Пятая переменная

«Не могу не отметить: чем ближе Рождество, тем сильнее мне хочется вбить в головы некоторых — особенно одной особы — что никакие маски, никакие чужие ожидания не способны удержать настоящую сущность. Гермиона… эта девчонка умудряется довести меня до состояния, когда слова не имеют значения, когда всё, что важно, — это простое, животное право поставить её на место.

Странно, я всегда презирала привязанности, считала их слабостью, а теперь ловлю себя на том, что ревную. К Маклаггену, к Уизли, даже к этой маленькой рыжей фурии, с которой у неё когда-то была неудачная попытка «настоящих отношений».

Я прекрасно вижу, как Гермиона ищет истину, как рвётся туда, где, по её мнению, спрятан мой секрет. Смешно. Думает, если зацепится за что-то важное, поймёт, кто я на самом деле? Она понятия не имеет. Никто не имеет. Даже Дамблдор, при всей своей прозорливости, так и не смог понять, на чьей я стороне. Смешно, ведь Лорд думает, что я всецело поддерживаю его идею и власть, а Дамблдор, что я вся отдаюсь Ордену. Но… никто не знает, что я давно играю только за себя и… может за Грейнджер тоже.

К слову, сегодня я чуть не задушила её поцелуями — то ли, чтобы заставить замолчать, то ли, чтобы она, наконец, признала очевидное: она давно уже на той стороне, где нет ни границ, ни правил. Глупая львица. Всё чаще я мечтаю оставить на ней след, который не сотрёшь ни заклинаниями, ни глупыми маскирующими чарами, чтобы даже ночью, даже в кругу друзей, она помнила, что принадлежит мне.

О Драко я обещала молчать. Обещание Нарциссе — одна из тех редких вещей, за которую я держусь, несмотря ни на что. Да, Гермиона, тебе лучше не знать подробностей. Это пока ещё не полностью твоя война.

Что до остального… пожалуй, мне давно не было так интересно наблюдать за тем, как кто-то сражается за право остаться собой. Удивительно, но среди всей этой серой массы только она ещё довольно отчётливо помнит вкус свободы. Видимо, не зря выбрала именно её».

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Засекречено. Уровень допуска: только владелец. Воспроизведение и копирование запрещены

Гермиона вернулась домой под самый конец декабря, когда Лондон уже окончательно утонул в сырости и серых сумерках, а ветер разгуливался по улицам так, что дверца в такси едва не вырвалась у неё из рук. Живоглот тяжело и негодующе вздохнул в переноске: всю дорогу он возмущённо хрипел и пытался проломить пластик, хотя по привычке лез к ней на колени, едва только Гермиона наклонялась проверить, не замёрз ли он на сквозняке. В этот раз родители встретили её у дверей дома с таким рвением, будто Гермиона не просто вернулась на каникулы, а приехала из кругосветного путешествия после трёх лет на необитаемом острове. Моника подхватила дочку, крепко обняла, чуть смущённо всхлипывая, как в детстве, а Ричард, делая вид, что это всё — исключительно женская сентиментальность, громко откашлялся и вдруг подхватил Живоглота, что Гермиону удивило больше всего на свете. Она давно забыла, когда в последний раз видела их такими воодушевлёнными. В доме пахло корицей, гвоздикой, мандаринами и всё это вперемешку с лекарственным йодом и неуловимой свежестью после стирки, которая всегда была фоном их зимних каникул. Живоглот, выпущенный на волю, моментально обошёл все закоулки и устроился под радиатором, словно знал, что до конца каникул покидать это место не собирается. Гермиона вдруг почувствовала себя не просто дома, а в каком-то почти вымышленном мире, где всё идёт по кругу: каждый вечер — горячее какао и толстые шерстяные носки, обсуждения новостей за ужином, настольные игры, которые мама тащила из чулана и отряхивала от пыли, будто обретая заново память о беззаботных временах. Первый вечер прошёл почти незаметно: отец то и дело отпускал странные, но, к счастью, не слишком компрометирующие шутки, мама рассказывала о том, как у соседей опять сломалась машина и теперь они снова ходят за хлебом пешком, как будто это событие уровня прорыва в квантовой физике. Гермиона слушала и смеялась, и вдруг поймала себя на том, что искренне радуется этим самым обычным вещам. Её не тревожили письма из Хогвартса, не нужно было думать о грядущих экзаменах или о том, что ещё не дочитала какой-то там учебник. Казалось, что на несколько дней жизнь действительно отмотала назад, к простым ритуалам, где можно позволить себе не думать о завтрашнем дне. Двадцать четвёртого декабря они почти весь день возились с украшениями: гирлянды, которые запутались в прошлогодних коробках, искусственный венок на дверь, еловые ветки с чуть облезшими шишками, бумажные звёздочки, которые Гермиона вырезала ещё в детстве и с тех пор мама почему-то считала обязательным элементом каждой зимы. В какой-то момент отец запутался в огоньках так, что Живоглот, лениво наблюдавший за всем этим хаосом с подоконника, с достоинством отвернулся и притворился, будто его это совершенно не касается. Моника отправилась печь имбирное печенье, а Гермиона пошла помогать, с лёгкой ностальгией вспоминая, как в шесть лет всерьёз спорила с матерью, что изюм — это не обязательно и без него можно обойтись. Праздничный ужин в канун Рождества получился именно таким, каким и должен быть в доме, где любят друг друга, но не умеют говорить о чувствах слишком открыто. Ричард, вопреки всем своим рассказам о правильном питании, приготовил что-то вроде своего фирменного гуляша. На вкус получилось… весьма спорно, но все дружно сделали вид, что это как минимум достойно первого места на конкурсе семейных рецептов. После ужина все уселись перед телевизором, перебирая старые VHS-кассеты: из хорошего удалось найти только «Один дома» и «Джуманджи», и после бурных дебатов Моника настояла на первом — с обязательными комментариями о том, что никто не даст Гермионе остаться одной дома, даже если она очень захочет. Гермиона фыркнула, свернулась в кресле, уткнулась носом в шерсть Живоглота, который окончательно уверился, что он здесь главный, и рассеянно слушала, как родители спорят о том, зачем вообще нужны эти американские рождественские фильмы, если у них всё равно всё иначе. Подарки открывали утром двадцать пятого декабря, как велит традиция. Гермиона получила пару новых книг, толстый шерстяной шарф, странного вида домашние тапочки и самодельный блокнот, который мама вручила с необыкновенной торжественностью, явно решив, что дочь обязательно должна вести дневник о чём-то важном. Гермиона, зная, что у неё есть другой, куда более секретный и зачарованный, всё равно растрогалась, не скрывая улыбки. К обеду в доме уже пахло жареной индейкой, а Ричард тащил с чердака коробку со старыми семейными фотографиями и пытался устроить просмотр, в котором участвовать никто особо не хотел, но в итоге все втянулись, подшучивая друг над другом и весело обсуждая, кто в каком году выглядел смешнее всего. Время шло как-то очень правильно и медленно: никуда не спешило, будто давало Гермионе возможность выдохнуть, наконец перестать быть отличницей, главой всего и вся, и просто быть обычной дочерью, с которой можно смеяться над детскими снимками, спорить из-за правил в Монополию и ругаться, кто в этот раз вымоет посуду. Иногда, среди этих беззаботных минут, Гермиона ловила себя на мысли, что ужасно скучает по Беллатрикс. Переписка через зачарованный дневник стала чем-то вроде ритуала: Гермиона листала аккуратные