировал точно, без запинок. В какой-то момент он даже, растянувшись, отбил квоффл кончиком перчатки и перекатился по метле так ловко, что публика взорвалась аплодисментами. Джинни забросила третий мяч, Гарри поймал снитч, и счёт в пользу Гриффиндора был оглушительным. Команда приземлилась под ревущие крики. Рон сиял, его щеки пылали, глаза горели, а сам он кричал что-то победное, пока Гарри хлопал его по спине. Гермиона догнала их у выхода с поля. — Гарри Поттер, — низко прошептала она, — покажи руку. Гарри, всё ещё запыхавшийся, вытянул кулак — в пальцах лежал полностью запечатанный флакончик «Феликс Фелициc». — Я же говорил, дело в уверенности, — ухмыльнулся он. — Но ты что-то подлил во фляжку, — не сдавалась Гермиона, чувствуя, как злость испаряется и оставляет после себя лишь усталость. — Обычный цветочный нектар, — тихо признался Гарри. — Я подсмотрел у домовых эльфов. Он сладкий, немножко шипит. Рону показалось, что это зелье и всё. Плацебо, Гермиона. И в этот момент она почувствовала, как из неё уходит последнее напряжение: Гарри, как всегда, действовал нелогично, но по-доброму. Захотелось улыбнуться, но рядом уже стояла Лаванда Браун с блестящими глазами. Она кинулась к Рону, обвила руками его шею и буквально приникла губами к его губам. Вся команда притихла, а затем кто-то из младших курсов захихикал. Рон, ошеломлённый, но польщённый, притянул Лаванду ближе. Гарри отвёл взгляд, явно смутившись. Гермиона почувствовала лёгкую вспышку раздражения: не ревность — ей было все равно, кого обнимает Рон, — а скорее недоумение. Лаванда, шумная, пустая, любительница сплетен, совершенно не подходила ему. — Пойдём, — тихо сказала она Гарри. — Здесь всё равно празднование затянется. Пока они поднимались к замку, Гарри старательно не смотрел на Джинни, которая обменивалась победным рукопожатием с Дином. Гермиона заметила, как он сильнее сжал древко метлы. Ей стало его немного жаль. — Гарри, — тихо начала она, — ты понимаешь, что… — Да, — перебил он и вздохнул. — Прекрасно понимаю. Только Рон убьёт меня, если… ну, ты знаешь. — Думаю, сейчас не стоит — время ещё будет. Они молча вошли в гостиную, где уже звучали фанфары из зачарованных медных труб. Повсюду летали красные ленточки, появились подносы с пирожками и бутылками сливочного пива. Рон и Лаванда ворвались в помещение и тут же заняли кресло у камина, не расцепляя рук. Вздрогнул даже портрет Полной Дамы. Гермиона почувствовала, как у неё начало подёргиваться веко: Лаванда, громко смеясь, уселась на колени Рону, показывала всем вокруг вышитый золотыми нитками львиный хвост на шапочке Рона, но тот, кажется, ничего не видел, кроме розовых губ своей новой девушки. Гарри осмотрел их, перевёл глаза на Гермиону. — Мне жаль, — сказал он очень тихо. — Мне нет, — так же тихо ответила она, чувствуя, что внутри неё только холодное раздражение и досада. — Но смотреть на это не собираюсь. Она вышла из гостиной, стараясь не стучать каблуками по камню. Коридоры были полны гуляющих гриффиндорцев, но чем выше она поднималась по лестницам, тем тише становилось. На одном из поворотов она почти столкнулась с Джинни. Та держала в руках метлу. — Поздравляю с победой, — выговорила Гермиона. — Спасибо, — коротко кивнула Джинни. — Рон сегодня был молодцом. Гарри тоже. — Да. — Гермиона запустила пальцы в волосы, откинув пряди назад. — Слушай, я… хочу, чтобы ты знала: хоть мы и не общаемся, я рада, что у тебя всё хорошо. Джинни прикусила губу, огненные волосы рассыпались по плечам. Некоторое время она молчала, потом тихо произнесла: — Хорошо? Не знаю. Но это моя жизнь, Гермиона. Я стараюсь не оглядываться и не вспоминать, потому что всё ещё больно. — Она посмотрела в глаза Гермионе, и в зрачках вспыхнуло то ли сожаление, то ли злость. — Надеюсь, ты тоже нашла, что искала. Гермиона не ответила. Они разошлись в разные стороны, и несколько минут Гермиона просто стояла, прислушиваясь к собственному сердцу. Казалось, от Джинни пахло полевыми цветами и свежим ветром — запах, который она некогда любила. Но теперь ей был ближе тяжёлый, тягучий аромат ветивера. Она пошла дальше по коридорам, стараясь не обращать внимания на радостные праздничные звуки. Лаванда, кажется, захлебывалась в восторге от нового «романа», а в окнах замка плескался вечерний свет, то сине-фиолетовый, то ржаво-золотой, в зависимости от того, как менялись облака. Шарф был накинут на плечи, но она едва чувствовала прохладу — всё внутри бурлило и пульсировало. В голове всё ещё эхом отзывалась сцена с Джинни, потом — нелепая, смущающая демонстрация Лаванды, слова Гарри, молчание Рона. Даже собственные шаги казались Гермионе чужими, будто она была где-то не здесь, а в другом времени, где всё проще, честнее и спокойнее. Но и тогда бы она не нашла покоя. Она свернула в пустой боковой коридор, где обычно не было никого: старинные доспехи, гобелены с драконами, чьи глаза будто следили за каждым шагом, и только где-то впереди слышалось тихое эхо голосов. В этот момент — словно из воздуха, будто сама ночь сошла с портрета, — появилась Беллатрикс. На ней было длинное платье, перчатки сняты, волосы небрежно растрёпаны, а во взгляде привычное, лениво-хищное внимание. — Я тебя искала, — сказала она без всяких предисловий, и голос её прозвучал мягко, но почему-то всё внутри у Гермионы напряглось. — Гриффиндорская вечеринка не задалась? Гермиона вдруг почувствовала себя так, будто стояла посреди пропасти: стоило сделать