Пятая переменная

Я бы никогда не подумала, что стану вести дневник в духе сентиментальной школьницы, и тем более не представляла, что когда-либо занесу в него строчки, подобные этим. Впрочем, мир полон неожиданностей, и одна из главных — Гермиона Грейнджер. Чем дальше заходит эта странная история, тем больше я ощущаю себя не просто запутавшейся, а попавшей в магический капкан, который сама же себе и поставила.

Никогда не питала иллюзий насчёт собственной магии. Всегда знала, на что она способна и на что нет, однако сегодняшний день заставил меня пересмотреть свои взгляды.

Всё это из-за одного проклятого патронуса. Моего патронуса, которого я никогда раньше не вызывала и которым, откровенно говоря, даже не интересовалась, считая это пустой тратой времени и сил. Сколько раз говорила себе: не моё это — светлая магия. И тем более не моё вспоминать нечто столь светлое и тёплое, чтобы оно могло породить хоть малейший луч, а тем более животное.

Но Грейнджер… эта невозможная девчонка, чья упрямость уже стала предметом моего невольного восхищения, снова сделала что-то такое, что я до сих пор не могу выкинуть из головы.

Когда в комнате появилась эта серебристая пантера, сначала я даже не поняла, что это моё творение. В конце концов, с какой стати моё «счастливое воспоминание» должно выглядеть именно так? А затем я поняла, что всё это время думала о ней. О Гермионе. О её невероятной наглости, которая, смешно признать, мне начинает нравиться даже больше, чем её интеллект.

Признаться в этом самой себе оказалось намного труднее, чем вызвать это чёртово заклинание, и тем не менее именно мысль о ней заставила сработать магию, которая до сих пор казалась мне недоступной. Более того, её собственный леопард каким-то непостижимым образом сумел меня обезоружить: наблюдая за тем, как наши патронусы гонялись друг за другом, я почувствовала себя так глупо и беспомощно, как никогда прежде.

Это невыносимое чувство уязвимости, с которым я не привыкла сталкиваться даже в присутствии Тёмного Лорда, теперь связано исключительно с ней, и я даже не знаю, что с этим делать.

Естественно, тётушка Вальбурга не преминула высказать мне своё мнение по поводу увиденного. Как только Грейнджер, наконец, покинула мои покои, её портрет заговорил, после того как я сняла моё благоразумно наложенное заклинание немоты, и в своей привычной язвительной манере сообщила, что никогда не видела столь жалкого и глупого зрелища, каким стал этот «сентиментальный фарс». По её словам, смотреть на «слюни» двух женщин, даже если в одной из них и течёт запятнанная кровь Мраксов, было унизительно и недостойно рода Блэк.

Вальбурга никогда не скрывала неприязни к Гермионе, считая её слишком дерзкой, слишком шумной и слишком маггловского воспитания для моего окружения, но сегодня её комментарии были особенно раздражающими.

Впрочем, под конец она всё-таки признала, что в этом хаосе чувств и магии было одно существо, за которым ей наблюдать не противно — рыжий коврик Грейнджер, наглость и величие которого заслуживают уважения. «Прекрасное существо, — сказала она с необычной для неё теплотой, — в отличие от вас обеих». После чего вновь замолчала, оставив меня в компании собственных невыносимых мыслей.

Теперь, глядя на погасший камин и ощущая остатки тепла на кончиках пальцев, я думаю лишь об одном: до чего же это всё опасно. Мои планы рушатся, мои границы смещаются, а в моей магии появляются новые, совершенно незнакомые оттенки. Если Тёмный Лорд хоть на миг заподозрит, что его верная ученица и сторонница вызывает патронуса, думая о «магглорожденной» гриффиндорке, всё закончится прежде, чем я успею вымолвить хоть слово в оправдание.

Однако даже эти мысли не могут заставить меня забыть сегодняшнюю картину: серебристая пантера и леопард, играющие друг с другом, будто между нами и вправду существует что-то настоящее, а не очередная моя игра, в которую я, кажется, уже начала верить сама. Слишком опасно, чтобы думать об этом. И слишком важно, чтобы забыть.

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Засекречено заклятием крови. Уровень допуска: только владелец. Воспроизведение и копирование караются немедленной потерей памяти