строчки, писала длинные, немного неловкие сообщения, а в ответ часто получала или лаконичные сухие фразы, или вовсе тишину. Беллатрикс будто намеренно отмалчивалась, словно проверяя, насколько Гермиона будет скучать, и Гермиона то злилась, то расстраивалась, но через пару минут снова смеялась над очередной шуткой отца, убегала за печеньем, спорила с матерью, что мандарины нельзя есть перед обедом, и снова чувствовала себя… особенной, но не из-за магии, а просто потому, что здесь её искренне ждали. Вечерами устраивались настоящие марафоны фильмов — старый телевизор потрескивал, кассеты заедали, Моника попеременно ругалась на звук и ностальгировала по временам своей молодости, когда VHS ещё были в новинку. Гермиона с удовольствием подключалась к этим обсуждениям, хотя на самом деле ей нравилось ощущение, что она в каком-то смысле возвращается в маггловский мир — простым, понятным, где максимум тревог связан с тем, что молоко скисло в холодильнике, а не с нападением Пожирателей смерти. Тридцать первое декабря прошло под знаком суеты: отец никак не мог решить, готовить ли традиционный британский ужин или всё-таки попробовать что-то более экзотическое, мама перебирала старые открытки и вырезала новые снежинки из бумаги, а Гермиона пыталась одновременно помогать и не мешать, за что периодически попадала под дружеские упрёки родителей. Ближе к полуночи все устроились за столом, подняли бокалы, а когда за окном стали хлопать редкие петарды, отец почему-то решил, что обязательно нужно выйти во двор и посмотреть на «самую красивую в мире ночь». Гермиона стояла в дверях, кутаясь в шарф, и наблюдала, как родители, чуть подпрыгивая на месте, спорят о том, какой фейерверк был лучше, а Живоглот, нагло усевшись на коврик, высматривал, не принесут ли ему что-нибудь вкусного. В эти дни Гермиона ни разу не пожалела, что не поехала к Джинни, Рону и Гарри в Нору, и, несмотря на уговоры Беллатрикс встретить Рождество с ней на площади Гриммо, настояла на своём. Та до сих пор явно злилась. Гермиона чувствовала это даже сквозь молчание дневника, но как только она пыталась сосредоточиться на этом чувстве вины, очередной глупый анекдот отца или тихое мурлыканье Живоглота тут же возвращали её в здесь и сейчас, заставляя улыбаться по-настоящему. Письма приходили редко: все были заняты своими делами, а Гермиона, заметив за собой привычку перечитывать послания Беллатрикс, которые появлялись в дневнике по её желанию, старалась не придавать этому значения. Зато у неё была настоящая семья, возможность быть обычной дочерью, возможность не быть лучшей ученицей, девушкой кого-то, мозгом Гарри Поттера — просто быть собой. В последние дни каникул дом постепенно возвращался к обычному ритму: Ричард ходил на работу, Моника разбирала новогодний декор, Живоглот, наевшись всего, что только мог найти, разваливался на диване и храпел так, что иногда казалось, будто в доме завёлся небольшой трактор. Гермиона читала, помогала по дому, и иногда — украдкой — снова бралась за дневник, где редкие строчки Беллатрикс напоминали ей о другом мире, о том, где всё куда сложнее и острее, но это будущее пока не тревожило её по-настоящему. Ей было достаточно того, что сейчас она дома, с родителями, в старом кресле, с чашкой какао и толстым, наглым котом, который временами требовал, чтобы его гладили двумя руками сразу. Когда пришло время собирать чемодан, Гермиона долго сидела на краю кровати, разглядывая свои вещи. Было немного грустно уезжать, и всё же в ней уже теплилось то спокойствие, которое появляется, когда знаешь: есть место, куда ты всегда можешь вернуться. Отец на прощание пытался не слишком сентиментальничать, но мама всё равно чуть не расплакалась, вручая очередную банку домашнего варенья «на случай, если в Хогвартсе вас вдруг решат кормить только капустой». Живоглот, провожая Гермиону к двери, устроил традиционный демарш, упрямо не желая залезать в переноску, но в итоге всё же сдался, когда Моника пообещала, что на Пасху ему дадут много вкусняшек.

***

Когда зелёное пламя летучего пороха погасло за спиной, Гермиона оказалась в огромном каменном зале Министерства магии, где, казалось, собрались все школьники Британии. Гул голосов отражался под сводами, волшебники из отдела магического транспорта суетились у каждой каминной арки, проверяя списки, используя идентификационные чары и следя, чтобы никто не попал в Хогвартс раньше времени. Снежная пленка на ботинках почти мгновенно таяла, превращая пол в скользкую зеркальную поверхность. Живоглот сидел в переноске, будто комок тёплого имбирного теста, и шипел на всё, что казалось опасным, включая собственное отражение в полированной плите. — Грейнджер, у питомца есть паспорт? — деловито поинтересовалась ведьма на входном контроле, просвечивая переноску. — А то одна крыса… сами знаете. — Документы в порядке, — сухо отозвалась Гермиона и получила штамп на пропускной карточке: «Хогвартс. Возвращение после каникул. 5 января 1997». В зале появился один из авроров и громогласно объявил, что последняя группа уходит через пять минут. Началась суматоха: кто-то искал перчатку, кто-то вспоминал фамилию младшего брата, ошибочно записанного в ведомости как «Криспин» вместо «Криспиан». Глава авроров, стоящий у колонны с гладкой мраморной поверхностью, хмурился, объявляя: «Заходим по три человека, шаг вправо и вы улетите не туда». Гермиона лениво наблюдала, как дым из ближайшего камина стелется тонкой зеленоватой вуалью: похоже на морскую пену, которая вдруг решила стать огнём. Вероятно, Гарри и Рон где-то в этой толпе, но искать их было равносильно самоубийству в творящемся хаосе из детей, подростков и взрослых. Когда очередь дошла до нее и ещё двоих учеников, ветер от масштабного перемещения затянул пол из камня тонкой пылевой дымкой, и, прежде чем Гермиона успела вдохнуть, огонь подхватил её вместе с Живоглотом. Всё завертелось, запах сажи сменился теплом, резкий удар в пятки и перед ней предстал Большой зал. Гермиона поспешно вышла из камина и тут же начала отряхивать с мантии сажу, морщась от резкого запаха летучего пороха, которым насквозь пропахло помещение. Казалось, всё её лицо тоже покрылось сажей, и Гермиона, вздохнув, провела рукой по лбу, размазывая её ещё больше. Она терпеть не могла перемещение при помощи каминов, однако Министерство настояло именно на этом способе доставки учеников обратно в Хогвартс, и Гермионе ничего не оставалось, кроме как молча подчиниться. Живоглот был более терпим: он спокойно выскочил из переноски и, задрав пушистый хвост, отправился в сторону выхода из зала, будто ничуть не пострадал от путешествия. Гермиона закатила глаза, подняла чемодан и, пробираясь через плотную толпу шумящих учеников, заметила, как из соседнего камина один за другим появляются Гарри, Рон и Джинни. Рон выглядел недовольным и сразу принялся ворчать что-то о том, что это путешествие стало самым ужасным в его жизни, а Джинни быстро направилась к Гермионе, чуть улыбаясь краешками губ, словно сдерживала желание сказать что-то приветливое, но всё же опасалась показать слишком много эмоций. Гермиона в ответ кивнула и осторожно улыбнулась, не торопясь приближаться. Это было своего рода перемирием после долгой прохлады в их взаимоотношениях после расставания, и Гермиона не хотела испортить момент. Джинни, немного помедлив, сказала: — Привет. Ты хорошо