шаг и сорвёшься. Но шаг всё равно был сделан, потому что перед Беллатрикс она никогда не могла устоять. — Даже не пыталась праздновать, — ответила она просто, в голосе усталость и упрямство. — Ты же знаешь, это всё не про меня. К тому же… — Гермиона чуть пожала плечами, — я не очень люблю смотреть, как мои друзья теряют голову из-за всяких глупостей. Беллатрикс усмехнулась, подошла ближе, будто невзначай коснулась пальцами её локтя. Никто бы не догадался, что в этих жестах скрыта невыносимая жадность. Всё происходящее между ними было на грани: открытое, но тайное, привычное, но каждый раз как в первый раз. — Ты опять вся на нервах, — тихо заметила Беллатрикс. — Что на этот раз? Ревность, скука или желание сбежать? — Скорее желание не сойти с ума, — выдохнула Гермиона. — Иногда мне кажется, что этот замок сжимается вокруг меня, как ловушка. — Иди за мной, — сказала Беллатрикс так буднично, что у Гермионы защемило в груди. — Я всё равно собиралась… кое-что сделать. Ты пригодишься. — В каком смысле? — Гермиона чуть приподняла бровь, пытаясь сохранить привычную ироничность. — Это сейчас прозвучало подозрительно. — Ты постоянно подозреваешь меня во всём, — заметила Беллатрикс, но в голосе её скользнул смех. — Вот и проверь на себе, что именно я задумала. Не бойся, сегодня не будет домашнего задания. Они шли по коридорам молча. Беллатрикс шагала вперёд, уверенно, будто весь замок принадлежал только ей, а Гермиона то и дело оглядывалась, чувствуя себя одновременно преступницей и соучастницей тайного заговора. Ни одна встречная тень не мешала им, ни один портрет не шелохнулся. Наконец, они свернули к двери, которую отлично знала Гермиона — проход в покои Беллатрикс. Она коснулась ручки, и замок щёлкнул, открываясь с ленцой. Внутри было темно, только у камина плясал золотой свет. Запахи — кожа, воск, специи — накрыли с головой. Гермиона сняла шарф, медленно провела рукой по волосам, чувствуя, что все заботы, злость и раздражение остались за пределами этого пространства. Беллатрикс подошла к столу, не спеша налила виски, подала ей бокал. Они сидели рядом у камина, не касаясь друг друга, но и не отдаляясь. — Рассказывай, — вдруг сказала Беллатрикс, не глядя прямо. — Что случилось? Не похоже, чтобы ты так просто сбегала с праздника. Гермиона вздохнула, немного прикрыла глаза. Казалось, она говорит сама с собой: — Джинни с Дином. Рон с Лавандой. Гарри весь вечер делает вид, что ничего не замечает, но у него всё написано на лице. У меня такое чувство, что я осталась где-то между их ссорами, ревностью и странными догадками. Иногда мне кажется, что они не знают меня — ту, какая я есть на самом деле. Беллатрикс слушала внимательно, не перебивая, только подняла бокал к губам, потом осторожно спросила: — И кто же ты на самом деле, Грейнджер? — Не знаю, — честно призналась Гермиона. — Ты же видишь, я сама не до конца понимаю. У меня есть друзья, я должна радоваться их победам, должна злиться из-за их обидных поступков, но мне почему-то всё равно. То есть я… я не чувствую больше того, что чувствовала раньше. Всё кажется каким-то далеким и второстепенным. Беллатрикс поставила бокал, вдруг резко повернулась, взяла Гермиону за подбородок, заставила посмотреть на себя. Близко, слишком близко. Всё стало тише, даже пламя будто погасло. — А что для тебя главное? — голос стал ниже. Гермиона не сразу ответила. Хотела отвести взгляд, но Беллатрикс держала крепко, пальцы были холодными, но рука уверенной. — То, что происходит между нами, — сказала она чуть слышно. — Это и есть главное. Всё остальное… неважно. Беллатрикс усмехнулась, медленно отпустила подбородок, провела ладонью по щеке, закрутила на палец прядь каштановых волос. — Вот и правильно, — одобрительно протянула она, — остальные пусть сами решают. Не оборачивайся и не жди, что кто-то поймёт. Гермиона тихо рассмеялась. Не вымученно, а так, как смеялась только здесь, у огня, когда никто не слышал. Потом, не выдержав, прижалась лбом к плечу Беллатрикс. В этот момент всё исчезло: шум трибун, крики Лаванды, холодная злость Джинни. Был только этот тёплый, почти живой свет и ощущение, что её, наконец, принимают целиком. — Мне кажется, я иногда сама себя боюсь, — прошептала она, не отрываясь от её плеча. — Боюсь, что слишком быстро могу привыкнуть к этому или что не смогу отвыкнуть. — Ты никогда не сможешь отвыкнуть, — мягко сказала Беллатрикс, целуя её в висок, — и это хорошо. Гермиона закрыла глаза, глубоко вдохнула. Она знала, что ночь не закончится на этом. Беллатрикс медленно поднялась, притянула Гермиону за руку, провела вглубь комнаты, туда, где почти не было света. Села на кровать, усадила Гермиону к себе на колени, обняла крепко, так, как обнимают не любовницу, а что-то своё, родное. — Всё, что случилось сегодня, забудь, — шепнула Беллатрикс. — Здесь нет ни Уизли, ни Поттера. Есть только мы. Гермиона почувствовала, как дыхание стало глубже, ровнее. Она чувствовала, как Беллатрикс перебирает её волосы, слышала, как шепчет что-то едва понятное — даже не слова, а просто выпускала поток тёплого воздуха, млела от прикосновений и взгляда, в котором не было ни угрозы, ни насмешки, только голод и притяжение. Ей не нужно было больше ничего: ни объяснений, ни оправданий. Потом Беллатрикс целовала её медленно и глубоко, будто пыталась стереть память о всём, что происходило днём. Руки скользили по спине, бёдрам, изучали каждый дюйм кожи. Всё было по-настоящему, без