В тот вечер Гермиона устроилась в самом тёплом и светлом уголке гостиной Гриффиндора, где можно было хоть как-то укрыться от пронизывающего сквозняка и нестерпимо сырой январской погоды, с неизменной кипой пергаментов и справочников по Древним Рунам. Живоглот лениво свернулся клубком на её шарфе, безмятежно похрапывая и изредка дёргая усами во сне. Всё вокруг дышало усталой субботней тишиной: редкие пары учеников играли в шахматы или обсуждали что-то шёпотом у окна, за которым ломился ветер, а Финниган снова спорил с Демельзой по поводу формулы для зелья против бородавок. Гермиона чувствовала, как понемногу уходит напряжение долгой недели, но всё равно каждый раз, выводя очередной рунический символ, мысленно возвращалась к тому, что сегодня — очередная неделя войны за оценки и, кажется, за собственную голову. Она только вытерла пятно чернил с мизинца, когда Гарри вдруг резко возник рядом: взъерошенный, слегка бледный, в мантии, на которой виднелась тёмная пыль, словно он только что вернулся из дальнего угла замка. Он не поздоровался, не сел и не стал делать вид, что всё как обычно, только схватил Гермиону за локоть, одновременно кивая в сторону Рона. — Пойдёмте, — коротко бросил он, — надо поговорить, и лучше там, где никто не подслушает. Рон сразу всё понял по его тону, бросил свою домашку и, зевнув, пошёл следом, шлёпая по ковру тапками. Гермиона забрала Живоглота с собой, из-за чего кот недовольно зашипел, но, почувствовав энергетику Гарри, замолчал, напряжённо уставившись на него янтарными глазами. Они устроились в самом дальнем углу, почти под лестницей, куда обычно прятались первокурсники с запрещёнными леденцами, и сразу стало понятно, что разговор будет не про домашку. Гарри выглядел так, словно вот-вот сорвётся: он оглянулся через плечо, убедился, что поблизости нет ни Джинни, ни Лаванды, ни Колина Криви, который вечно носился с фотоаппаратом. Лицо Гарри стало серьёзным до непривычности, даже в голосе слышалась та глухая нота, которую Гермиона знала ещё с третьего курса: что-то важное, тревожное, что не терпит отлагательств. — Я только что от Дамблдора, — сказал Гарри чуть тише. — Он позвал меня к себе после ужина… Ну, и сами знаете, как у него бывает: ни к чему не подведёт, всё вокруг да около, а потом вдруг спросит про то, про что ты и думать не хотел. Рон тут же подался вперёд, глаза у него стали круглыми, как у Живоглота в моменты, когда тот видит мышь. — Было что-то важное? — Рон пытался выглядеть равнодушно, но уши у него уже начали розоветь. — Да… сначала спросил, что было у Скримджера, — Гарри пожал плечами, подбирая слова, — я ему всё рассказал честно. Ну, что министр уговаривал меня сотрудничать, предлагал быть их лицом… А я сказал, что не хочу. Что я человек Дамблдора. И… представляете, он чуть не расплакался. Я такого вообще не ожидал. Прямо сказал, что это для него много значит. Но… когда я пересказал ему разговор, который случайно подслушал между профессором Блэк и Драко, он вообще не стал это обсуждать, будто бы ему всё равно. Сказал, чтобы я выбросил это из головы и не тратил на это время. — Вот это странно, — тихо сказала Гермиона, нахмурившись. Она знала, что Беллатрикс всегда держится особняком, а Дамблдор будто намеренно не желал вникать в её дела, как бы подозрительно они ни выглядели. — Может, он считает, что Блэк под контролем, — предположил Рон, но по голосу было ясно, что он не слишком в этом уверен. Гарри глухо хмыкнул: — Не знаю. Но потом он вдруг стал рассказывать… Слушайте, вы помните, что он показывал мне воспоминания из жизни Волан-де-Морта? Гермиона с Роном синхронно кивнули. — Сегодня Дамблдор решил показать мне… историю Тома Реддла. То, что никто не рассказывает на уроках. Всё началось с того, что Реддл вроде бы был образцовым учеником. Все преподаватели считали его гением, кроме самого Дамблдора. А директор тогда только недавно начал преподавать в Хогвартсе, и с самого начала не доверял ему, хотя не мог это ничем объяснить. Потом Том начал собирать вокруг себя людей, таких же умных и… ну, в общем, тех, кто потом стали Пожирателями смерти. И за то время, пока он учился, в школе стали происходить странные вещи. Самое страшное — открыли Тайную комнату, погибла девочка магглорождённая. Доказать, что это Реддл, никто не смог, но Дамблдор уверен, что это был он. Рон молча слушал, плотно сжав губы. Гермиона мысленно попыталась представить, как это — быть в школе, где под носом скрывается убийца и никому не придёт в голову, что это образцовый ученик. Гарри продолжил: — Потом Реддл начал копаться в собственной родословной. В конце концов он нашёл родственников по материнской линии — Мраксов. И вот тут начинается самое странное… Дамблдор достал флакон воспоминаний и предложил мне ещё раз использовать Омут памяти. Я видел, как Том приходит в дом Мраксов — это уже после того, как он окончил Хогвартс. Дом весь развалился, внутри сидел одичавший Морфин, со спутанными волосами и бородой, — Гарри на секунду замолчал, будто вспоминая. — Он не сразу понял, что перед ним его племянник, сперва принял Тома за его отца-маггла. Потом Том заговорил на змеином языке, Морфин сразу догадался, что это родня. А потом рассказал ему про семью, что дедушка Марволо и мать уже умерли, а по линии отца остались магглы. Потом всё вдруг стало темнеть, и меня словно выбросило из Омута памяти. Гермиона почувствовала, как у неё по спине пробежал холодок. Она не боялась темных историй, но в рассказе Гарри было что-то неприятно-реальное, что не отпускало. — А дальше? — спросила она, и Живоглот тихо ткнулся мордой ей в ладонь, будто тоже хотел знать продолжение. — Дамблдор сказал, что после этой встречи Морфин ничего не помнил. А когда очнулся на следующий день, понял, что у него пропало кольцо… А в доме магглов — семьи Реддлов — нашли три трупа: Том-старший и его родители. Министерство сразу обвинило Морфина, ведь там была его палочка. Он признался, что убил их именно он… и его отправили в Азкабан, и он там умер. Но Дамблдор уверен, что всё это подстроил Том Реддл. Он использовал палочку Морфина, внушил ему ложные воспоминания, чтобы тот поверил в свою вину. Всё это просто очередное звено в цепи. Рон поморщился. — Ничего себе… Это же даже для Волан-де-Морта слишком, — пробормотал он. — Потом Дамблдор достал ещё одну склянку, сказал, что это самое важное воспоминание, — продолжал Гарри, — показал мне, как Слизнорт общался с Томом в молодости. Там был обычный вечер, профессор разливал какую-то настойку, Том сидел вместе с другими студентами, и вдруг он задал вопрос про крестражи. Я не знал этого слова до этого, но по выражению лица Слизнорта понял — это что-то очень плохое. Профессор сразу разозлился, а дальше… всё начало как-то искажаться, как в дурном сне: то голос Слизнорта менялся, то кабинет затягивало туманом. Дамблдор сказал, что воспоминание подправлено, потому что Слизнорт стыдится того, что рассказал тогда Тому Реддлу. И теперь мне надо попробовать добыть у него настоящее воспоминание. Дамблдор уверен, что именно там кроется ключ к победе над Волан-де-Мортом. Гермиона сжала перо так крепко, что почувствовала, как костяшки побелели. Эта история напоминала головоломку: множество кусочков, ни один из которых не давал полной картины, но при этом каждый был важен. — Значит, нужно поговорить со Слизнортом, — сказала она наконец, переводя