провела каникулы? — Да на удивление просто отлично, — улыбнулась Гермиона, чувствуя лёгкое волнение. — А у вас как прошло? — Обычная суматоха, но в целом неплохо, — пожала плечами Джинни, а затем добавила чуть тише, почти шёпотом, так, что Гермиона едва уловила слова: — Я… я рада тебя видеть. Она тут же отвернулась и быстро направилась к лестнице, ведущей в башню Гриффиндора, оставив Гермиону с лёгким, почти невесомым ощущением счастья. Этот маленький шаг казался невероятно значительным, и Гермиона позволила себе улыбнуться шире, чем обычно, совершенно позабыв о саже, покрывающей её щёки. Рон тем временем явно пытался привлечь её внимание, подходя и неуклюже переминаясь с ноги на ногу: — Эй, Гермиона… — начал он, но тут же замолчал, потому что рядом внезапно возникла Лаванда и, пискнув от восторга, буквально повисла на его шее, заявляя во весь голос, как она соскучилась и как ей не хватало его. Рон покраснел и попытался осторожно отстраниться, а Гермиона невольно поморщилась и отвернулась, чувствуя неприятный комок раздражения в горле. Гарри усмехнулся, приблизившись к ней и негромко заметил: — Думаю, Рон начинает жалеть, что вообще ввязался во всё это. — Он мог бы быть и посдержаннее, — вздохнула Гермиона, глядя, как Лаванда восторженно тянет Рона за собой к выходу из зала. — Ты ведь знаешь, как я терпеть не могу вот эти проявления на людях. Гарри понимающе улыбнулся и кивнул: — В курсе. Кстати, у нас в Норе всё было… так странно, — продолжил он, когда они вместе пошли к лестнице. — Там были и Люпин, и Скримджер, и даже Перси появился на минуту… Представляешь, Скримджер лично приехал уговаривать меня на какое-то сотрудничество с Министерством. Конечно, я ему отказал. Похоже, они вообще в отчаянии, — Гарри чуть понизил голос, а Гермиона внимательно его слушала, ловя каждое слово и обдумывая возможные последствия этой встречи. — Дамблдор наверняка всё это предвидел, — сказала она задумчиво, — вряд ли Скримджер мог всерьёз надеяться на твоё согласие. — Думаю, он пытался скорее для вида, — кивнул Гарри. — Но было кое-что ещё. Люпин говорил, что Дамблдор дал ему задание с оборотнями. Он рассказал о Фенрире Сивом, потому что тот держит стаю вместе, им обещают свободу и землю после победы Тёмного Лорда. — Сивый? — Гермиона нахмурилась, вспоминая мрачные уроки Защиты от Тёмных Искусств. — Именно, — кивнул Гарри. — А ещё мы с Люпином обсуждали принца-полукровку, но, как оказалось, он о нём ничего не знает. Жаль, я надеялся хоть что-то выяснить. — Думаю, придётся искать самим, — задумчиво проговорила Гермиона. — Сколько ни смотрела, ничего пока не нашла. — И, кстати, я рассказал Люпину о том разговоре, который слышал между профессором Блэк и Малфоем. Он не придал этому значения, говорит, что раз Дамблдор доверяет ей, то и нам следует. — Ты не согласен с ним? — спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно и беспристрастно. — Не знаю, — помедлил Гарри, — после того разговора с Малфоем я не слишком ей доверяю. Она будто всё время что-то скрывает, и мне это не нравится. Гермиона почувствовала, как в груди кольнуло от его слов, но промолчала, глядя под ноги. Она лучше других знала, как много тайн скрывает Беллатрикс, но не могла позволить себе сейчас об этом думать, тем более рядом с Гарри. Поднявшись в гриффиндорскую гостиную, они застали привычный шум и оживлённые разговоры. Кто-то уже разбирал чемоданы, кто-то обсуждал каникулы, а Гермиона, отыскав взглядом Джинни, заметила, что та украдкой смотрит на неё, словно ждёт какого-то знака. Гермиона чуть улыбнулась ей в ответ и почувствовала прилив чего-то тёплого в груди — будто что-то внутри неё начало постепенно приходить в порядок. Уже поздним вечером, оказавшись в своей спальне, она наконец раскрыла зачарованный дневник и быстро вывела на странице ровным почерком: «Я вернулась» Ответ от Беллатрикс появился не сразу, но, когда Гермиона уже решила, что его и не будет, на пергаменте проявилась короткая надпись: «Знаю» В этом единственном слове читалось столько скрытого упрёка и холода, что Гермиона едва подавила желание хлопнуть дневником и швырнуть его на пол. Вместо этого она вздохнула, тихо закрыла его и спрятала под подушку с тяжёлым чувством непонимания и досады. В конечном итоге, не выдержав и улучив момент, она тихо выскользнула из гостиной Гриффиндора, стараясь не попасться никому на глаза. Лестницы Хогвартса привычно сменяли свои маршруты, словно стараясь не пустить её туда, куда идти было запрещено, но она уверенно шла, зная дорогу наизусть. Перед дверью в покои Беллатрикс она замедлила шаг и чуть замерла, пытаясь успокоить биение сердца, которое неожиданно ускорилось. Подняв руку, она решительно постучала в тяжёлую деревянную дверь и через мгновение услышала знакомые, быстрые шаги с другой стороны. Дверь резко распахнулась, и перед ней предстала Беллатрикс — высокая, строгая, с распущенными, слегка растрёпанными чёрными волосами. Холодные тёмные глаза медленно прищурились, и в голосе прозвучала едва ощутимая ирония: — О, Грейнджер, с возвращением. Гермиона демонстративно закатила глаза и, даже не дожидаясь приглашения, смело протиснулась мимо Беллатрикс в её покои, складывая руки на груди и решительно поворачиваясь к ней лицом: — Ты серьёзно на меня обижаешься за то, что я решила провести Рождество с родителями, а не с тобой? Беллатрикс медленно закрыла дверь, выдерживая небольшую паузу, затем повернулась к Гермионе, едва заметно хмурясь, и сказала ровным голосом: — Вообще-то я не приглашала тебя заходить. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — прищурилась Гермиона, внимательно глядя ей в глаза и пытаясь скрыть лёгкую улыбку, едва скользнувшую по губам. Беллатрикс закатила глаза, прошла к столу и взяла свой бокал с огневиски, от которого исходил пряный аромат палёного апельсина и перца чили. Сделав глоток, она бросила на Гермиону косой взгляд и негромко пробормотала: — Кто бы говорил. Гермиона фыркнула, чуть наклонив голову набок, и усмехнулась: — Ты серьёзно? Ты будешь продолжать на меня обижаться и злиться за то, что я выбрала провести время с семьёй, по которой действительно соскучилась? Беллатрикс снова коротко фыркнула и пожала плечами, старательно избегая взгляда Гермионы: — Я не обижаюсь. — Ага, да. Я вижу, — с сарказмом заметила Гермиона, затем негромко вздохнула и добавила с едва ощутимой печалью: — Вообще-то я думала, что ты обрадуешься, что я вернулась. Беллатрикс снова сделала глоток и с тем же невозмутимым видом произнесла: — О, я рада. — М-м-м, вижу, — повторила Гермиона уже с явным раздражением, понимая, что разговор заходит в тупик. — Ладно, если у тебя такое настроение, тогда увидимся завтра на уроке. Она резко направилась к выходу, однако не успела сделать и шага, как Беллатрикс схватила её за запястье, сжимая пальцы чуть сильнее обычного. Гермиона вздрогнула и остановилась, оборачиваясь, а Беллатрикс, сквозь стиснутые зубы, с явным усилием произнесла: — Извини. Гермиона неверяще подняла бровь и растерянно повторила: — Что? Что ты сказала? Беллатрикс раздражённо свела брови и снова закатила глаза: — Не заставляй меня повторять, Грейнджер. Ты прекрасно слышала. — О нет, нет, — с улыбкой покачала головой Гермиона, явно наслаждаясь моментом. — Я хочу услышать это ещё раз. Беллатрикс сделала шаг назад и, поставив бокал на столик, скрестила руки на