фальши, без игры. Только желание, с которым они не справлялись, да и не хотели справляться. Гермиона сдалась этой ночи без остатка: забыв про уроки, про расписания, про все разногласия и обиды. Когда они, наконец, лежали вдвоём, усталые и довольные, Беллатрикс лениво провела пальцем по линии её ключицы. — Думаешь, они когда-нибудь узнают про нас? — лениво спросила она. Гермиона только покачала головой, улыбаясь сквозь сон: — Не знаю. Всё было просто: Хогвартс за стенами этих покоев жил своей жизнью: кричал на трибунах, ссорился и мирился, ревновал, придумывал очередные причины для споров. Но здесь, в полумраке, под треск свечей, Гермиона наконец переставала думать о будущем и могла просто быть собой. Она заснула, не заметив, когда Беллатрикс вышла из комнаты, оставив на её губах солёно-пряный вкус виски и победы. Живоглот всю ночь не отходил от кровати Беллатрикс, а утром, когда Гермиона вернулась в спальню Гриффиндора, улёгся у неё на подушке, громко замурлыкал и, кажется, был абсолютно уверен: хозяйка в порядке. Всё было правильно и по-настоящему.

***

Гермиона не сразу поняла, сколько времени прошло с того момента, как она выбежала из гостиной Гриффиндора. Всё казалось размытым, тянущимся, будто Хогвартс растворился в череде одинаковых, чуть затуманенных вечеров. В замке уже вовсю царило предрождественское настроение: в Большом зале зажглись первые гирлянды из омелы, домовые эльфы носились по коридорам с корзинами сладостей, а преподаватели вспоминали о том, что пора назначать дополнительные занятия для всех, кто собирался сдавать СОВ или ЖАБА. Для Гермионы все приготовления в этом году выглядели чуть чуждыми, словно она наблюдала за происходящим из-за стеклянной стены. Даже бесконечные пересуды о рождественском вечере у профессора Слизнорта не вызывали привычного азарта. Ей казалось, что все эти приглашения, намёки и соревнования между ученицами были чем-то второстепенным, не имеющим никакого отношения к настоящей жизни. Гарри в последнее время старался держаться ближе к Джинни, но делал это так неловко, что даже у Гермионы вызывал сочувственную улыбку. Она видела, как он краснеет каждый раз, когда Джинни смеётся в компании Дина Томаса, как напряжённо слушает рассказы Рона о Лаванде, как пытается подбодрить Рона после очередной ссоры с сестрой. Гермиона наблюдала за этим чуть со стороны: их компания теперь распалась на отдельные островки, и Гарри вынужден был то и дело выбирать, с кем поговорить в этот вечер — с ней или с Роном, чтобы случайно не попасть между их ссорой. Джинни с недавних пор вообще проводила больше времени со своими однокурсниками и лишь изредка появлялась в компании брата и Гарри, бросая Гермионе короткие, холодные взгляды. Иногда — реже, чем прежде — они сталкивались в коридорах, но их разговоры неизбежно сводились к односложным фразам. Казалось, обе старались сделать вид, что никакой истории между ними не было. Живоглот стал настоящим лекарством для Гермионы. Кот чувствовал настроение хозяйки тоньше, чем все люди вокруг: он провожал её по вечерам к портрету Полной Дамы, дожидался под дверью, если задерживалась в библиотеке, а иногда садился у окна и пристально смотрел на ночной замок, будто пытался разглядеть, что происходит там, за стеклом, куда не пускали ни учеников, ни домашних животных. В такие вечера Гермиона гладила его по толстому рыжему боку и думала о том, как всё быстро изменилось за эти месяцы. Как легко разрушились привязанности и даже собственные убеждения. В гостиной Гриффиндора стояла лёгкая, нервная суета. Малфой вновь умудрился попасться Филчу, пытаясь проникнуть на закрытое мероприятие у Слизнорта — на этот раз с помощью какого-то странного талисмана, который, как потом рассказывал Гарри, оказался вовсе не защитным амулетом, а просто завёрнутым в тряпицу куском серебра. Гарри был взвинчен, Рон с Лавандой — неразлучны, а Джинни проводила всё свободное время на тренировках. В самом центре этого водоворота Гермиона чувствовала себя одновременно нужной и совершенно чужой. Однажды вечером она заметила, как Ромильда Вейн, болтливая и вечно хитрая гриффиндорка с четвёртого курса, шепчется с компанией девчонок у камина, бросая на Гарри такие взгляды, что даже Рон не удержался от насмешки. — Держу пари, они планируют заманить тебя на рождественский ужин, — фыркнул он, подталкивая Гарри локтем. — Или, может, ещё что похуже. Вдруг попытаются влить тебе в чай какой-нибудь любовный эликсир. Гарри смутился, быстро спрятал глаза за страницами книги, но Гермиона заметила, как он озирается по сторонам, будто и правда ждал подвоха. Позже, когда Гарри вышел в коридор за новой порцией пергаментов для эссе по Защите, Ромильда попыталась угостить его бутылкой «горной воды» — прозрачного, чуть пенящегося напитка. Гарри не стал ничего пить, только растерянно поблагодарил, а Ромильда сунула ему в руки коробку ярких конфет с пометкой «с огненным виски». Гермиона тут же забрала коробку и строго сказала Гарри: — Даже не думай это пробовать. Если кто-то захочет устроить тебе ловушку, начнёт именно так. Ромильда уже третий раз за неделю приносит тебе угощения — это подозрительно. Гарри почесал затылок, неловко пожал плечами и признался: — Да я вообще не понимаю, зачем это всё. Лучше бы дали спокойно подготовиться к вечеринке Слизнорта. — Советую тебе пригласить кого-нибудь на вечер, просто чтобы остальные оставили тебя в покое, — тихо сказала Гермиона, стараясь не смотреть ему