взгляд с Гарри на Рона. — Я думаю, у него можно узнать больше, если подойти аккуратно. Он любит, когда его хвалят, любит хорошие истории… Но надо быть осторожнее, Гарри. Он может насторожиться, если почувствует давление. — Я понимаю, — кивнул Гарри, — но у меня не очень получается делать вид, что я здесь ради клубничного варенья и забавных рассказов о родителях. Он всё время смотрит на меня как на потенциальную сенсацию, а не как на обычного ученика. — А ты попробуй спросить его о зельях, — сказал Рон. — Он любит, когда кто-то интересуется его старыми рецептами. Может, если ты заинтересуешься, он откроется. Или… я не знаю, подари ему банку мармелада, как это делают у нас на Рождество. — Или кота, — хмыкнула Гермиона, и Живоглот немедленно возмутился, вскинув голову и возмущённо мяукнув. Они невольно рассмеялись, напряжение чуть спало. За этими короткими диалогами Гермиона чувствовала, как в ней возвращается ощущение прежнего Хогвартса: пусть вокруг и витает тревога, здесь, в углу, под лестницей, можно хотя бы на минуту почувствовать себя обычными подростками. Она увидела, как Джинни мелькнула у входа в гостиную, порывисто заправила за ухо медную прядь, бросила на них взгляд и быструю, почти испуганную улыбку. — Дамблдор ещё что-то сказал насчёт Блэк? — спросила Гермиона тише, чем обычно, чтобы Рон не заметил её волнения. Гарри покачал головой: — Нет, вообще ничего. Такое ощущение, что для него эта тема закрыта. Может быть, он сам не до конца ей доверяет, но не говорит. Или, наоборот, всё знает, но считает, что мы не должны вмешиваться. Гермиона кивнула, делая вид, что её это не тронуло. На самом деле, мысли тут же метнулись к вчерашнему вечеру: она вспоминала покои Беллатрикс, этот запах специй, тусклый свет свечей, мерцание каминного пламени. Все разговоры, касающиеся профессора Блэк, теперь для неё стали двойственными, будто она пыталась одновременно держаться правил и, в то же время, тщательно прятать свой секрет. — Ладно, — сказала она наконец, — завтра попробуем что-нибудь придумать. Может, удастся выудить из Слизнорта хоть какую-то зацепку, и я почитаю в библиотеке про крестражи. И, Гарри… будь осторожен. Если Слизнорт поймёт, что ты ищешь не только рецепт зелья, а его секрет, он может закрыться. А сейчас, может, пойдём поужинаем? Я больше не вынесу ни одной руны, если не съем хоть что-нибудь горячее. — Согласен, — вздохнул Рон, моментально оживившись. — У меня такое чувство, что сегодня на ужин опять будет баранина. Как думаете, если я скажу, что мне плохо от баранины, дадут ли мне что-то другое? — Только если ты скажешь это домовым эльфам, — улыбнулась Гермиона. — Или попросишь Живоглота утащить баранину под стол. Живоглот, будто поняв, что о нём идёт речь, навострил уши, затем грациозно спрыгнул с её коленей и направился к выходу, не забыв вильнуть хвостом. Рон едва не споткнулся о него, но тут же зашипел на кота, а Гермиона только посмеялась, собирая свои вещи. Они вышли из укромного уголка, вновь влившись в привычный гул гостиной: кто-то спорил о предстоящем матче по квиддичу, кто-то разбирал домашку, Джинни исчезла где-то в стороне, а Лаванда, кажется, снова затаилась в надежде поймать Рона. В такие минуты Хогвартс казался совершенно обычным местом с коридорами, полными смеха и ссор, с теплом, которое согревает даже в самую промозглую январскую ночь. У самого выхода Гермиона оглянулась на друзей, позволила себе чуть задержаться, наблюдая, как Гарри задумчиво смотрит в окно, а Рон проверяет, не забыли ли они ничего из свитков. Она вдруг почувствовала, как её окутывает странное спокойствие: как будто все эти тайны, разговоры, даже вечерние тревоги — всё это часть большой жизни, в которой у неё есть место не только для страха и опасности, но и для любви, и для друзей, и даже для ленивого, капризного Живоглота. Когда они вышли в коридор, Гермиона ещё раз мысленно перебрала все детали разговора. Слизнорт, Том Реддл, подправленные воспоминания, кольцо Мраксов… Всё это требовало отдельного разговора с Беллатрикс. Она знала: сегодня ночью снова отправится в её покои, будет тихо сидеть на диване, слушать, как пламя играет на её лице, и, возможно, расскажет ей о том, что Дамблдор предпочёл бы оставить в секрете. Но сейчас, в этот момент, всё, что ей было нужно, — это тепло друзей, привычный шум и уютный полумрак Хогвартса, где даже самые опасные секреты на какое-то время теряли свою силу. После ужина Гермиона проводила Гарри и Рона до поворота к подземным коридорам, напомнила обоим про завтрашнее эссе по Зельям, после чего поднялась по широкой мраморной лестнице, невольно прислушиваясь: чьи-то шаги гулко отдавались под сводами, но, кажется, это были лишь поздние патрули старост. Обход факультетских коридоров в её дежурство выдался на редкость спокойным: двое второкурсников из Пуффендуя проскользнули в сторону своей гостиной, портрет Фланжа зевал так широко, что скрипела рама, а сэр Кэдоган ограничился тем, что потряс мечом и пообещал «устроить доблестную засаду первому хулигану», однако, убедившись, что хулиганов нет, уснул прямо в броне. Проверив, что все представители Гриффиндора успешно вернулись в гостиную, Гермиона оставила в журнале обхода подпись и, прижав к груди книжку с рунами, коротко погладила Живоглота по загривку. — Хочешь спать или поддержишь компанию? — прошептала она. Кот выразительно махнул хвостом и бодро направился вперёд, будто сам знал путь. До крыла, где располагались покои преподавателей, было не больше десяти минут, и на всём пути им встретился лишь один призрак — Почти Безголовый Ник, который уважительно склонил голову и рассеялся в стене, явно решив, что поздний визит старосты к профессору его не касается. Гермиона задержалась у уголка, проверила, не следит ли кто-то из портретов, и только тогда подошла к знакомой двери. Три тихих удара и замок щёлкнул мгновенно, словно хозяйка стояла за дверью. Беллатрикс распахнула створку и, не дав Гермионе сделать и шага, втянула в покои, перехватила её за талию и прижалась вплотную. Поцелуй вышел горячим, нетерпеливым, будто за эти сутки накопилось больше голода, чем за все каникулы. — Ты вчера на моём уроке была неприлично сексуальна, — проворчала она, обжигая словами губы. — В моменте, когда я ответила на двадцать два вопроса подряд или когда отшвырнула твоего племянника на два метра? — выдохнула Гермиона, хрипло смеясь. — Второе, конечно. Видеть, как ты отправляешь Драко в стену, дорогого стоит. Беллатрикс всосала кожу на шее, действуя аккуратно, но достаточно, чтобы появилась алая отметина, и отступила, позволяя закрыть дверь. Комната встретила привычной прохладой и ароматом кардамона с ветивером: в камине плясало золотое пламя, багровые тени скользили по книжным полкам, а портрет Вальбурги Блэк отражал отблески огня так, что рама вспыхивала на каждом изломе. — Я думала, ты придёшь завтра, — заметила Беллатрикс, когда Гермиона провела пальцами по упругим чёрным локонам, любуясь тем, как прядки путаются в её руках. — Передумала. После разговора с Гарри никак не могла уснуть. Громкое «мяу» заставило их обеих обернуться: Живоглот сидел посреди ковра и таращился на портрет. На полотне Вальбурга склонилась вперёд, улыбнувшись коту широкой довольной улыбкой, и медленно водила тонким аристократическим пальцем, будто искушала его поймать невидимую верёвочку. — Кажется, твоему портрету