груди, стараясь скрыть своё раздражение за максимально равнодушным видом: — Много хочешь. И вообще, одного раза достаточно. Скажи спасибо, что я вообще это произнесла. Блэки не извиняются. Гермиона не выдержала и рассмеялась, глядя на серьёзное лицо Беллатрикс, затем примирительно вздохнула и мягко сказала: — Ладно, ладно, хорошо. Не буду мучить твоих внутренних семейных демонов и терзать твоё эго. Беллатрикс раздражённо вздохнула и сухо произнесла: — Я не обижалась. И не обижена. Это мне не свойственно. Гермиона прошла к дивану и уселась, внимательно глядя на неё снизу вверх и спросила: — А что тогда? Ты явно злишься и почти не писала мне на праздниках. Беллатрикс снова поморщилась, вновь взяла бокал и сделала очередной глоток огневиски, а потом и вовсе запустила пальцы в густые кудрявые волосы, что выдавало её раздражение, затем выдохнула и неохотно призналась: — Меня обычно никто так… — она запнулась, подбирая слово, — как вы там говорите? Не динамил? Не опрокидывал? Обычно все только и рвутся провести со мной как можно больше времени, в постели или вне её. А тут я предложила тебе, а ты буквально сказала «нет». Гермиона изумлённо вскинула брови и чуть смущённо произнесла: — О… я… Слушай, я не хотела задевать тебя этим. Я правда хотела бы провести с тобой Рождество, но мне показалось важным побыть с родителями, понимаешь? Беллатрикс устало опустилась в кресло напротив дивана, и её голос вдруг прозвучал неожиданно мягко: — Да. Прекрасно понимаю. И поэтому я не обижаюсь. Немного злилась… — она перехватила ироничный взгляд Гермионы и раздражённо выдохнула: — Ладно, много злилась. Мне бы хотелось тебя прицепить на цепь, конечно… Гермиона от изумления даже привстала: — Чего? — Шутка, Грейнджер, — быстро произнесла Беллатрикс, махнув рукой и отворачиваясь к камину. — В общем, всё. Давай закроем эту тему. Я всё сказала. Беллатрикс резко встала и подошла к комоду, открыла ящик и достала небольшую коробочку, обёрнутую тёмно-бордовой бумагой с золотистым узором, затем с выражением абсолютной невозмутимости протянула её Гермионе: — С Рождеством. Гермиона, не веря своим глазам, широко улыбнулась и, поднявшись, взяла подарок, бережно прижимая его к груди: — Ого… У меня тоже кое-что для тебя есть. Беллатрикс вновь приподняла бровь и тихо усмехнулась, стараясь скрыть, как ей было приятно видеть эту искреннюю улыбку на лице Гермионы. А Гермиона, глядя на неё, вдруг ощутила тепло и спокойствие, которых ей так не хватало последние дни, и подумала, что даже самая холодная и неприступная Беллатрикс иногда могла быть совершенно настоящей. Она достала из складок мантии аккуратно завёрнутый небольшой свёрток, который прятала на тот самый случай, если наберётся смелости вручить его сегодня. Она слегка протянула подарок Беллатрикс, чувствуя и волнение, и какое-то тихое упрямое удовлетворение от самой себя за эту дерзость. Беллатрикс чуть нахмурилась, не торопясь брать свёрток, и с её обычной холодной прямотой сказала: — Ты же знаешь, что мне ничего не надо, да? — Ага, — сдержанно ответила Гермиона, не опуская рук, — но я хотела. Беллатрикс сузила глаза, взвешивая каждый жест, каждое слово, будто даже в таком мелком бою не собиралась уступать, но всё-таки взяла подарок, слегка крутя его в руке. Она внимательно изучила обёртку, потом бросила взгляд на Гермиону и чуть склонила голову набок, голос стал ироничным и подозрительным: — Ты ведь в курсе, что мне это может не понравиться? А я не буду делать вид, что он мне нравится, если не понравится. Гермиона рассмеялась коротко, вернулась на диван, откинулась на спинку и пожала плечами: — Белла, я в курсе. Другого и не ожидала от тебя. Давай уже открывай. Беллатрикс, однако, прищурилась ещё сильнее и отрицательно покачала головой, но губы её дрогнули, выдавая почти невидимое удовольствие от происходящего: — Нет. Сначала ты откроешь мой. Мало ли твой подарок испортит мне настроение, и ты не сможешь оценить мой по достоинству. Гермиона хихикнула, глядя, как Беллатрикс, несмотря на внешнюю невозмутимость, с трудом скрывает азарт: — Мерлин, Белла… Ладно-ладно. Она сняла обёртку и осторожно подняла крышку деревянной коробочки. Внутри, среди плотной подкладки, лежал старинный компас — явно магический, с замысловатой гравировкой по ободу и стрелкой из необычного серебристого металла. На обратной стороне был выгравирован короткий текст на латинском: «Semper viam invenire»«Всегда находить путь». Гермиона провела пальцем по холодному металлу, и стрелка, словно почувствовав прикосновение, замерла, а затем плавно повернулась к ней, будто указывая на что-то важное именно сейчас, именно в этот момент. Она долго смотрела на компас, а потом, удивлённо подняв взгляд, спросила: — Это… он работает только для меня? Беллатрикс кивнула, выглядела совершенно спокойно, будто вручала ей не волшебную редкость, а обычную заколку для волос: — Только для тебя. Он всегда укажет место, где тебе будет безопасно, если вдруг понадобится. Не ори об этом никому, иначе, если попадёт не в те руки, сработает наоборот. Гермиона почувствовала, как в горле пересохло. Такой подарок был и личным, и заботливым, и очень практичным, и, что самое главное — очень «беллатриксовским», никаких розовых соплей и сентиментальности, но за всем этим — отчётливое желание защитить. — Спасибо, — только и смогла вымолвить Гермиона, а Беллатрикс, не выдержав, чуть склонила голову, словно признавая этот обмен моментом исключением из привычных правил. — Ну, теперь я открою твой, — проговорила она, пряча нетерпение под маской скуки. Беллатрикс аккуратно развернула бумагу, и на её ладони оказался плоский овальный футляр из чёрного дерева. Внутри находился блестящий, сдержанный амулет, который выглядел почти как простое украшение, но был явно не так прост. На чёрной цепочке виднелся тонкий диск обсидиана, и только если присмотреться, можно было заметить, что его поверхность покрыта сложной гравировкой в виде старых защитных рун, объединённых в уникальную схему. Гермиона тихо, немного волнуясь, объяснила: — Это амулет отслеживания угроз. Я сама начертила руны и собрала их в схему, чтобы работали только на тебя. Если кто-то или что-то попытается навредить, то камень нагреется, и защита активируется. Он не поглотит магию, но любые внешние заклинания или даже физическая угроза… ты почувствуешь за минуту до того, как это произойдёт. Беллатрикс на мгновение зависла, разглядывая амулет, проводя по гравировке пальцем. Она не улыбалась, но её глаза стали мягче, и впервые за весь вечер в них мелькнуло что-то неуловимо человеческое. — Ты слишком хорошо меня знаешь, Грейнджер, — тихо сказала она, убирая цепочку в карман платья, как будто уже решила носить её всегда. — Спасибо. — Это тебе спасибо, что не выгнала меня сейчас, — тихо ответила Гермиона, смущённо усмехнувшись. Она вдруг почувствовала, что напряжение между ними медленно тает — не исчезает совсем, конечно, но отступает, оставляя место странному доверию, которое уже не казалось хрупким, как раньше. Пламя в камине трещало, тени медленно скользили по полу и стенам, ползли по бордовым шторам и затихали у портрета Вальбурги в углу. Живоглот, который всё это время лежал на ковре возле Вальбурги, что-то мурча, будто разговаривая с женщиной, вдруг встрепенулся, зевнул так, что его нос сморщился, и улёгся ближе к теплу, громко фыркнув, будто одобряя