в глаза. — Иначе девчонки просто сведут тебя с ума. Гарри хмыкнул, собирался уже возразить, но в этот момент в коридоре появилась Луна с невообразимым ожерельем из змеиной чешуи и поздравила его с наступающими праздниками так искренне и наивно, что Гарри, растерявшись, тут же пригласил её на ужин к Слизнорту. Услышав это, Гермиона едва не прыснула со смеху, а Джинни, проходившая мимо, широко и по-настоящему поддерживающе улыбнулась. На следующий день Хогвартс гудел: новость о том, что Гарри Поттер идёт на ужин с Полумной Лавгуд, разнеслась по замку быстрее, чем сплетни о новом романе Рона и Лаванды. Сам Рон едва не поперхнулся чаем, когда услышал, Гарри же только беспомощно развёл руками, а Пивз устроил в коридоре перед кабинетом Слизнорта настоящий спектакль с объявлением о «самой сумасшедшей паре сезона». Джинни, вопреки ожиданиям, кивнула Гарри так, будто понимала его лучше всех. Гермиона не собиралась оставаться без кавалера: Слизнорт явно ждал, что каждый приглашённый приведёт спутника, и, если она появится одна, — вопросы начнутся уже на пороге. Но выбирать было тем ещё делом. Три дня она ломала голову, даже подумывала пригласить кого-то из старшекурсников Когтеврана, но к ужасу для себя и всех друзей в итоге согласилась пойти с Кормаком Маклаггеном. Этот выбор вызвал шквал пересудов: Рон чуть не разорвал на себе мантию, Гарри озадаченно покачал головой, Джинни только вскинула бровь, а сам Кормак тут же развернул бурную деятельность — стал приносить Гермионе учебники, помогать в библиотеке и слишком часто прикасаться к её талии под предлогом «помощи с домашним заданием». Гермиона старалась делать вид, что не замечает этих прикосновений, но внутренне вся напряглась. Ей было неудобно и неловко, хотелось как можно скорее избавиться от навязчивого внимания. Беллатрикс, когда узнала об её спутнике, была вне себя. На очередной индивидуальной тренировке по Защите она закатила глаза, скрестила руки на груди и довольно громко заявила: — Не могла выбрать кого-нибудь менее… шумного? Или ты решила, что лучшая стратегия для прикрытия — идти с тем, кто привлекает к себе максимум внимания? Гермиона попыталась отшутиться, но Беллатрикс, явно не разделяя её энтузиазма, резко оборвала и дала понять, что этот вечер будет для неё испытанием не меньше, чем для Гермионы. Было ясно: она понимала, зачем Гермиона сделала такой выбор, но раздражение проскальзывало в каждом движении, в каждом взгляде, когда Кормак приближался к Гермионе ближе, чем требовалось этикетом. Вечер у Слизнорта наступил быстро. Хогвартс уже погрузился в мягкий золотистый полумрак, коридоры были украшены ветвями остролиста и сверкающими шарами, а под потолком Большого зала плавали зачарованные снежинки. Гермиона надела новое платье из изумрудного бархата, собрала волосы в низкий пучок и попыталась выглядеть спокойной, хотя внутри всё дрожало от волнения и раздражения. Кормак Маклагген, разодетый в самый модный костюм, не отходил от неё ни на шаг, а по пути к покоям Слизнорта дважды попытался приобнять за талию и даже подмигнул Луне, когда та проходила мимо с Гарри. У двери, ведущей в кабинет Слизнорта, уже толпились приглашённые: Падма болтала с Забини, Сьюзен Боунс нервно теребила край мантии, а профессор Слизнорт приветствовал каждого с широкой, почти театральной улыбкой. Его круглое лицо сияло, моржовые усы подрагивали при каждом движении, а взгляд скользил по ученикам, явно высматривая в каждом потенциальную звезду будущего магического мира. Гермиона старалась вести себя сдержанно, отвечала на вопросы Кормака уклончиво, когда тот слишком громко рассказывал о собственных успехах в квиддиче. Ей не хотелось никого видеть — особенно Рона, который пришёл с Лавандой и теперь, кажется, нарочно не отрывал от Гермионы взгляда. Гарри и Луна были парой, которая притягивала к себе столько внимания, что даже Слизнорт в какой-то момент загляделся на их странный, но искренний тандем. Джинни стояла у окна, разговаривала с Дином, но время от времени бросала в сторону Гермионы быстрые, трудночитаемые взгляды: смесь интереса, ревности и, быть может, сожаления. Профессор Блэк появилась чуть позже, скользнула в комнату как тень: чёрное платье, перчатки, острый профиль и волосы как обычно в каком-то организованном кудрявом хаосе. Она двигалась медленно, уверенно, не задерживаясь ни возле одной из групп, но, когда её взгляд встретился с Гермионой, всё внутри сжалось в тугой узел. Беллатрикс не улыбнулась, не кивнула, но едва заметный жест — легкое движение пальцев у бокала — был понятен только им двоим. Вскоре Филч, ворча и пыхтя, привёл за ухо Драко Малфоя. Тот был взъерошен, лицо бледное, а губы поджаты. Слизнорт, заметив гостя без приглашения, уже готовился устроить сцену, но тут же, вспомнив, кто перед ним, смягчился и позволил Драко остаться. Гермиона заметила, как Беллатрикс напряглась, взгляд стал настороженным и одновременно тревожным. Она подошла к Драко, наклонилась и сказала что-то очень тихо, почти не двигая губами. Тот сначала попытался отмахнуться, но Беллатрикс быстро схватила его за локоть и буквально вытащила из кабинета. В этот момент Гарри, как всегда, оказался внимательнее всех: он молча поднялся, бросил на Луну короткий взгляд — та кивнула, будто понимая всё без слов, — и выскользнул за дверь, накинув на плечи мантию-невидимку. Гермиона, наблюдая за этим, чувствовала, как нарастает тревога. Ей не нравилось, что Драко в последнее время