очень нравится Живоглот, — хмыкнула Гермиона. — А коту портрет. — Ей мало кто нравится, — усмехнулась Беллатрикс, отходя к столу и закрывая хрустальную бутыль с огневиски. — Я давно хотела спросить, кто она, но всё стеснялась. Беллатрикс пожала плечами, собирая в стопку пергаменты с домашними заданиями: эссе слизеринцев она проверяла особенно придирчиво. — Это всего лишь моя тётушка, Вальбурга Блэк. Мать Сириуса, если точнее. Гермиона приподняла брови. — На гобелене она выглядит… иначе. — Там она моложе лет на двадцать пять, — фыркнула Беллатрикс, — и, к счастью, без возможности разговаривать. Гермиона по-прежнему смотрела то на портрет, то на хозяйку комнаты. — Постой. Значит, когда мы… — она запнулась, вспыхнув, — когда мы проводили здесь ночи, она всё видела? — Видела, — не без ехидства подтвердила Беллатрикс. Гермиона прижала ладонь к щеке, чувствуя, как жар расползается до ушей. — Мерлин, мне неловко. Вальбурга хищно улыбнулась, продолжая наблюдать за ними, будто надеялась на продолжение зрелища. Живоглот встал на задние лапы, упёрся в стену и попытался достать портрет лапой. — Она под заклятием немоты? — уточнила Гермиона. — Сейчас да, — Беллатрикс с усмешкой поставила бокал на каминную полку. — Чтобы не смущать тебя комментариями о грязнокровках и семейной чести. Гермиона колебалась недолго. — Снимешь заклятие на пару минут? Хочу познакомиться. — Не лучшая идея, — нахмурилась Беллатрикс. — Она не умеет держать язык за зубами, особенно когда речь о крови. — Я справлюсь. Беллатрикс сощурилась, взмахнула палочкой, и рама портрета едва заметно дрогнула, будто звякнуло стекло. Вальбурга расправила плечи и сразу начала: — Превосходно. Я наконец могу говорить. Белла, сколько можно держать собственную тётю в безмолвии? Куда катится род Блэков? Гермиона, собравшись, шагнула ближе, стараясь выглядеть почтительно. — Добрый вечер, миссис Блэк. Простите за… неудобства. — Девочка, если ты собираешься извиняться за то, что виляешь пятой точкой перед моей племянницей и мной, то лучше не начинай. Но за смелость тебе плюс. — Вальбурга оглядела её с ног до головы. — Худющая, рыжими пятнышками утыкана, кровь сомнительная, но взгляд держишь, что заслуживает немного уважения. Гермиона не знала, принимать ли это за комплимент. — Спасибо… наверное? — За такое не благодарят, — отмахнулась Вальбурга. — Пока не доросла. Но, глядя на Беллу, вижу, тебе удалось кое-что, что не удавалось многим. — Хватит, — оборвала Беллатрикс, снова наложив «Силенцио». Портрет едва не вспыхнул от возмущения, но звука не было. Гермиона с облегчением выдохнула. — Пугающая женщина. — Это семейное, — усмехнулась Беллатрикс и устроилась на диване, притянув Гермиону к себе так, чтобы та оказалась полностью в её власти, и медленно улыбнулась, хищно, с лёгким прищуром, будто примеряя на вкус каждое слово, которое собиралась произнести. В комнате по-прежнему держался полумрак: свечи мерцали на стенах, отбрасывая золотистые тени, а в воздухе стояли ароматы кардамона и мускуса, смешанные с древесным дымом из камина. Живоглот возился на ковре у кресла, иногда бросая внимательный взгляд на них и на портрет, где Вальбурга, лишённая дара речи, наблюдала за происходящим с недовольной величавостью. — Итак, львица, — Беллатрикс чуть приподняла подбородок Гермионы, не отрывая взгляда. — Теперь не убежишь. Ты написала, что на уроке с Амортенцией ты почувствовала мой запах? Или хочешь продолжить делать вид, что не знаешь, о чём речь? — Она усмехнулась, медленно, с той ленивой уверенностью, с которой хищник дразнит жертву. Гермиона почувствовала, как по щекам ползёт румянец. Она отвела взгляд в сторону, нервно сжав пальцы на подлокотнике дивана. — Я не об этом хотела поговорить, — пробормотала она, голос звучал глухо, но предельно искренне. Беллатрикс не стала спорить. Вместо этого она склонилась ближе, усыпая шею Гермионы быстрыми поцелуями, обжигая кожу, заставляя дыхание замирать где-то в груди. Её ладони сдвинули свитер Гермионы чуть выше, пальцы уверенно скользнули под ткань, сжимая грудь сквозь мягкую хлопковую ткань рубашки, и девушка едва не застонала. Она и правда хотела серьёзного разговора, но тело выдавало её с головой. — Ты почти целую неделю увиливаешь от этого разговора, львица, — прошептала Беллатрикс в самый изгиб шеи, голос её стал ниже, почти бархатным. — Всё надеялась, что забуду? Гермиона прикрыла глаза, наслаждаясь губами Беллатрикс на своей коже, чувствуя, как внизу живота всё начинает тянуть и вибрировать от возбуждения, но всё же попыталась взять себя в руки и заговорить серьёзно. — Белла… я серьёзно. Я хотела поговорить по поводу… — Она почувствовала, как пальцы Беллатрикс чуть сильнее сжали грудь, и едва не сбилась, но пересилила себя. — Уф, Мерлин… по пов-в-воду Гарри и его урока с Дамблдором. Беллатрикс немного отстранилась, выгнула бровь и взглянула на неё с лёгким раздражением, но интерес всё равно мелькнул в её глазах. — Ты раньше мне не рассказывала об этом, — заметила она, откидываясь назад и притягивая с помощью палочки свой бокал с огневиски, вновь вернув себе обычную ледяную невозмутимость. — Потому что раньше не было вопросов, — выдохнула Гермиона, поспешно поправляя джемпер, чтобы хоть как-то привести себя в порядок. — Ты ведь знала об их индивидуальных занятиях? Беллатрикс сменила тон, чуть снизила напор и неохотно кивнула. — Да, Дамблдор говорил, что займётся Поттером в этом году. Но я не думала, что он будет вам обо всём рассказывать. Я предполагала, что он захочет держать это в секрете. Гермиона скрестила руки на груди и посмотрела на Беллатрикс с саркастичной усмешкой. — Умоляю тебя, будто ты не знаешь Гарри. Конечно он нам рассказывает. Иногда я даже думаю, что он сам не понимает, сколько всего лишнего выдаёт. Но сейчас это важно, правда. Беллатрикс выдохнула, на лице мелькнуло разочарование, она шумно опустила бокал на подлокотник и коротко проговорила: — Ну хорошо. Какие у тебя вопросы? — Она смотрела настороженно, но всё ещё спокойно, позволяя себе чуть откинуться назад, чтобы не мешать Гермионе сосредоточиться. Гермиона жалобно хныкнула, недовольно потянув рукав свитера, ощущая отсутствие близости с Беллатрикс, но собрала всю волю в кулак и села чуть ровнее. — Дамблдор показал Гарри воспоминания про молодого Тома Реддла и Слизнорта, где Том спросил про крестражи. Только воспоминание искажено — Дамблдор думает, что Слизнорт его подправил, и он теперь хочет, чтобы Гарри добыл настоящее, исходное воспоминание. — Она понизила голос, словно опасалась, что даже стены могут услышать. — Белла, я вообще не понимаю, что такое крестражи. В книгах библиотеки вряд ли будет хоть слово. Я не могу попасть в запретную секцию без письменного разрешения профессора, но подозреваю, что даже если найду там что-то, то оно будет неполным или слишком завуалированным. Беллатрикс на этот раз не ответила сразу. Она сидела на диване, вытянув ноги и подперев подбородок рукой, глядя на Гермиону внимательно, чуть даже тревожно, как будто что-то оценивая. Тени, отбрасываемые огнём, делали её лицо ещё более резким, глаза казались совсем чёрными. — Это тёмная магия, львица, — произнесла она наконец негромко, и голос прозвучал непривычно осторожно, без излюбленной насмешки. — Очень тёмная. Можно даже сказать, противоестественная. Мы никогда с Лордом не говорили об этом прямо. Если честно, он