происходящее. Гермиона устроилась поудобнее на диване, ощущая, как по телу медленно разливается уют и, несмотря на строгую сдержанность Беллатрикс, в комнате становится чуть теплее. Беллатрикс присела на подлокотник кресла, поставив рядом стакан с огневиски и уставившись в камин, словно не могла придумать, что ещё сказать, чтобы не разрушить этот тонкий баланс. — Ты не против, если я иногда буду приходить вот так? — негромко спросила Гермиона, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Главное — не влетай в мою дверь ночью, когда я сплю, — невозмутимо отозвалась Беллатрикс, и только по легкому смещению плеч Гермиона поняла: это был едва заметный намёк на «я не против». Она улыбнулась себе под нос, вдруг ощутив, как спокойно становится от простых, будничных слов. — Не буду, — пообещала она. — Кстати, ты могла бы иногда писать что-то более содержательное, чем «вижу», «занята» и «позже». — Не начинай, — чуть усмехнулась Беллатрикс, — ты вечно недовольна, как только у меня нет времени на трёхстраничные трактаты. Гермиона качнула головой и усмехнулась: — Я бы и не только трактаты прочитала, но ты же даже не пытаешься. А могла бы хоть раз ответить что-нибудь длиннее трёх слов, серьёзно. — Тогда ты привыкнешь, — фыркнула Беллатрикс, но губы её дрогнули, она с трудом сдерживала улыбку. — Я не хочу тебя разбаловать. — Уже поздно, — мягко сказала Гермиона, а потом посмотрела на компас в своей руке и подумала, что, может быть, впервые за всё это время она действительно выбрала верное направление. Она внезапно встала с дивана, резко шагнула вперёд и, жадно потянувшись к Беллатрикс, почти мгновенно накрыла её губы своими. Та даже не успела удивиться, лишь тихо выдохнула в поцелуй, в который тут же втянулась с не меньшей жадностью, вплетая пальцы в густые каштановые волосы Гермионы и сжимая их с той силой, которая была на грани между болью и острым удовольствием. Гермиона, будто бы боясь оторваться от неё, шептала между горячими, почти отчаянными поцелуями: — Я скучала… правда, скучала… Беллатрикс притянула её ещё ближе, прикусывая нижнюю губу Гермионы с лёгкой жестокостью, которая была такой привычной и желанной: — А могла бы не скучать, если бы провела Рождество со мной, — тихо, почти хрипло произнесла она, не разрывая контакта. Гермиона усмехнулась прямо в губы Беллатрикс и, чуть отстраняясь, мягко и игриво прикусила её мочку уха. Беллатрикс на мгновение прикрыла глаза, тихо выдохнув, а затем издала тихий, низкий звук, похожий на рычание, и проговорила с опасным блеском в глазах: — Львица… Если продолжишь в таком духе, я не выпущу тебя отсюда до самого утра. Гермиона широко и лукаво улыбнулась, глядя на неё, и с притворной задумчивостью произнесла: — Знаешь, мне нравится, когда ты называешь меня львицей. Это вдвойне приятно с учётом того, что мой патронус — леопард. Беллатрикс резко выгнула бровь, явно удивлённая: — Серьёзно? Леопард? Я думала, будет кто-то другой. — Почему это тебя так удивляет? — Гермиона с любопытством наклонила голову набок, не сводя с неё взгляда. Беллатрикс медленно заправила выбившуюся прядь волос Гермионы за ухо и с лёгкой иронией ответила: — Потому что леопард — это животное одиночек, охотников, способных действовать в тени, тихо и незаметно, без шумной бравады и показных подвигов. Это не тот, кто открыто бросается в битву, это хищник, который просчитывает каждый свой шаг заранее. Я ожидала чего-то более открытого и броского, как у всех твоих гриффиндорских друзей. Но теперь понимаю, что этот образ идеально тебя отражает: львица, но не та, которая гордо сидит на вершине камня, а та, что умеет ждать в засаде и наносить удар неожиданно. Умно, но не так просто, как кажется. Гермиона задумалась на мгновение, а затем, мягко улыбнувшись, осторожно спросила: — А у тебя какой патронус? Беллатрикс тут же прищурилась, и её лицо на секунду стало непроницаемым: — Я не знаю. Я никогда не вызывала его. Гермиона мгновенно отстранилась: — Ты серьёзно? Беллатрикс слегка повела плечом, стараясь не показывать, насколько неудобной для неё стала эта тема, и, избегая взгляда Гермионы, тихо ответила: — Ну… Слушай, я долгое время была Пожирателем Смерти, а они, как известно, не умеют вызывать патронус. Для него нужен акт чистой, светлой воли, а у меня, как ты понимаешь, идеология была основана на ненависти, презрении, превосходстве и страхе. Я слишком много проклинала, слишком много… — она замолчала на секунду и вздохнула, — в общем, это несколько сложно с учётом того, кем я была раньше. Также и с лечебной магией. Она даётся плохо тем, кто… ну, в общем, ты поняла. И даже в школе меня… не тянуло вызывать патронус. Гермиона несколько секунд переваривала услышанное, понимая, что Беллатрикс впервые за всё время их общения коснулась того мрачного периода своей жизни, когда служила Тёмному Лорду. Она не хотела углубляться в детали, но всё же не смогла удержаться от лёгкой насмешки: — У тебя просто не получалось, да? Беллатрикс немедленно фыркнула, вставая с подлокотника кресла, словно желая подчеркнуть своё раздражение, и холодно бросила: — У меня не может не получаться. Я просто не хотела. Гермиона хихикнула, глядя на её упрямое выражение лица, и тихо, почти издевательски протянула: — Ага, конечно. Беллатрикс нахмурилась, явно раздражённая, и, подняв бровь, резко спросила: — Ты что, сомневаешься во мне? — Не-е-ет, что ты? — насмешливо пропела Гермиона, с трудом скрывая улыбку. — Как можно сомневаться в великой Беллатрикс Блэк. Лицо Беллатрикс вытянулось, негодование в её глазах играло всё ярче, а Гермиона, не удержавшись, продолжила: — Ты же у нас идеал совершенства, верно? Как ты говоришь — «не может не получаться». Ты же Беллатрикс Блэк, которая даже патронус не вызовет, потому что он ниже её достоинства, да? Беллатрикс уже была на грани взрыва, сжав губы в тонкую линию, и Гермиона уже собиралась прекратить издевательства, когда та неожиданно резко достала палочку и, вызывающе глядя Гермионе в глаза, произнесла: — Хорошо. Вот, смотри. Я могу вызвать. — Она выпрямилась, сделала взмах палочкой и резко сказала: — Экспекто Патронум! Но ничего не произошло. В комнате повисла неловкая тишина, которую нарушило лишь потрескивание огня в камине. Гермиона закусила губу, пытаясь не улыбнуться, пока Беллатрикс, всё сильнее злясь, повторяла заклинание, практически шипя его сквозь зубы: — Экспекто Патронум! Сиськи Морганы… Гермиона тихо и осторожно приблизилась к ней и мягко перехватила руку с палочкой, сжимая кулак Беллатрикс: — Белла, тише. Злиться не надо, ты же сама знаешь, что это не поможет. Беллатрикс напряглась всем телом, раздражённая и униженная своей слабостью. Она пыталась отстраниться, но Гермиона была настойчива, почти ласково обхватила её лицо руками и мягко повторила: — Смотри на меня. Закрой глаза. — Гермиона, хватит, — тихо произнесла Беллатрикс, пытаясь высвободиться. Но Гермиона была непреклонна: — Белла, пожалуйста. Просто закрой глаза. Беллатрикс вздохнула, сдалась и закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание, а Гермиона, встав на носочки, осторожно прижалась лбом к её лбу, чувствуя её глухое дыхание и понимая, как тяжело ей дался этот момент. В комнате вновь стало тихо, и лишь мягкий свет свечей и треск дров в камине напоминали им, что мир вокруг всё ещё существует. Гермиона осторожно шепнула: — Теперь подумай о чём-нибудь