выглядел все хуже, не нравилось напряжение на лице Беллатрикс, не нравилась тень, которая легла на их взаимоотношения с Роном. Пока все обсуждали последние новости — кто-то громко спорил о результатах последнего матча по квиддичу, кто-то рассказывал смешные истории о преподавателях, Слизнорт угощал гостей редкими сортами сливочного пива и зачарованным мороженым — Гермиона старалась держаться подальше от Кормака. Тот, не замечая или не желая замечать её раздражения, то и дело пытался приобнять её за плечи, рассказывал какие-то дурацкие анекдоты и даже ухитрился уронить ложку в её бокал, после чего долго вытаскивал её пальцами, демонстративно улыбаясь. Гермиона с трудом сдерживала раздражение, хотелось уйти, спрятаться, исчезнуть, но она понимала, что если сейчас уйдёт, то только даст повод для новых слухов. На короткий миг она поймала взгляд Рона: тот сидел в углу, Лаванда вцепилась в его руку, но глаза у него были полны ревности и чего-то ещё, чего Гермиона старалась не замечать уже много месяцев. Она отвернулась, сделала вид, что ищет Луну — та в этот момент что-то оживлённо объясняла Джинни, указывая на потолок, где плавали маленькие серебристые рыбки. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, Беллатрикс вернулась в кабинет. Взгляд у неё был тяжёлый, лицо жёсткое, хотя никто кроме Гермионы этого не заметил бы. Драко так и не появился — его, видимо, отпустили только после долгого разговора. Беллатрикс прошла к бару, молча налила себе виски, встала у окна, и Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается: она знала этот взгляд и знала это выражение лица. Когда Беллатрикс была зла, её лучше не трогать, особенно на людях. Праздник шёл своим чередом, но в какой-то момент Гарри, вернувшись после долгого отсутствия, всё ещё в мантии-невидимке подошёл к Гермионе, тихо сказал: — Мне нужно с тобой поговорить. Не здесь. Гермиона быстро кивнула, бросила Кормаку что-то вроде: «Я сейчас вернусь», — и вышла с Гарри в коридор. Они прошли несколько шагов по полутёмному коридору, пока не оказались в глухом закутке между двумя картинами. Гарри снял мантию, лицо было встревоженное. — Я подслушал разговор Драко и профессора Блэк. Он говорил с ней так, будто… будто ненавидит её, — прошептал он. — Она пыталась предложить помощь, говорила, что обещала его матери защитить его, а он оттолкнул её, сказал, что не нуждается ни в чьей защите. Они оба говорили о каком-то задании… Потом Драко просто убежал. Гермиона ощутила, как по спине пробежал холодок. Она знала, что Гарри давно подозревал, что с Драко что-то не так, но это было уже действительно тревожно. Она посмотрела на Гарри, и тот тихо добавил: — Я думаю, он готовит что-то опасное. И профессор Блэк знает, но не может остановить. Гермиона кивнула, стараясь держаться спокойно, но внутри всё сжалось. Она слишком хорошо знала, как Беллатрикс умеет скрывать свои настоящие чувства. — Надо быть осторожнее, Гарри, — только и сказала она, — и не рассказывай Рону. Пока не рассказывай. Гарри согласился, и они молча вернулись на вечеринку. Кормак встретил Гермиону с явной обидой, но она только бросила ему короткое «Спасибо за вечер» и ушла к окну, где уже стояла Беллатрикс, уставившись куда-то в темноту. Она почувствовала взгляд, обернулась и тихо сказала: — Всё ещё не могу принять твой выбор, Грейнджер. Гермиона молча подошла ближе, едва слышно ответила: — А у меня было не так много вариантов, как ты думаешь. Беллатрикс хмыкнула, лицо стало чуть мягче. Она поставила бокал на подоконник, скользнула взглядом по комнате и почти незаметно дотронулась до руки Гермионы. Никто этого не заметил — все были заняты своими разговорами, своими историями, своими новыми драмами. — Сегодня ты хорошо держалась, — тихо сказала Беллатрикс. — Не каждый справился бы с таким напором Макглаггена. Мы чуть позже об этом поговорим. Гермиона улыбнулась, впервые за вечер почувствовав себя по-настоящему живой. К счастью, праздник медленно сходил на нет. Снег за окнами ложился на узкие подоконники, свечи догорали, Слизнорт вполголоса благодарил гостей за вечер, и все расходились по своим башням, не замечая, что мир вокруг стал ещё немного более сложным, чем был утром. Сама же Гермиона, оторвавшись от Гарри и Рона, шла по пустому коридору, едва касаясь стен и скользила, как тень, будто сама превратилась в часть вечернего мрака. Она знала, что сегодня не сможет долго сидеть с ребятами — слишком многое бурлило внутри после вечера у Слизнорта. Всё казалось чуть неестественным, фальшивым: Кормак Маклагген с его липкой ухмылкой и нескончаемыми анекдотами, Рон, который смотрел на неё, будто ждал, что она взорвётся или уйдёт, Гарри с вечным напряжением, Джинни, ставшая вдруг такой далёкой. Она дошла до нужной двери, щёлкнул замок, и дверь чуть приоткрылась. Гермиона шагнула было за порог, но в следующее мгновение её резко втянули внутрь, так стремительно и неожиданно, что она чуть не потеряла равновесие. Беллатрикс схватила её за запястье, развернула к себе и тут же жадно, без всяких прелюдий впилась губами в её рот, грубо сжимая шею, не давая вырваться, да даже вздохнуть. Всё случилось так быстро и хищно, что у Гермионы перехватило дыхание — грудь судорожно поднялась, голова закружилась, а между ног, стоило только пальцам Беллатрикс надавить чуть сильнее, вспыхнуло стремительное тепло, против которого невозможно было бороться. Она застонала, сдавленно и хрипло, а Беллатрикс чуть