вообще мало рассказывал, какую магию использовал для себя, но… думаю, да, крестражи здесь точно замешаны. Иначе он бы не смог вернуться. Гермиона резко выпрямилась, недоверчиво посмотрев на Беллатрикс. — О чём ты? При чём тут его возвращение? Беллатрикс потерла лоб, поигрывая кольцом на пальце, а потом вздохнула и чуть приглушённо объяснила, не спуская с Гермионы взгляда. — При создании крестража человек буквально разрывает свою душу на части. Каждый раз, когда совершается убийство, особенно сильное — душа может быть расколота. Если спрятать её часть в каком-то предмете с помощью специального заклинания, можно, по сути, сделать себя почти неуязвимым. Даже если тело будет уничтожено, тот, кто это сделал, сможет вернуться, пока хотя бы один фрагмент его души сохранён. Первым, кто вообще создал крестраж, был древний грек Герпий Злостный. Кстати, именно он после множества экспериментов выяснил, что из куриного яйца, высиженного жабой, на свет появляется Василиск. Но я не к этому. В общем, насколько мне известно, ни один волшебник ни разу ещё не разрывал свою душу более чем на два куска, потому что… в общем, последствия создания крестражей, а особенно большого количества, не самые приятные, как я думаю, ты уже догадываешься. Гермиона замерла, удивление и отвращение смешались на лице, она будто искала в памяти хоть что-то похожее, но находила только отрывочные ужасы, читанные на оборотах старых книг. — Значит, ты думаешь, что Лорд… — она не договорила, взгляд сам собой скользнул к окну, за которым заиндевевший витраж мерцал сиреневыми и алыми огоньками. — Думаю, да, — Беллатрикс чуть нахмурилась, словно подбирая слова. — Я не знаю, сколько именно этих крестражей он мог создать, никто из Пожирателей, даже я, этого не знает точно. Возможно, он никогда никому этого и не говорил — ни Снейпу, ни Малфою, ни мне. Хотя, если честно… если бы кто-то и знал, то это была бы, конечно, я, — она чуть ухмыльнулась, но тут же спрятала улыбку, став снова серьёзной. — Но я не уверена, что все слухи правдивы. Не забывай, что в нашей среде любят преувеличивать ради собственной важности. Гермиона тяжело сглотнула, вдруг почувствовав, что даже тепло камина не способно согреть этот разговор. — Значит, настоящая задача — выяснить, сколько этих… фрагментов. И главное, что за воспоминание хранит Слизнорт. — Да. Если Дамблдор просит Поттера достать это воспоминание, значит, оно ключевое. Ни один справочник тебе не поможет, если только не искать между строк в старых трактатах. — Беллатрикс провела рукой по спинке дивана, оставляя тёплое пятно, и добавила чуть тише. — Если хочешь, я подпишу тебе допуск в запретную секцию. Но советую не задерживаться там дольше, чем нужно. В подобных книгах слишком много вещей, от которых даже у меня иногда пробегают мурашки по коже. Гермиона кивнула, чувствуя смесь благодарности и беспокойства, но, прежде чем ответить, Живоглот вдруг забрался на подлокотник кресла, ткнулся носом в ладонь Беллатрикс, а потом устроился у неё на коленях, довольно замурлыкав. Беллатрикс искоса взглянула на кота, неожиданно мягко потрепала его между ушами. — Этот кот — самое неординарное существо в твоей жизни, — сказала она, наконец, с лёгкой улыбкой, — ну, после меня, конечно. — Он тебя одобряет, — усмехнулась Гермиона, на этот раз по-настоящему расслабленно. Беллатрикс вздохнула, кончиками пальцев касаясь щеки Гермионы. — Ну что, львица, вопросы закончились? Может, хоть сейчас ты перестанешь говорить про тёмные артефакты и вспомнишь, что перед тобой вообще-то женщина, у которой к тебе много личных вопросов? Например, по поводу запаха на том самом уроке Амортенции. Гермиона улыбнулась уголком губ, вздохнула, поверженно откинув голову на диван. — Да, Белла. Я правда почувствовала твой запах. Сочетание бергамота с кардамоном, острый, немного как чили и специи. Я не знаю, как это работает, но ты явно занимаешь все мои мысли. — Вот, наконец-то, честный ответ, — с облегчением отозвалась Беллатрикс и снова притянула Гермиону к себе, зарываясь лицом в её волосы, словно прячась в них от всех своих демонов. — Признайся, тебе ведь нравится быть у меня в руках? — Нравится, — прошептала Гермиона, в этот раз уже не сопротивляясь. Беллатрикс, почувствовав, как Гермиона уступила, улыбнулась чуть шире, её пальцы уверенно скользнули вдоль бедра, легко стянули вниз край мантии и зацепили подол джемпера. Она всегда умела быть медленной и точной, никуда не торопилась, будто только для того, чтобы лишний раз доказать — контроль полностью в её руках. Гермиона, конечно, знала эту игру и, несмотря на то что сердце у неё билось так громко, что казалось, его слышно даже сквозь толстую шерсть джемпера, она не стала отталкивать Беллатрикс, напротив, обвила руками её шею, мягко впиваясь ногтями в кожу под чёрными прядями, поддалась этому напору, почти растворилась в горячем дыхании у себя на ключице. Беллатрикс переместилась, опрокинув Гермиону на спину, одной рукой придерживая её запястья над головой, другой легко и нагло сминая грудь через тонкую ткань рубашки, чуть сильнее, чем нужно было бы для соблазнения. Она будто нарочно вызывала на дуэль, а не просто играла. Гермиона невольно застонала, но тут же извернулась, пытаясь сменить положение, перехватить инициативу — она провела ногой вдоль бедра Беллатрикс, прикусила её нижнюю губу, огрызнулась, нарочно приподнялась на локтях, чтобы доказать: власть здесь обоюдная. Беллатрикс только хищно оскалилась в ответ, вцепилась пальцами в пояс Гермионы, с такой точностью, будто собиралась пометить границы — и тут же перешла к более агрессивным ласкам, не давая ни малейшей передышки. Пламя в камине трещало, тени на стенах плясали, смешиваясь с приглушённым светом свечей. На секунду они обе забыли обо всём, кроме этого холодного дивана, нагретого их телами, шелеста мантии, громких вздохов, мягких рывков, и вдруг Гермиона, резко вырвавшись из рук Беллатрикс, села и смущённо прокашлялась, прижимая ладонь к губам. — Белла… — выдохнула она, смущённо оглядываясь. — Тут твоя тётя… и… ну… Беллатрикс раздражённо рыкнула, мельком бросив взгляд на портрет в углу, где Вальбурга, даже лишённая голоса, ухмылялась с самым ехидным видом, будто только и ждала неловкости. — Сиськи Морганы, серьёзно? — пробормотала Беллатрикс, картинно закатив глаза. — Я тебя только разогрела, а ты мне про мёртвую родственницу. Гермиона, всё ещё красная, одёрнула джемпер и бросила быстрый взгляд на портрет. — Я хочу тебя, но не перед ней, ладно? Давай пойдём в спальню, — её голос звучал чуть неуверенно, но взгляд стал твёрже. Беллатрикс фыркнула, с каким-то почти подростковым раздражением метнула злобный взгляд на портрет, где Вальбурга продолжала молча издеваться. Она встала, выпрямившись во весь рост, грациозно, с той аристократической лёгкостью, которая всегда ставила Гермиону в тупик. — Никогда не думала, что портрет моей мёртвой тётушки будет портить мне такие моменты, — проворчала Беллатрикс, но в её тоне уже слышалась скорее насмешка, чем реальное недовольство. Гермиона не удержалась, хихикнула, ловко поднялась и медленно двинулась в сторону спальни. На ходу она позволила себе кое-что из тех игр, которые прежде казались невозможными: медленно стянула с себя мантию, затем ловко расстегнула пару верхних пуговиц джемпера и, оглянувшись через плечо, хищно прищурилась, словно