светлом. Просто попробуй. Однако Беллатрикс вновь раздражённо и зло что-то проворчала, чуть отстранившись от Гермионы, не открывая глаз, будто цепляясь за остатки самоуважения, которые упорно не хотела терять перед этой упрямой девчонкой. — Гермиона, перестань. Я не собираюсь унижаться ещё больше. Не в моих привычках устраивать спектакли на тему «исправившейся Блэк». Считай, что у тебя не вышло меня переубедить. Гермиона не позволила себе ни улыбнуться, ни бросить язвительное замечание. Вместо этого она шепнула тихо, почти у самого уха, стараясь быть одновременно мягкой и настойчивой. — Белла, ты не унижаешься. Ты не виновата, что твоя магия привыкла к тёмному… Хотя, если честно, виновата, но сейчас ты же уже другая, — она легко коснулась пальцами её плеч, и на секунду в комнате стало особенно тихо. Беллатрикс не ответила, но мышцы её заметно напряглись. Она с трудом сдержала раздражённый выдох, и в голосе прорезалась усталость, будто эта тема была ей невыносимо неприятна. — Это бесполезно. Думаешь, я не пробовала раньше? Ты не представляешь, сколько раз… — она осеклась, недоговорив, а потом снова замолчала, крепко сжав палочку так, что костяшки побелели. Гермиона не отступила ни на шаг, обошла Беллатрикс и встала за её спиной. Она уткнулась лбом между лопатками Беллатрикс, обнимая её за талию, ощущая тепло сквозь тяжёлую ткань платья. — Помнишь, как у меня был срыв на тренировке в прошлом году? Когда ты меня едва не собрала по кускам после одного особо «удачного» заклинания. У меня тогда череп был проломлен, пара рёбер сломана, а ты меня вылечила. Не мадам Помфри, а ты. Вот что важно. Так что, если ты смогла тогда, то и патронуса сможешь вызвать. Просто попробуй. Беллатрикс скептически фыркнула, но не отстранилась. Она даже не возражала, когда Гермиона сильнее прижалась к ней, словно старалась передать ей часть своего упрямства. — Закрой глаза. Только на этот раз подумай о самом приятном и счастливом, что было с тобой за последнее время. Не торопись и не злись, пожалуйста. Просто подумай, хорошо? А потом кивни, если найдёшь хоть что-то. Беллатрикс, на удивление, заставила себя послушаться: тяжело вздохнула, медленно выдохнула через нос, словно пыталась вытолкнуть злость наружу, и закрыла глаза. Сначала её дыхание было нервным, частым, но потом постепенно выровнялось. Она начала думать, и, к собственному раздражению, первая всплывшая картинка была не битва, не пытки, не ссора, не победа, а то самое мгновение, когда Гермиона её поцеловала, с какой-то детской откровенностью, не дожидаясь разрешения. Всё внутри будто перевернулось. И сейчас, ощущая, как эта упрямая львица прижимается к ней, Беллатрикс вдруг почувствовала что-то похожее на спокойствие. Такое редкое, что она даже забыла, как оно выглядит. Она медленно кивнула, не открывая глаз. Гермиона осторожно прошептала: — А теперь произнеси заклинание. Только не так, как будто ты кого-то проклинаешь. Вложи туда это воспоминание и чувства, которые с ним связаны. Просто доверься мне и произнеси. Беллатрикс выдохнула через сжатые зубы и тихо, почти на выдохе, произнесла: — Экспекто Патронум. Ничего не произошло, только лёгкое покалывание в пальцах. Она нахмурилась ещё сильнее и процедила сквозь зубы: — Видишь? Всё брехня, у меня не получается. Гермиона мягко погладила её по руке, не отступая ни на шаг. — Открой глаза, Белла. Беллатрикс раздражённо открыла глаза, всё ещё сжимая палочку, и замерла. По тёмному ковру, среди золотистых бликов огня, медленно и гордо шагала серебристая пантера: грациозная, огромная, с блестящим мехом и острым взглядом. Её хвост едва касался пола, а движения были почти призрачными: мощными, но в то же время совершенно нереальными. Живоглот встрепенулся, удивлённо шипя, потом вытянулся в струнку и следил за пантерой широко раскрытыми глазами. Гермиона улыбалась во весь рот, всё ещё прижимаясь к спине Беллатрикс, мягко обнимая её за талию. — Очень красивый патронус. Почему-то я даже не удивлена, что это пантера. Беллатрикс смотрела на серебристое животное так, будто впервые в жизни увидела чудо. Она не сразу поняла, что продолжает держать заклинание, пока думает о Гермионе. Впрочем, только поэтому заклинание и держалось. В комнате стало светлее, тени на мгновение застыли, отражаясь в бархатных шторах и на тёмных стенах. Даже портрет Вальбурги в углу, обычно презрительный и хмурый, теперь смотрел на пантеру с таким выражением, будто тоже не верил своим глазам: глаза расширены, а рот чуть приоткрыт. Она, конечно, была под заклятием немоты, но это не мешало тётушке выражать абсолютное изумление. Гермиона чуть отстранилась, легко чмокнула Беллатрикс за ухом и, быстро достав палочку, произнесла: — Экспекто Патронум. Из кончика палочки вырвался её собственный дымчатый леопард, приземлившись на ковёр рядом с пантерой. Существа будто почувствовали друг друга: сначала осторожно обнюхали, потом пантера дернула хвостом и бросилась играть — леопард вскочил следом. Они то охотились друг за другом, то катались по ковру, кусая друг друга за уши, потом терлись носами, а потом снова начинали игру, словно забыв обо всём на свете. Гермиона тихо рассмеялась, не скрывая гордости и счастья. Беллатрикс всё ещё не могла оторваться от этого зрелища, медленно переводя взгляд с одной фигуры на другую. — Я… Я что, действительно это сделала? — прошептала она, поразившись собственным ощущениям. Голос был хриплым, немного сдавленным, и в нём наконец впервые прозвучало то, чего Гермиона так долго ждала — удивление, смешанное с радостью и лёгкой ноткой растерянности. — Ты всё сделала сама, — уверенно сказала Гермиона, прислонившись плечом к стене, — и теперь ты не сможешь сказать, что у тебя не получается. Беллатрикс продолжала смотреть, как её пантера гоняется за леопардом Гермионы, и только теперь заметила, что в комнате стало не только светлее, но и теплее, как будто даже холодное каменное пространство изменилось. Вальбурга на портрете в углу по-прежнему выглядела потрясённой. Живоглот, затаив дыхание, следил за серебряными зверями, явно не понимая, стоит ли ему присоединиться или лучше остаться незаметным. Гермиона вдруг осознала, как легко и естественно ей стало рядом с Беллатрикс, будто все их недомолвки, недоверие и даже запреты растворились в мягком свете этих двух призрачных зверей. Она усмехнулась, чуть наклонив голову, и спросила, не удержавшись: — Белла, теперь ты поверишь, что способна на светлое заклинание? Или ещё есть вопросы к собственной магии? Беллатрикс медленно повернулась к ней, всё ещё ошарашенная, но уже не пытаясь скрыть лёгкую улыбку: — Хорошо, Грейнджер. Убедила. Хотя бы на сегодня. Но, если завтра снова не получится, ты будешь виновата. — Я согласна нести это тяжкое бремя, — расхохоталась Гермиона и, резко шагнув вперед, снова обняла Беллатрикс, на этот раз крепче, почти вцепившись руками в её талию. Беллатрикс молча позволила, чуть наклонившись, чтобы не казаться такой уж недосягаемой, как всегда, пыталась. В этот момент Живоглот, будто решив, что внимание снова можно вернуть себе, взобрался на подлокотник дивана и важно устроился рядом с Гермионой, прищурившись на серебряных зверей, которые всё ещё гонялись друг за другом. Комната наполнилась тем особым спокойствием, которое редко возникало в жизни Гермионы. Она знала, что их отношения с Беллатрикс по-прежнему тайна — ни