отстранилась, всё ещё держа за горло, но теперь уже почти в губы прошептала низким, опасно спокойным голосом: — Ещё раз увижу, как ты ходишь с Кормаком, — ни тебе, ни ему мало не покажется. Ты меня поняла? Гермиона с трудом хватала воздух, прошептала сквозь спазм: — Я… хо… хотела… Беллатрикс не дала договорить, снова вцепилась в губы, на этот раз поцеловала так резко и грубо, что у Гермионы подкосились ноги. Она даже не успела опомниться, как Беллатрикс резко отпустила шею, а Гермиона, согнувшись пополам, закашлялась, вытирая ладонью губы и злясь, что не смогла ни сказать, ни ответить. — Ауч, — прохрипела она, зло покосившись исподлобья, — это было неприятно. Беллатрикс фыркнула, медленно оглядела её с головы до ног, усмехнулась уголком губы: — Не так неприятно, как смотреть, как этот слюнтяй распускает свои руки. Гермиона потёрла шею, в голосе всё ещё слышалась хрипотца: — Ты что, ревнуешь? Беллатрикс резко взглянула ей в глаза, и в мрачных ониксах мелькнул хищный огонёк: — Не говори глупостей. Ревность — это ничто по сравнению с тем, что я испытываю. Гермиона приподняла бровь, не отводя взгляда, в голосе скользнула усталость: — И что ты испытываешь? — Он трогал тебя, — голос Беллатрикс был низким, с нажимом. — А ты принадлежишь мне. Гермиона уселась на край дивана, склонила голову набок и чуть сузила глаза: — Я не вещь. Беллатрикс фыркнула, села в кресло и откинулась на спинку, сцепив пальцы в замок: — Тебе не понять. Гермиона только покачала головой, не желая сейчас ссориться: — Что ж… потом обсудим. Я не хочу ругаться, правда. Я скоро уеду на Рождество, так что… Лицо Беллатрикс сразу стало жёстче, она нахмурилась, подалась вперёд: — Уедешь? Я думала, ты останешься в Хогвартсе. — Я хочу увидеть родителей, — вздохнула Гермиона, чуть поёжилась, усаживаясь на диване удобнее. — Я по ним соскучилась. Гарри поедет в Нору. Уизли меня тоже приглашали, но в этот раз… не хочу. Я правда соскучилась по семье. Беллатрикс недовольно насупилась, а губы на автомате скривились: — Ты могла бы провести Рождество со мной на площади Гриммо. Гермиона закатила глаза, обхватила колени руками: — Белла, я бы с удовольствием, ты же знаешь. Но, во-первых, будут вопросы, которых я не хочу. А во-вторых — я действительно хочу домой, правда. Беллатрикс чуть прищурилась, отвернулась к камину. Помолчала, потом медленно выдохнула, а затем вдруг словно вспомнила о чём-то, что давно хотела проверить. Она наклонилась ближе и почти резко прошипела нечто на парселтанге — язык скользил, как змея по мрамору, шипение было очень тихим, но странно цепким: — Сссакройсся. Гермиона нахмурилась, посмотрела на Беллатрикс с удивлением: — Что? Я не поняла… Ты велела мне заткнуться? Или ты сказала — закройся? У Беллатрикс на секунду будто застыли черты лица, а взгляд стал особенно внимательным, словно она вглядывалась в отражение Гермионы. Осознание пришло почти мгновенно, как удар — да, кровь Мраксов давала о себе знать, Гермиона действительно что-то улавливала, даже если не до конца понимала. — Ничего, — быстро отрезала Беллатрикс, но голос стал глубже и чуть настороженнее. Гермиона потёрла виски, напряжённо задумавшись: — Но я слышала, ты… — она не договорила, Беллатрикс резко села к ней на колени, навалилась всем телом и жадно поцеловала, на этот раз требовательно, почти отчаянно. Гермиона забыла, что хотела спросить — всё растворилось в этом поцелуе, в горячем, почти больном желании, которое вспыхнуло между ними. Они целовались долго, жадно, Беллатрикс держала Гермиону за затылок, второй рукой сжимая плечо, так крепко, что побелели пальцы. Всё в ней бурлило, хотелось поддаться, забыть обо всём, но где-то на дне сознания колотилось тревожное, упрямое — спросить, понять, что происходит. Гермиона, наконец, резко отстранилась, едва отдышавшись после долгого, безумно страстного поцелуя. Она чувствовала, как Беллатрикс всё ещё сидит на её коленях, тяжёлая, горячая, прижавшись почти всем телом, будто боялась, что Гермиона сбежит, если дать ей хоть малейшую передышку. Запах духов буквально впитался в кожу, кружил голову, затуманивал мысли, но всё равно внутри, под этим сладким, пряным опьянением, оставался упрямый, тревожный вопрос. Она резко, почти оттолкнув Беллатрикс, вздохнула, посмотрела ей прямо в чёрные, затянутые мраком зрачки. — О чём ты говорила с Драко? — голос был тихим, чуть хриплым, но в нём звучало больше решимости, чем Беллатрикс привыкла слышать. — Ты сказала, что пообещала его матери защитить его. Что происходит? Беллатрикс, явно не ожидавшая такого перехода, замерла, а глаза сузились. Она медленно выпрямилась, тяжесть её тела по-прежнему давила на Гермиону, но теперь в этом было что-то угрожающее. — Ты следила за мной? — голос был ледяным, с металлическими нотками, в нём не осталось ни намёка на нежность. Гермиона заметила, как у Беллатрикс напряглись губы, ещё сильнее прорисовались скулы — та явно была в бешенстве. Она уже умела видеть эти детали, знала, когда Беллатрикс вот-вот потеряет самообладание. — Я не следила, — спокойно бросила она, хоть и чувствовала, как внутри разрастается неприятный холод, — просто это было… странно. Ты увела его так резко, а потом вернулась как будто не в себе. Ты меня пугаешь, когда такое происходит. Беллатрикс тихо, почти беззвучно прошипела что-то себе под нос, её рука внезапно схватила Гермиону за подбородок, крепко, до боли, вынуждая смотреть только в свои чернильные глаза. — Не лезь в