нарочно затягивая каждое движение. Остановившись у двери спальни, обернулась и наигранно невинным голосом произнесла: — Профессор Блэк, у меня тут появились вопросы по невербальной атаке. Не могли бы вы показать парочку приёмов… на практике? У Беллатрикс сразу же расширились зрачки, взгляд стал опасно блестящим, в её движениях появилось то напряжение, которое Гермиона уже научилась узнавать, когда Беллатрикс была на грани между самообладанием и настоящей хищной страстью. — Да, мисс Грейнджер? У вас есть определённые проблемы с этим? — Она медленно подошла, не отрывая взгляда, схватила Гермиону за бёдра и одним движением приподняла её, заставив девушку инстинктивно обвить ногами её талию. — У меня очень много вопросов, — едва слышно прошептала Гермиона, вжимаясь в Беллатрикс так, что их дыхание смешалось, а пальцы скользнули под ткань чёрного корсетного платья, нащупывая тонкую кожу на спине. Беллатрикс только коротко засмеялась, подхватила Гермиону покрепче, легко, словно та почти ничего не весила, шагнула в полумрак спальни. В этот момент мир за пределами комнаты перестал существовать: были только их тела, запах духов, холодное постельное бельё, которое быстро нагревалось под их кожей, и ритмичный треск огня в дальнем камине, заполнявший комнату уютом и тайной. Живоглот остался в гостиной, устроившись у кресла, изредка открывал глаза, будто проверяя, не понадобится ли его помощь, но, поняв, что в ближайшее время хозяек не будет, свернулся клубком и начал вылизывать себе лапу. В спальне Беллатрикс вновь взяла инициативу: она положила Гермиону на огромную, покрытую тяжёлым бордовым покрывалом кровать, медленно скользнула ладонями по её телу, изучая каждый сантиметр, и вдруг легко укусила за ключицу, оставляя на коже след, который не исчезнет до утра. Гермиона тоже не сдавалась, она отвечала, огрызалась, смеялась, кусалась в ответ, не позволяла Беллатрикс ни на секунду забыть, кто здесь тоже умеет бороться за власть. Их голоса сливались с шелестом ткани, с приглушёнными стонами, с ударами сердца, так что, казалось, вся комната заполнилась только ими. Беллатрикс, не сбавляя темпа, шептала прямо в ухо, почти рычала, то отдавая приказы, то дразня, то играя настолько изощрённо, что у Гермионы то и дело сбивалось дыхание, и снова пыталась взять верх. Её пальцы уже срывали пуговицы с рубашки, джемпер валялся где-то на полу, а волосы спутались так, что, казалось, распутать их будет невозможно до конца семестра. Они катались по кровати, смеялись, ругались шёпотом, душили, иногда выкрикивали имена друг друга, не стесняясь быть громкими, потому что знали, что стены тут пропитаны магией, и звук не выйдет наружу. Когда наконец страсти чуть поутихли и дыхание стало ровнее, Гермиона устроилась рядом, прикрыла глаза, но не спала, просто позволяла себе раствориться в этом ощущении уюта, которого так не хватало в обычные дни. Беллатрикс не спешила отпускать, перебирала пряди её волос, разглядывала лицо, будто хотела запомнить каждую веснушку. — Ты заметила, что у тебя на шее теперь две мои отметины? — тихо спросила она, чуть касаясь губами чувствительной кожи. — Я даже удивлена, что не больше, — фыркнула Гермиона, притягивая Беллатрикс за талию ближе, — в следующий раз я нарочно не прикрою маскирующими чарами, пусть Малфой лопнет от любопытства. — За такие слова я могу оставить ещё одну, — усмехнулась Беллатрикс, но голос её был мягким. Гермиона засмеялась, совсем по-детски, беззаботно, и в этот момент Хогвартс казался ей самым безопасным местом на свете. Она прижалась к Беллатрикс, впитывая каждую деталь: холодную кожу рук, запах духов, шероховатую поверхность простыней, треск огня в камине, звуки далёкого ветра за окнами. Всё казалось невероятно реальным, будто все тревоги, войны, тайные поручения и заклятия остались где-то очень далеко. Они ещё долго лежали, обмениваясь короткими фразами и несмешными шутками, пока усталость наконец не взяла своё. Перед тем как заснуть, Гермиона подумала, что завтра будет тяжёлый день. Но сейчас здесь, рядом с Беллатрикс, все планы и страхи казались ничтожными. Её последний ясный образ перед сном — рука Беллатрикс, обнимающая её за талию, и меховой хвост Живоглота, который незаметно пробрался в спальню и теперь свернулся у изножья кровати, как вечная защита от любого зла. Но, к слову, следующее утро выдалось непривычно тихим: серебристо-синий свет зимнего рассвета едва коснулся верхних витражей, когда Гермиона открыла глаза и обнаружила, что лежит одна. Подушка рядом уже остыла, а из гостиной тянуло ароматом чёрного кофе и знакомой смеси кардамона с ветивером. Она потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и первым делом, когда поднялась с постели и вышла в гостиную, заметила Живоглота. Кот царственно лежал не у изножья, как обычно, а в широкой тёплой лежанке, обитой бордовым бархатом и поставленной ровно под портретом Вальбурги. В спинке лежанки вышито серебряное «Ж» — явно работа домовиков. Гермиона улыбнулась: Беллатрикс, конечно, отнекивалась бы до последнего, но факт оставался фактом: даже мрачной аристократке пришлось признать, что шерсть кота на дорогой мебели раздражает куда сильнее, чем необходимость купить для него собственное ложе. Вальбурга, несмотря на немоту, смотрела на устроившегося под её рамой «рыжего коврика» с явным одобрением, и от этого картина казалась ещё ироничнее. Гермиона быстро прошла в ванную, умылась, собрала разбросанные свитер и рубашку, по пути завязала волосы в свободный хвост и вновь вышла в гостиную. Там, у камина, Беллатрикс уже сидела в привычном кожаном кресле, просматривала свитки с контрольными работами старших курсов и делала пометки узким угловатым почерком. — Доброе утро, — поздоровалась Гермиона, усаживаясь на подлокотник кресла. — Похоже, Некто получил во владение целый трон. Беллатрикс даже не подняла голову, но уголок губы дрогнул. — Зачем тратить время домовиков на уборку, если можно сказать им сшить лежанку и тем самым избавиться от кусков шерсти везде, где только можно? — Она бросила беглый взгляд на портрет. — Тётушка тоже довольна: рыжий коврик перестал спать далеко от неё. — А ты? — Гермиона обняла Беллатрикс за плечи, легко коснулась щекой тёмных кудрей. — Довольна, что избавилась от необходимости в постоянной уборке? — Я довольна, что ты наконец выспалась, — ответила Беллатрикс сухо, но мягко накрыла ладонь Гермионы своей. — Собирайся, иначе твои друзья потеряют тебя в это воскресение, а у меня совещание профессорского состава: Минерве снова не нравится, что я даю шестому курсу так много практических дуэлей. Она считает, что ваши нежные ручки не предназначены для ежедневного Ступефая. Гермиона фыркнула, застёгивая мантию. — Профессор МакГонагалл беспокоится о синяках. Правда, синяки проходят, а умение держать палочку нет. К тому же я бы не жаловалась, если б некоторые слизеринцы не пытались бросать проклятия исподтишка. — Слизеринцы делают то, чему их учат, — заметила Беллатрикс, откладывая перо. — А вот гриффиндорцам ещё полезно научиться отвечать на удар более изящно, чем Петрификус в лоб. Скажи рыжему рыцарю, что он слишком сильно машет палочкой. Гермиона хмыкнула: Беллатрикс, конечно, видела всё. Она по-быстрому налила себе кофе из серебряного кофейника, поцеловала Беллатрикс в висок и почти бегом выскользнула в коридор, оставив кота дремать под портретом.