одна живая душа в Хогвартсе, даже МакГонагалл, не догадывалась, насколько глубоко зашло их сближение. Но теперь это уже не казалось ей опасным или пугающим. Она почувствовала, что может быть собой рядом с этим человеком, даже если каждый их разговор всё равно будет полон уколов, иронии и упрямого соперничества. В гостиной Гриффиндора тем временем царила обычная суета. Джинни, как ни странно, теперь стала вести себя чуть более открыто: на завтраке она, не встречаясь взглядом с Гермионой, всё же подошла и тихо попросила помощи с домашкой по Трансфигурации. В голосе её прозвучала неловкость, но и что-то похожее на попытку наладить общение. Гермиона, искренне обрадовавшись, постаралась ответить как можно спокойнее, чтобы не спугнуть эту хрупкую инициативу, и с радостью согласилась. Джинни порозовела до кончиков ушей, затем быстро убежала к своим друзьям, оставив после себя ощущение чего-то нового и едва начавшегося. Гарри всё чаще задерживался рядом с Джинни, иногда выглядел немного смущённым, но пытался изображать безразличие. Гермиона с лёгким недоумением замечала, как он косится на сестру Рона и старается делать вид, что вообще ничего не происходит. Рон же вёл себя так, будто ничего не замечал, но Гермиона знала, что ему было тяжело. Его отношение к ней изменилось: теперь он либо отмалчивался, либо шутил через силу, иногда даже позволял себе грубость. Но, несмотря на это, она ощущала между ними тёплую, пусть и неловкую, дружбу, которую вряд ли можно было разрушить одним только новым раскладом отношений. Порой Гермиона, просыпаясь ночью в спальне девочек, вспоминала сцену с пантерой и леопардом: как их патронусы носились друг за другом по ковру, как Беллатрикс впервые растерялась и забыла про своё обычное хладнокровие. Она вспоминала и ту лёгкость, которую подарил ей этот момент, когда даже портрет странной женщины, обычно вечно недовольный, выглядел так, словно ему только что показали волшебство, которого он не ожидал увидеть. Всё казалось одновременно сложным и простым. Утро начиналось с шумной столовой, где Гарри читал «Ежедневный пророк», Рон спорил о погоде и жаловался на Лаванду, которая его достала, а Джинни иногда украдкой смотрела на Гермиону, словно и сама удивлялась своей храбрости. Беллатрикс, несмотря на всё своё упрямство, теперь иногда позволяла себе написать чуть больше обычного. Появлялись короткие фразы вроде «сегодня на обеде у тебя был усталый вид» или «я увидела твою коленогрейку в коридоре, он смотрел на меня так, будто собирался меня укусить». Эти простые слова значили больше, чем длинные трактаты, и Гермиона каждый раз улыбалась, когда видела их в зачарованном дневнике. На переменах Джинни уже не старалась избегать её взгляда — наоборот, иногда сама подходила, иногда даже приглашала прогуляться вместе до Большого зала, хоть и делала это так неловко, что Гермиона ловила себя на мысли, как мало им обеим для счастья нужно сейчас — просто немного простого общения. В покоях Беллатрикс всё было по-прежнему: плотные бордовые шторы, холодный воздух, тусклый свет свечей. Только теперь, когда Гермиона вновь заходила туда, воздух становился чуть теплее, а тени казались не такими враждебными. Пантеру Беллатрикс она иногда видела теперь и во снах: серебристую, гордую, чуть насторожённую, но готовую прийти на помощь, если потребуется. Живоглот, после того как увидел патронуса Беллатрикс, стал куда осторожнее относиться к хозяйке покоев. Он теперь предпочитал лежать у живого портрета, словно находя в странной нарисованной женщине утешение, и только наблюдать, время от времени бросая в сторону Гермионы укоризненные взгляды, словно пытался понять, на чьей она стороне. Школьная жизнь медленно возвращалась в привычное русло: уроки, домашние задания на четыре пергамента, странные задания Слизнорта, у которого на занятиях всегда было немного душно и пахло чем-то приторно-сладким. Иногда Гермиона с удивлением ловила себя на мысли, что теперь ей даже интересно жить таким образом, будто между всеми опасностями, тайнами и магическими катастрофами нашлось место для чего-то настоящего, невыдуманного. Беллатрикс же вела себя сдержанно, но иногда Гермиона ловила её взгляд: внимательный, чуть ироничный, но уже не только наполненный страстной похотью. Иногда ей даже казалось, что профессор Защиты от Тёмных Искусств теперь отчётливо смотрит на неё как на кого-то… родного, пусть и с огромной осторожностью, но уже без того пожирающего огня, что был раньше. А серебряная пантера всё ещё иногда появлялась у неё перед глазами, как напоминание о том, что даже в самой тёмной магии можно найти место для света, если рядом есть тот, ради кого хочется быть лучше.

***

На уроках Зельеварения в январе в подземельях всегда было чуть прохладнее, чем хотелось бы, а лампы, несмотря на свою магическую природу, едва освещали мраморные столешницы и пузатые склянки с мутными жидкостями. Гермиона сидела за одним столом с Гарри и Роном: все трое по привычке держались вместе даже в самых тесных и душных пространствах Слизнорта. Вокруг сдержанно гудел привычный гул, кто-то вполголоса обсуждал домашнее задание по Трансфигурации, а из-под шкафа доносился приглушённый гул пузырей — там, по обыкновению, варились какие-то настои. В дальнем углу класса привычно маячили Малфой с видом усталого превосходства, Нотт, который, казалось, вообще не моргал, и Забини, увлечённо листавший журнал с каким-то особенно хищным выражением лица. Живоглот свернулся клубком у ног Гермионы. Она с трудом уговорила Слизнорта разрешить взять кота на урок. Тот кивнул рассеянно, сказав, что «талисманы на удачу не запрещены, если они не кусаются», и с тех пор Живоглот всегда тихо сопел под столом, оберегая хозяйку от внезапных взрывов колб. Сегодняшний урок с самого начала обещал быть не столько сложным, сколько неловким. Профессор Слизнорт, изрядно вспотевший от собственной энергичности, объявил, что собирается познакомить шестой курс с одним из самых известных и опасных зелий. Он говорил тоном, словно представлял на суд публики нечто, что могло бы украсить музейные витрины, а не взорвать половину аудитории. — Должен признаться, — сказал Слизнорт, поглаживая пышные усы и оглядывая учеников поверх очков, — я очень долго думал: стоит ли вам показывать это зелье в самом начале года, но решил не рисковать. Молодость, знаете ли, она такая — всё норовит попробовать на вкус даже то, что категорически запрещено. Сейчас, раз уж впереди День святого Валентина, самое время познакомить вас с одним из самых сильных любовных зелий, чтобы вы, — он пристально посмотрел сначала на учеников, — несколько раз подумали, прежде чем решитесь использовать что-либо подобное в честь праздника. Надеюсь, урок послужит хорошим предостережением. По классу пробежала едва сдерживаемая волна смешков. Рон изобразил на лице такую невинность, будто собирался варить только суп из лапши. Гермиона осторожно придвинулась поближе к Гарри, едва заметно кивнув: все уже привыкли к неожиданным идеям Слизнорта, но то, что он решился притащить в класс одно из самых опасных зелий, было не в его духе. Профессор с наслаждением снял крышку с одного из котлов, откуда тут же потянулся необыкновенно густой пар, закручивавшийся в медленные, изящные спирали. По классу прошёл едва уловимый шёпот: все потянулись чуть ближе, будто невидимая рука мягко подталкивала