то, что тебя не касается, львица. Я серьёзно. Гермиона вжалась в спинку дивана, взгляд стал острым, упрямым. — Что происходит? Что ты скрываешь? Драко замешан в чём-то? Лорд что-то поручил ему? У Беллатрикс напряглись желваки, зрачки стали такими узкими, что казалось, сейчас она взорвётся. — Я сказала: не лезь! — почти выкрикнула Беллатрикс, и тут же попыталась впиться в губы Гермионы, грубо, требовательно, не давая сказать ни слова. Но Гермиона увернулась, повернула голову и выдохнула с досадой. Она попробовала оттолкнуть Беллатрикс, но та только сильнее прижалась, бёдрами вдавливая в мягкую кожу дивана, руки стиснули плечи, удерживая, не давая даже пошевелиться. — Пусти меня, — сквозь зубы выдавила Гермиона, но Беллатрикс только сжала её крепче. — Нет. Зачем ты вообще подслушиваешь? Ты понятия не имеешь, во что влезаешь. Гермиона чувствовала, как внутри поднимается злость, острая и едкая. Уже не похотливое желание, а именно разъедающее раздражение. — Пусти, Беллатрикс! — она попыталась столкнуть её с себя, но Беллатрикс была сильнее, держала железной хваткой, будто хотела показать, кто здесь главная. В конце концов Гермиона сорвалась, резко вывернулась, ногой уперлась в край дивана и почти скинула Беллатрикс на пол. Та удержалась только за счёт ловкости, но сразу вскочила, как кошка на охоте. Они стояли друг напротив друга — Гермиона чуть ниже, но ярость делала её выше ростом, чем она была на самом деле. — Не затыкай меня поцелуями и не заставляй не лезть туда, от чего может зависеть моя жизнь! — она почти кричала, голос дрожал от злости. Беллатрикс взорвалась, срываясь на хрип и резкость. — Это не твоё дело, Грейнджер! Ты ничего не знаешь и тебе лучше не знать, ты ещё ребёнок! — Не смей меня называть ребёнком после всего, что у нас было! — отрезала Гермиона, глаза сверкали, а руки сжались в кулаки. — Я имею право знать, что происходит вокруг! Если Драко в чём-то замешан, если ты скрываешь что-то от меня, мне нужно знать! Я не собираюсь быть очередной игрушкой, которую используют и бросают! — Не трать на это время, Грейнджер, — почти с презрением бросила Беллатрикс, — ты ничего не сможешь изменить. — Прекрасно! — зло выдохнула Гермиона. — Ты вообще когда-нибудь рассказываешь правду, или твоя жизнь — сплошная ложь? Беллатрикс шагнула ближе, глаза сверкнули яростью: — Заткнись. — Нет! — взорвалась Гермиона, и, не сдержавшись, с размаху влепила Беллатрикс пощёчину. Громкий и звонкий шлепок прозвучал почти как взрыв в этой глухой комнате. У Беллатрикс зажглись в глазах такие огни, что Гермионе стало не по себе, но отступать было поздно. Беллатрикс качнулась, будто собиралась ударить в ответ, но вместо этого перехватила запястье Гермионы крепкой, железной хваткой, а вторую руку запустила в волосы почти до болезненного. — Только попробуй ещё раз, — прошипела она, срываясь из-за тяжёлого дыхания. Гермиона попыталась вывернуться и замахнуться на вторую пощёчину, но Беллатрикс успела схватить её за вторую руку, резко прижала к стене так, что плечи у Гермионы ударились о прохладный камень, а губы Беллатрикс тут же впились в её губы. Поцелуй был не ласковым, а хищным, злым, почти наказывающим: она целовала так, будто хотела стереть память о ссоре, о пощёчине, о каждом сказанном слове. Зубы нагло и бесцеремонно царапнули губу. Одна рука Беллатрикс зафиксировала запястья Гермионы над головой, а вторая обхватила талию, прижимая и не давая ни шанса вырваться. Гермиона пыталась освободиться: выгибалась, старалась оттолкнуть Беллатрикс коленом. Однако та схватила ее ногу между бёдер и только сильнее сдавила, буквально прижимая к стене, не оставляя даже воздуха для возражений. Всё тело Беллатрикс было горячим, тяжёлым. Было ощущение, что тебя накрыли одеялом из электричества. Она кусала губы Гермионы до боли, а потом резко отпустила одну руку, чтобы с силой вцепиться в горло — не для полноценного удушения, но достаточно, чтобы Гермиона понимала, кто здесь сильнее. — Ты специально нарываешься, — выдохнула Беллатрикс в её губы, голос стал похож на утробное рычание. — Не заставляй меня жалеть тебя. Гермиона задыхалась, но из неё выходила только ответная ярость: — Вау, то есть у тебя есть хоть какие-то чувства, кроме желания контролировать всех вокруг. Беллатрикс впилась в шею, поцеловала до синяка, а потом вновь сжала запястья Гермионы, будто боялась, что та убежит. Одна рука скользнула под платье, резко, жёстко и без прелюдий. Она нащупала грудь, вдавила в неё пальцы через ткань лифчика, и Гермиона не смогла сдержать хриплый стон. Но и уступать не собиралась: она изо всех сил пыталась вырваться, ногой нащупала край дивана и резко оттолкнулась, почти сбивая Беллатрикс с ног. Однако та выдержала, улыбнулась уголком рта — глаза были абсолютно безумны, но не в том смысле, как у психов, а как у тех, кто не знает границ. — Ты думаешь, что можешь победить меня? — прошипела она. Гермиона захрипела, глаза горели от страсти и злости: — Я могу попытаться. Это было как взрыв: Беллатрикс схватила Гермиону за талию, развернула лицом к стене, впилась губами в затылок, а руками жадно сдёрнула платье с плеч. Ткань затрещала, и прохладный воздух обжёг разгорячённую кожу. Рука Беллатрикс скользнула вниз, нащупала линию трусиков с такой яростью, что Гермиона едва не вскрикнула. Пальцы скользнули под резинку резко и грубо, одновременно другой рукой удерживая Гермиону за волосы, заставляя не поворачиваться. — Вот так, — шептала