***

Январь кончился почти незаметно: после каникул преподаватели, словно сговорившись, заваливали заданиями, а вечерами приходилось балансировать между написанием эссе, дежурствами старосты и редкими, украденными у графика часами в запретной секции. Подписанное Беллатрикс разрешение действительно облегчало дело: мадам Пинс задавала минимум вопросов, но зато следила, чтобы Гермиона не брала книги из зала. К сожалению, упоминания о крестражах оставались либо завуалированными, либо вырванными целыми абзацами, будто кто-то тщательно очищал историю. Февраль летел слишком стремительно: снег за окнами лежал плотными сугробами, коридоры стали немного тише. Рон всё чаще прятался в библиотеке: от Лаванды он спасался то предлогом «смертельного кашля», то срочной тренировкой. Гарри балансировал между тактикой в квиддиче и домашними заданиями, а Гермиону занимали две вещи: отчаянный поиск сведений о крестражах и неизбежный День Святого Валентина. Она ловила себя на мысли, что гораздо легче расшифровать старинный фолиант или объяснить Гарри разницу между двумя старыми формулами Защитных чар, чем подобрать подарок для женщины, у которой в равной степени развиты страсть к власти, обострённое чувство иронии и почти маниакальная нелюбовь к сентиментальности. Беллатрикс была из тех, кто одним движением могла уничтожить целую страницу банальностей даже в переписке, не говоря уж о подарках. Шоколадные лягушки вызывали у неё ироничную усмешку, стихи откровенную скуку, а любые попытки проявить стандартную романтику чаще всего пресекались фразой: «Грейнджер, если ты принесёшь мне ещё один набор маггловских безделушек, я отправлю их в Визжащую хижину вместе с твоими свитерами». Впрочем, именно эти свитера Беллатрикс регулярно вытаскивала из шкафа, когда Гермиона засыпала у неё в гостиной после особенно долгого вечера. Зима в этом году стояла суровая. Даже внутри Хогвартса, несмотря на согревающие чары, сквозняки и сырость ощущались остро: полы были ледяными, окна покрывались изморозью, а большинство учеников предпочитали не расставаться со свитерами и джемперами. Гермиона чаще всего надевала тонкую хлопковую рубашку, поверх плотный джемпер цвета слоновой кости, а сверху неизменную гриффиндорскую мантию, слегка укорачивая рукава, чтобы они не мешали писать. Рон непрестанно жаловался на то, что его мантию невозможно согреть даже подкладкой, и Гермиона иногда давала ему свой второй шарф. Гарри, наоборот, терпеливо переносил холод, заявляя, что после прогулок зимой у Дурслей его уже ничем не проймёшь. Живоглот занимал почётное место на её коленях, согревая не только своими габаритами, но и ощущением чего-то простого и понятного, как в детстве. Рон в последнее время стал невероятно изобретателен в попытках избегать Лаванду: то задерживался в библиотеке, прячась за колоннами между рядами, то внезапно вспоминал о выдуманном заболевании желудка, а иногда объявлял, что ему срочно нужно повторить всю тему по Трансфигурации вместе с Гермионой. Она не могла не замечать, как Рон неловко переминался с ноги на ногу, когда речь заходила о Лаванде, и как легко у него розовели уши всякий раз, когда она, случайно или нарочно, касалась его руки. Порой ей даже становилось неловко от собственной несдержанности. Как-то раз, засмеявшись над очередной жалобой Рона, она чуть не уронила перо, а Гарри, заметив это, лишь смущённо почесал затылок и, чтобы не выдать улыбку, принялся натирать очки до блеска. Проблема крестражей продолжала грызть Гермиону изнутри. Она не рассказала Гарри о разговоре с Беллатрикс, решив, что до поры до времени лучше притворяться, будто все её знания ограничиваются записями из библиотеки и случайными слухами. Доверие Гарри стоило дороже всего, но и подвергать Беллатрикс опасности из-за случайной неосторожности было бы слишком опрометчиво. К тому же, пока Гарри не придумал, как аккуратно выудить настоящее воспоминание из Слизнорта, лезть в эту историю с полным отчётом значило рисковать не только собственным положением, но и общей стратегией. Гермиона пока наблюдала, помогая ему косвенно: подкидывая идеи, как можно привлечь Слизнорта к разговору, и отбирая книги, в которых, как ей казалось, могло быть хоть намёком упомянуто о разделении души. Гарри в это время был полностью поглощён квиддичем и домашними заданиями, и тема крестражей иногда терялась за обсуждением формулы заклинания, которая плавно перетекала в тактику о том, как можно быстрее найти и поймать снитч во время матча. Вечерами, когда вся компания собиралась в гостиной Гриффиндора, Рон разваливался в кресле, жалуясь, что уже не в силах написать ни одной строчки, а Гарри сидел на полу, облокотившись о диван и ковыряя палочкой дырку в старой колоде игральных карт, Гермиона пыталась придумать что-нибудь такое, что могло бы порадовать Беллатрикс в День Святого Валентина. Идеи приходили разные: то она думала о сложном руническом браслете с особой формулой, то хотела приготовить своими руками какой-нибудь маггловский десерт и украсить его гравировкой. Потом одёргивала себя: Беллатрикс терпеть не могла сюрпризов, особенно пищевых, а всё, что намекало на «милые признания», вызывало у неё смесь скуки и раздражения, а иногда даже рвотный рефлекс. Самым честным казался вариант — просто написать письмо, но и тут возникала проблема: любое послание, даже самое нейтральное, рисковало быть обнаруженным кем-то из преподавателей или, чего хуже, попасть в руки к кому-то из слизеринцев. Гермиона перебирала формулировки в голове, мучительно выбирая между простым «Я думаю о тебе» и чем-то более заковыристым, но ни одна из них не казалась ей подходящей. Живоглот тем временем, казалось, чувствовал её настроение: он выбирал самые тёплые места у камина или укладывался прямо на её ногах, мурлыча так громко, что иногда даже Рон жаловался, что не может сосредоточиться на эссе из-за этого трактора. Однажды вечером Гермиона поймала себя на том, что начинает завидовать коту: тот умудрялся спокойно засыпать в любых условиях, не думая ни о войне, ни о тайнах, ни о праздниках, которые грозили обернуться катастрофой. Она потянулась и мягко почесала Живоглота за ушами, ловя взгляд Гарри через всю комнату — тот, кажется, хотел что-то спросить, но передумал, только улыбнулся и уткнулся в учебник по Защитным чарам. Обычный вечер в гриффиндорской гостиной был наполнен суетой и уютом. В камине плясал огонь, кто-то обсуждал предстоящий матч, кто-то делился сплетнями о новом школьном ухажёре Джинни, а Колин Криви, как всегда, пытался выловить всех по очереди для очередной «самой лучшей» фотографии. Рон пытался скрыться за стопкой учебников, но Лаванда, словно чуткая ищейка, всё равно находила его, садилась рядом и начинала что-то быстро рассказывать. Гермиона, наблюдая за этим, едва сдерживала смех, потому что Рон был в такие моменты похож на кролика в капкане, особенно когда отчаянно смотрел на неё, будто надеясь на спасение. В какой-то момент, не выдержав, она наклонилась к нему и тихо прошептала: — Если хочешь, могу соврать про срочное совещание старост, — и улыбнулась так, чтобы Лаванда ничего не заметила. Рон тут же подхватил идею. — О, точно, Гермиона, ты же хотела показать мне новый список дежурств, — громко сказал он, хватаясь за последнюю соломинку. Лаванда посмотрела на них с явным подозрением, но Гермиона уже успела собрать свои пергаменты и кивнула: — Пойдём, Рон, покажу прямо сейчас. Когда они отошли к окну, Гарри присоединился к ним, с интересом оглядываясь, словно тоже искал повод уйти из гостиной. — Спасибо, Гермиона, — выдохнул Рон. — Если бы не ты, я бы уже дал согласие на ужин с её бабушкой. — Не преувеличивай, — фыркнула Гермиона, — вряд ли она настолько решительна. — Ага, — буркнул Рон, — ты бы видела, как она вчера пыталась меня накормить этими мармеладными сердечками. Я чуть не подавился. Гарри улыбнулся, наконец перестав нервно теребить палочку. — Кстати, Гермиона, — осторожно начал он, — как у тебя дела с эссе по Защитным чарам? Блэк опять задала что-то нереальное, у меня уже мозг кипит. — О, не напоминай, — вздохнула Гермиона. — Я только дописала половину. Вчера в библиотеке нашла какую-то статью о древнекельтских проклятиях, но половина формул там не совпадает с тем, что Бел… Блэк рассказывает на занятиях. Кажется, она вообще любит вставлять свои корректировки, чтобы никто не расслаблялся. — Главное, чтобы не задавала эссе на десять пергаментов про все варианты защиты от Империуса, — мрачно отозвался Рон. — Я уже второй вечер путаю их с методами против Круциатуса. Гермиона не удержалась от смеха. — Не переживай, Рон, у тебя хоть есть опыт, — подмигнула она, — помнишь, как профессор на дуэли заставила тебя танцевать вокруг стола? Рон покраснел, но улыбнулся, а Гарри тихо фыркнул, не сводя взгляда с окна, где промелькнула Джинни. Она на секунду встретилась с её взглядом, улыбнулась Гермионе — коротко, чуть виновато — и быстро пошла дальше по коридору. Гермиона не стала ничего говорить, но ощущение чего-то правильного от этой улыбки осталось с ней до самого вечера. Позже, когда все вернулись в свои спальни, а гостиная опустела, она ещё долго сидела за столом в спальне, уткнувшись в пергаменты, пока Парвати тихо сопела на соседней кровати, а Лаванда время от времени ворочалась, повторяя какие-то слова про Рона. Но всё же… День Святого Валентина подкрался незаметно: с утра в Большом зале уже стояли букеты роз, над столами витали бумажные сердечки (перестарались, конечно, пуффендуйцы), а у входа в гостиную кого-то ожидала музыкальная открытка, которая завыла «Всегда твой!» таким голосом, что даже портреты на стенах съёжились. Гермиона встала рано, чтобы успеть пересмотреть черновик письма, но так и не решилась ни на одно слово — ей казалось, что любое проявление нежности будет либо высмеяно, либо отвергнуто. Она надела свой самый мягкий джемпер, шарф, который Беллатрикс почему-то не разрешала ей забывать в гостиной, и, сверяясь с расписанием, решила дождаться вечера, ведь тогда Беллатрикс наверняка будет в своих покоях. День прошёл в привычной суете: уроки, домашка, ещё одна попытка поймать Слизнорта после занятий — неудачная, потому что профессор, заметив Гермиону, тут же поспешил ретироваться, сославшись на срочные дела в кладовой с зельями. В обеденный перерыв она встретила Джинни у входа в библиотеку. Та стояла, держа под мышкой стопку книг, и когда увидела Гермиону, чуть улыбнулась. — Привет, — осторожно сказала Джинни. — Слушай, ты