их вперёд. Даже Живоглот вскинул голову, недовольно принюхался и, потеряв всякий интерес, снова свернулся у ног Гермионы. Слизнорт театрально вдохнул аромат, прищурился, будто угадывал, чем на этот раз пахнет для него, и с торжественностью волшебника, открывающего вечный двигатель, спросил: — Ну-с, кто скажет, что это за зелье? Какие мысли, господа и дамы? Малфой тут же скривился, с достоинством откинулся на спинку стула, но не проронил ни слова. Рон только удивлённо пожал плечами, а Гарри выглядел слегка растерянным. Гермиона аккуратно подняла руку: — Это Амортенция, профессор. — Совершенно верно! — с явным удовольствием воскликнул Слизнорт. — Вы, видимо, узнали его по особому перламутровому блеску? Гермиона почувствовала, как щёки начинают медленно наливаться жаром. — И по тому, что пар завивается характерными спиралями, — ответила она с воодушевлением, — и ещё… оно пахнет для каждого по-своему, в зависимости от того, какие запахи нам нравятся. Например, я чувствую запах свежескошенной травы, и нового пергамента, и… Она запнулась, замолчала и вдруг так явственно ощутила где-то в глубине — под всеми остальными, почти неслышимый, но пугающе реальный — аромат, который всегда ассоциировался у неё с Беллатрикс: что-то острое, сложное, темное, сочетание бергамота с кардамоном, прохладной кожи, мускуса и горьких специй. Этот запах ворвался в сознание, будто чужой голос в пустой комнате, и Гермиона замолчала, поняв, что ещё секунда, и она может сказать что-то лишнее. Она быстро опустила глаза в учебник, изо всех сил стараясь скрыть смущение. Слизнорт тем временем продолжил с привычной напыщенностью: — Да, совершенно верно, мисс Грейнджер! Запах действительно уникален. Для каждого свой. Некоторые, — профессор сдержанно оглядел класс, — утверждают, что это — самый опасный вид магии. Ведь под действием Амортенции человек может совершить невероятные, а порой и ужасные поступки, якобы во имя любви. Хотя, конечно, никакой любви зелье не создаёт. Только навязчивое, безумное влечение к тому, кто его дал. Он с лёгкой снисходительностью бросил взгляд на Малфоя, а затем на Нотта и Забини, которые демонстративно делали вид, будто им всё давно известно. — Амортенция, — продолжал Слизнорт, — зелье сильное и крайне опасное. Оно не порождает настоящей любви, поскольку любовь нельзя ни сотворить, ни подделать. Человек, выпивший Амортенцию, становится одержимым тем, кто его опоил. Так работает почти каждое любовное зелье. Помните об этом, если вдруг у кого-то из вас возникнет желание… поиграть в чувства на День святого Валентина. Жертвы таких зелий потом очень долго приходят в себя. Гермиона в это время всё ещё чувствовала лёгкий жар на щеках и старалась не встречаться взглядом с Гарри и Роном. Но Гарри в этот момент глубоко вдохнул, затем замер и явно пытался уловить, чем пахнет для него. Он шепнул, чуть наклонившись к Гермионе: — Мне почему-то кажется, что пахнет пирогом с патокой… и ещё деревом от рукоятки метлы… и… — он вдруг нахмурился, — странно, будто какими-то цветами из Норы. Гермиона украдкой посмотрела на него, пытаясь скрыть улыбку. Рон притих, но она заметила, как он чуть сильнее сжал перо и уставился в склянку с мутным настоем, избегая смотреть на Амортенцию. На его лице промелькнуло что-то такое, что Гермиона уже знала: смесь неловкости и тайного беспокойства, будто запах зелья напомнил ему о чём-то, о чём он никогда не скажет вслух. Слизнорт тем временем с важным видом закрыл крышку котла, из-за чего сразу стало легче дышать, многие в классе будто вышли из-под наваждения, несколько слизеринцев нервно рассмеялись. — Теперь, — бодро начал Слизнорт, — вы знаете: зелья любви — штука опасная и вовсе не игрушка. Не смейте устраивать подобные эксперименты, а то вместо праздника получите большие неприятности! А теперь, господа и дамы, переходим к практике: я хочу, чтобы каждый из вас записал по три характерных признака зелий. Помимо Амортенции, в этом ряду Сыворотка правды и Оборотное зелье. Пусть это станет небольшой подготовкой к будущему ЖАБА. Поверьте, в следующем году вам это пригодится. Он довольно потер потные ладони, проходя вдоль столов и следя за тем, кто уже взялся за перо. Гермиона быстро начала выводить аккуратные строчки, указывая все нужные характеристики, но голова всё ещё была занята странной смесью эмоций: и облегчением от того, что не сказала слишком много, и лёгким трепетом, ведь запах, который она услышала, был совсем не из этого мира. И он был не о Гарри, не о Роне, не о семье или доме. Он был исключительно о Беллатрикс. Гарри, всё ещё чуть покрасневший, спросил у Рона шёпотом: — Ты что почувствовал? Рон дернул плечами, будто отмахиваясь от комара: — Не знаю. Какой-то запах… что-то домашнее, — пробормотал он и тут же попытался переключиться на записи, избегая смотреть на Гермиону. Живоглот тихо зевнул и снова улёгся у её ног, будто заявляя, что вся эта магическая суета его совершенно не волнует. А Гермиона пыталась сосредоточиться на написании, но в голове не утихал лёгкий звон, будто сама магия зелья всё ещё оставалась с ней, напоминающая, что даже самые сложные формулы и рецепты не смогут заменить настоящие чувства. К концу урока Слизнорт раздал несколько особо лестных комплиментов — Гарри за точное определение состава Сыворотки правды, Гермионе за детали по Оборотному зелью и Малфою, который, как всегда, ухитрился что-то списать у Забини и выдать за своё. Когда прозвенел колокол, класс словно выдохнул. Гермиона поспешно собрала свои вещи. — Гермиона, — окликнул Гарри, догоняя её уже в коридоре, — ты что-то не договорила тогда, когда о запахах говорили… Ты ведь почувствовала что-то ещё? Гермиона пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более беззаботно: — Да нет, просто вдруг осознала, что громко думаю. Это же нелепо — рассказывать на всю аудиторию, какие у меня запахи ассоциируются с чем-то личным. Рон промолчал, но на его лице мелькнуло облегчение. Он явно был рад, что разговор не коснулся его лично. Гарри ещё раз вдохнул, будто пытаясь унести с собой остатки аромата, и с улыбкой сказал: — Всё равно странно, что у всех запахи разные. Я думал, у меня будет что-то вроде жареного бекона. Гермиона рассмеялась, чувствуя, что напряжение немного спадает. В коридоре было людно: мелькали знакомые лица, кто-то махал рукой, а кто-то тащил увесистые стопки пергаментов. Вечером, уже в гостиной, когда Рон устроился у камина с шахматами, а Гарри читал письма от миссис Уизли, Гермиона незаметно коснулась зачарованного дневника, где аккуратными строчками уже ждало короткое: «Ну как прошёл урок у Слизнорта?» — это был тон, в котором Беллатрикс всегда писала, когда ей хотелось знать больше, чем она имела право спросить. Гермиона ответила: «Урок был странным. Была Амортенция, и она… пахла тобой». И, прежде чем дневник успел ответить, она закрыла его и спрятала под подушку, вдруг испугавшись собственной откровенности. Но вечер прошёл спокойно, почти мирно, и даже Живоглот, уставший после шумного дня, улёгся у её ног и довольно замурлыкал. Гермиона впервые за долгое время чувствовала, что жизнь действительно начинает складываться, как будто даже самые опасные зелья могут просто остаться интересным воспоминанием, если рядом есть те, кто понимает тебя. Даже если это понимание прячется в запахе кардамона, кожи и легкой иронии в чужом письме.