Беллатрикс прямо в ухо, голос был почти срывающимся, — вот этого ты хотела, да? Чтобы я показала, кто здесь главная? Гермиона сжала зубы, в груди гудели злость и возбуждение, из-за чего тело откликалось на каждое движение Беллатрикс, даже когда та чуть болезненно сдавливала внутреннюю поверхность бедра, когда вонзала ногти в кожу. Беллатрикс наклонилась, укусила за плечо, так, что Гермиона не смогла сдержать стона. — Говори, — рявкнула Беллатрикс, — скажи, что ты хочешь. Гермиона с трудом подняла голову, в голосе слышалось пылкое бешенство: — Я хочу, чтобы ты перестала врать. Я хочу знать всё. Беллатрикс только усмехнулась, одной рукой удерживая волосы, другой уже скользя по складкам между ног Гермионы, сжимая, надавливая, вводя пальцы резко и без предупреждения. Это было жарко, унизительно и невозможно возбуждающе одновременно. Гермиона пыталась развернуться, но Беллатрикс сжала сильнее. — Ты будешь знать ровно столько, сколько я решу тебе рассказать, — прошептала она. — А сейчас ты молчишь и подчиняешься. Пальцы работали резко, с напором, будто наказывая, а не лаская. Гермиона тяжело дышала, не могла сдерживать стонов, всё тело било дрожью, но злость только усиливалась, перекатывалась волнами с каждым новым движением. — Пусти, — сквозь стиснутые зубы простонала она, осознавая, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Однако гордость не собиралась отходить в сторону. — Нет, — бросила Беллатрикс и ввела третий палец, пока большой круговыми движениями работал по клитору. Гермиона выгнулась, плечи дрожали, лоб стукнулся о холодный камень стены, но она всё равно пыталась бороться и сопротивляться, даже когда было невозможно и, если честно… не хотелось. В какой-то момент Гермиона всё же схватила Беллатрикс за волосы, вывернув руку, потянула на себя, из-за чего та прижалась ещё сильнее к её спине, и попыталась с силой оттолкнуть. Но Беллатрикс с силой схватила запястье и резко рванула Гермиону к себе, из-за чего они чуть не повалились на пол. Они стояли, сцепившись, будто в драке: рука Беллатрикс глубоко между ног, вторая вновь крепко держала волосы, а Гермиона то и дело пыталась вырваться, скребла ногтями по стене, кусала за губу, когда удавалось в этой неудобной позе поймать поцелуй. — Не думай, что я отпущу, — шептала Беллатрикс, дыхание было срывающимся, — ты всегда хотела быть сильной, но только здесь, со мной, ты настоящая. — Не смей так говорить, — прорычала Гермиона, но голос уже был не её — хриплый, весь наполненный отчаянным возбуждением с примесью свирепости. Она снова попыталась извернуться и ударить, но Беллатрикс поймала её ладонь и крепко сжала, сильнее прижимая к стене, пока пальцы продолжали работать, не давая ни минуты покоя. Беллатрикс двигалась всё быстрее и грубее — так, что Гермиона уже не понимала, где злость, а где удовольствие. В какой-то момент её развернули к себе лицом, и Гермиона изо всех сил пыталась удержать контроль, но в одно мгновение тело предало: ноги подкосились, и она застонала так громко, что в комнате стало тихо, даже пламя в камине будто затрепетало от напряжения. Беллатрикс всё это время смотрела ей в лицо, ониксовые глаза не мигали, а рот был чуть приоткрыт. Гермиона укусила её за плечо почти до крови, из-за чего Беллатрикс в ответ зашипела, но не остановилась — только сильнее вдавила пальцы, другой рукой снова сжала горло. Всё было слишком: напряжение, злость, страсть, которую невозможно было разорвать. Казалось, что сейчас обе сгорят здесь, в этом глухом пространстве между диваном и камином, среди теней, запахов и не высказанных слов. Оргазм накрыл Гермиону резко, почти срывая с ног, она изогнулась, будто от удара молнией, попыталась крикнуть, но Беллатрикс тут же закрылa ей рот ладонью, чтобы не услышал никто за дверью. В этой тишине было всё: злость, власть, прощение и пощечины, которые вдруг обернулись объятием, когда Гермиона, обессиленная, просто повисла в руках Беллатрикс, не пытаясь больше сопротивляться. Они стояли так долго: обе тяжело дышали, лбы соприкасались, руки всё ещё были сцеплены, но теперь уже не в борьбе, а будто в последней, отчаянной попытке не отпустить друг друга. Беллатрикс первой разжала пальцы, позволила Гермионе опуститься на диван, сама села рядом, не говоря ни слова. В комнате пахло сексом, потом, мускусом, ветивером и чем-то новым — остротой злости, которая так и не стала разлукой. Живоглот, который непонятно каким образом и, самое главное, в какой момент пробрался в покои, в это время наблюдал за всем с подоконника. Его глаза были недовольны, хвост нервно дёргался, но кот не вмешивался, только тихо фыркнул и снова улёгся клубком, будто понимал: в этой комнате есть место только для одной бури, и его она не касается. Когда дыхание стало ровнее, а тени на стенах вновь расползлись, Беллатрикс тихо сказала, не глядя в сторону Гермионы: — Ты задаёшь слишком много вопросов, львица. Иногда лучше чего-то не знать, поверь мне. Гермиона только тихо засмеялась, с горечью и облегчением одновременно, а затем потянулась за поцелуем. В её голове ещё долго гудела злость, переходящая в странное, оглушающее чувство, которое она не смогла бы ни назвать, ни объяснить. Но в этот вечер, в этих холодных покоях, она впервые поняла: иногда настоящая близость рождается именно из битвы — когда никто не хочет уступать, но оба слишком много ставят на кон, чтобы просто разойтись. Ни одна из них не попросила прощения. Это было не нужно.