не знаешь, у мадам Пинс осталась та книга по сложным трансфигурациям? Я не могу найти её с утра. — Да, я брала её вчера. Уже закончила, если хочешь, могу отдать, — предложила Гермиона, чувствуя, как от этого обычного обмена учебниками в груди становится немного легче. — Спасибо. А то, если честно, сегодня все такие нервные, — сказала Джинни, принимая книгу. — Ужасно раздражает эта суета. Даже Дин подарил мне лягушку из марципана с запиской. Учитывая, что я терпеть не могу марципан, идея сомнительная. Гермиона всё ещё улыбалась, наблюдая, как Джинни заправила медно-рыжую прядь за ухо и на мгновение задумалась, словно собиралась сказать что-то ещё, но не решилась. — Кстати, — вдруг добавила Джинни, словно отважившись спросить, — у Рона всё хорошо? Он в последнее время какой-то… я бы не сказала грустный, но ты же его знаешь, он сразу ходит с таким видом, будто весь мир его не понимает. Гермиона на секунду задумалась, но решила не вдаваться в подробности. С Роном всё было сложно и несложно одновременно: она давно заметила, как он смотрел на неё, но чувствовала к нему лишь дружескую, даже братскую любовь. К тому же она почти уверена была, что Рон с ней откровенно не говорит, как и Гарри, кстати. В их компании эмоции вообще редко обсуждались прямо. — Думаю, с ним всё нормально, — ответила Гермиона спокойно. — Просто у нас у всех сейчас куча заданий, а Рон не выносит, когда кто-то напоминает ему о контрольной по Истории магии. Он как-то раз мне признался, что даже МакГонагалл пугает его меньше, чем Бинс. Джинни тихо рассмеялась, из-за чего веснушки на щеках стали чуть ярче. Они молча прошли мимо ряда книжных полок, за которыми прятались младшие когтевранцы, а в углу мадам Пинс, закутавшись в платок, раздражённо поправляла табличку «Не шуметь!». — Если что, я здесь, — негромко сказала Джинни, перебирая корешки книг на руках. — Ну, если… вдруг захочешь просто поговорить. Гермиона удивилась, но почувствовала облегчение. После осеннего разрыва в их отношениях возвращалась какая-то прежняя лёгкость, даже если всё ещё таилась осторожность в голосах. Она кивнула: — Я знаю. Спасибо, Джинни. Их короткий разговор разрядил напряжение, и Гермиона, пересчитав пергаменты, отправилась в сторону Большого зала, где уже вовсю шел обед. В зале царила та самая атмосфера, от которой хотелось спрятаться — даже обычно спокойные когтевранцы обсуждали, кому какая валентинка досталась. За столом Гриффиндора Рон с подозрением рассматривал розовую открытку, которая явно не предназначалась ему, но каким-то образом оказалась у его тарелки. Гарри делал вид, что занят пирогом, хотя то и дело бросал взгляды на стол Пуффендуя, где Джинни сидела с приятелями, нервно теребя край шарфа. Живоглот, уместившийся на лавке между Гермионой и Гарри, ловил каждую крошку мясного пирога и периодически царапал воздух лапой, когда Рон пытался его подвинуть. Вся эта суета вызывала у Гермионы смесь смущения и лёгкой раздражённой нежности: казалось, в этот день никто не мог быть самим собой — даже профессора за преподавательским столом переговаривались чуть оживлённее обычного, а профессор Слизнорт отправлял воздушные поцелуи тыквенному пуншу. — Слушай, Гермиона, — понизил голос Гарри, наклонившись так, чтобы Рон не слышал, — ты же не получала странных писем или подарков? Просто сегодня утром у меня под подушкой оказался какой-то анонимный стишок, и мне кажется, что это не Джинни, — он запнулся, быстро глянув на неё через плечо. Гермиона улыбнулась, пожав плечами. — Не-а, у меня только Живоглот на подушке. И куча домашних заданий, которые, кстати, никто не отменял из-за праздника. Рон фыркнул, наконец оторвавшись от разглядывания открытки: — Хорошо тебе, а меня Лаванда уже второй день преследует с этими сердечками. Я ей сказал, что у меня аллергия на всё розовое, она теперь пишет зелёным чернилами. Думаешь, сработает, если скажу, что у меня аллергия на слова? Гермиона едва не прыснула от смеха, накрыла рот рукой. — Можешь попробовать, но тогда она просто будет молчать и смотреть на тебя большими глазами, — заметила она, кидая взгляд на Лаванду через весь зал. Та действительно пристально смотрела на их стол, как будто пыталась угадать мысли Рона. После обеда, когда большинство учеников отправилось либо к озеру лепить снежные фигуры, либо заползло в гостиную пережидать мороз, Гермиона взяла Живоглота на руки и отправилась к себе в спальню. Там, в привычном беспорядке книг, она попыталась собрать мысли в кучу, но ни одна идея для подарка Беллатрикс не казалась ей подходящей. Она тяжело вздохнула, уткнувшись лицом в шерсть Живоглота. Когда за окнами начало темнеть, а в коридорах стало совсем пусто, Гермиона вышла в коридор, направляясь к покоям Беллатрикс. На этот раз никто не встретился ей по пути — даже призраки и портреты, будто зная, что в такие вечера лучше не встревать. Кот последовал за ней, его хвост лениво скользил по ковру, глаза блестели в полумраке. У двери покоев Беллатрикс Гермиона задержалась не потому, что боялась, а скорее потому, что внутри всё ещё бушевала эта странная нервозность, будто бы входила в запретное место. Она трижды тихо постучала, и через секунду дверь распахнулась сама собой, как всегда, без скрипа. Внутри было темнее, чем обычно: только огонь в камине, мягкий отблеск свечей и лёгкий аромат кардамона с мускусом, вперемешку с чем-то остро-сладким. Беллатрикс сидела в кресле у камина, на ней было чёрное платье с глубоким вырезом и перчатки, снятые наполовину, — она просматривала пергаменты, перо зажато в зубах, волосы растрёпаны чуть сильнее, чем обычно. На столике рядом стоял хрустальный бокал с огневиски, а на диване валялись какие-то книги и один из оверсайз свитеров Гермионы, который Беллатрикс иногда себе присваивала, делая вид, что не замечает этого. Гермиона неуверенно шагнула вперёд, опустив взгляд на пол, чтобы скрыть улыбку. — Я… не знала, принёс ли тебе сегодня кто-нибудь розу или музыкальную открытку, — осторожно начала она. Беллатрикс подняла голову, взгляд у неё был холодный, но губы тронула лёгкая улыбка. — Ещё одна открытка, и я превращу их в лягушек для зелий. Пуффендуйцы с ума сошли, чуть было не вручили мне валентинку с надписью «Обожаю учиться у самой опасной ведьмы Хогвартса». Надо признать, у них хоть чувство самосохранения есть, они потом сразу сбежали. Гермиона хмыкнула, осторожно приблизилась и положила Живоглота на лежанку. Кот сразу растянулся, будто это и был его дом, и довольно замурлыкал. — Я не принесла открытку, — сказала она чуть тише. — Просто хотела увидеть тебя. Не ради праздника. Просто… соскучилась. Беллатрикс чуть склонила голову, наблюдая за ней внимательнее. Она опустила перо на стол, приглушённо рассмеялась. — Ты как будто ждёшь, что я сейчас кину тебе розовые лепестки под ноги. Садись, — она похлопала по подлокотнику кресла. — Покажи мне, что придумала на этот раз. Гермиона уселась рядом, осторожно прижалась плечом, чувствуя знакомый запах духов и тепло камина, проникающее даже сквозь толстую ткань. Несколько секунд они просто молчали. Беллатрикс позволила себе обнять Гермиону за талию, аккуратно, не как обычно: не властно, а осторожно, с каким-то едва заметным сомнением. — Все бегают сегодня с этими валентинками, — негромко сказала она. — Никогда не понимала, зачем люди публично выставляют то, что должно быть тайной. Гермиона не ответила сразу, просто обняла Беллатрикс за плечи и чуть сжала ладонь. Потом, не отрывая взгляда от огня в камине, спросила: — Ты когда-нибудь праздновала этот день? Не как профессор, а когда была школьницей. Беллатрикс фыркнула. — В моё время это был повод для дуэлей и драк в коридорах. На нашем факультете считалось позором, если кому-то вручили валентинку. Считалось, что ты слишком доступен. Хотя, — она усмехнулась, — у меня всегда были другие способы показать, что кто-то мне интересен. — Какие? — Гермиона тихо рассмеялась, невольно подалась ближе. — О, разные, — Беллатрикс провела пальцем по щеке Гермионы, задержавшись у виска, — от подстроенных встреч в библиотеке до того, что могла спрятать что-то, чтобы потом лично «помочь найти». Иногда достаточно просто посмотреть так, чтобы человек понял: его заметили. Не все способны выдержать взгляд Блэков. Гермиона чуть прищурилась, склонила голову на плечо Беллатрикс. — Мне иногда кажется, что ты смотришь так, будто хочешь… не знаю… запомнить меня полностью. До самой мелочи. — Так и есть, — спокойно ответила Беллатрикс, — ты слишком много внимания привлекаешь, даже когда пытаешься быть незаметной. Они сидели у камина, греясь в его свете, и Гермиона чувствовала, что сегодняшняя тишина — лучший подарок. Она не принесла ничего особенного, не придумала ни ритуалов, ни сложных сюрпризов, но сама возможность побыть вдвоём казалась сейчас ценнее всего. Беллатрикс коснулась пряди волос Гермионы, аккуратно заправила её за ухо. — А у тебя не возникло желания ответить кому-нибудь на эти валентинки? — вдруг спросила она, тон её был почти небрежным, но в глазах вспыхнуло что-то острое. Гермиона почувствовала лёгкий холодок, но сразу же рассмеялась, уверенно глядя в глаза Беллатрикс. — Мне не до открыток, когда есть куда более интересные вещи. Да и, по правде, кроме тебя мне никто особо не нужен. — Хм, — Беллатрикс прищурилась, будто всё равно что-то взвешивая, но отпустила ситуацию, медленно скользнула ладонью по талии Гермионы, чуть сильнее прижала к себе. — Я бы не сказала, что ревную, но если кто-то осмелится… Гермиона засмеялась, на этот раз по-настоящему, и, не стесняясь, поцеловала Беллатрикс в висок, чуть задержавшись. Огонь в камине трещал, тени плясали на стенах, комната оставалась такой же холодной и элегантной, как всегда, но Гермионе вдруг показалось, что воздух стал чуть теплее. Живоглот перевернулся на спину, лениво потянулся и устроился ещё удобнее, будто тоже наслаждался покоем. Портрет Вальбурги в углу молча наблюдал за ними, уголки губ старой аристократки были приподняты в едва заметной, снисходительной улыбке. За окнами темнело, снег медленно спадал, а в комнате было слышно только дыхание двух людей, уставших от чужих взглядов, но наконец позволивших себе быть вместе, пусть и на несколько украденных часов. В этот вечер Гермиона не написала ни одного письма, не отдала ни одной открытки и не получила ни одной признательной записки, но всё равно чувствовала себя самой счастливой из всех, кто когда-либо праздновал День Святого Валентина в этих старых холодных стенах.