Пятая переменная

«Никогда не думала, что окажусь среди тех, кто в середине февраля обращает внимание на глупые атрибуты праздника: розовые ленточки, сердечки, вульгарные открытки с кривыми стихами. Всю жизнь считала этот день бесполезной данью чужим слабостям, традицией для тех, у кого нет дел поважнее. Однако стоит признать, что даже у самых устойчивых к сентиментальности существуют свои слабые места.

Гермиона Грейнджер. Даже в этот день она умудрилась не утратить ни достоинства, ни здравого смысла. Не было и намёка на навязчивую приторность, которой обычно наполнен Хогвартс в феврале. Ни одного глупого письма, ни цветка, ни даже робкой попытки разыграть обычный спектакль.

Только тишина, книги, шерстяной шарф, который она почему-то упорно носит, как талисман, и этот рыжий коврик, который считает себя законным хозяином моих покоев. За эту внутреннюю сдержанность я ценю её больше, чем за любые ответы на уроках.

Смешно, но мне почти приятно, что она не ищет повода лишний раз сказать что-то нарочито нежное. Гораздо честнее просто прийти, сидеть рядом, молчать и касаться руки в полутьме, когда даже портрет тётушки не может придумать язвительного замечания. Это новый опыт. Не могу решить, раздражает он меня или, наоборот, делает уязвимой.

Скорее второе.

Иногда ловлю себя на том, что в такие вечера слишком легко забываю, для чего всё это началось. Где заканчивается наблюдение, а начинается что-то, с чем я не имела дела никогда прежде. Ощущение тепла от чужого плеча — самая опасная роскошь для любого, кто привык к холоду. Пора бы остановиться. Но каждый раз, когда она приходит — не могу.

День прошёл под знаком всяческих нелепых признаний, бумажных сердечек и слащавых шуток, но моя глупая львица сумела обойти этот балаган стороной. Иногда мне кажется, что, если кто-нибудь всё-таки посмеет сунуть ей открытку, я не выдержу и сожгу тут же вместе с автором. Впрочем, сегодня всё прошло тихо, почти идеально.

Кто бы мог подумать, что февральский холод окажется не таким уж невыносимым, если рядом Грейнджер и её глупый, слишком пушистый кот».

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Запись от 14 февраля. Засекречено двукратным наложением заклятия немоты и крови. Любая попытка воспроизведения или копирования влечёт мгновенную утрату воспоминаний о данном тексте. Доступ только владелец

Время после Дня святого Валентина растаяло почти незаметно, как иней на холодных окнах башен. Однако Гермиона всё чаще ловила себя на том, что дни и ночи сливаются в одно долгое, тягучее ожидание, в котором не было ни привычной уверенности, ни ощущения покоя. В начале всё казалось нормальным: она делала домашние задания, спорила с Роном по поводу его неразборчивого почерка, помогала Гарри с эссе, обедала в Большом зале в окружении знакомого гула. Даже с Джинни они теперь по утрам, когда Гермиона завязывала шарф на ходу, иногда обменивались неловкими шутками о приставаниях Лаванды к Рону или холоде в замке, который не щадил никого, кроме, пожалуй, Живоглота. Кот разом оккупировал все самые тёплые места: то возле камина, то на коленях у Гермионы, которую грел с тем самодовольством, с каким только он умел. Однако вскоре что-то в повседневности нарушилось, будто кто-то незаметно разрезал ткань её жизни невидимым лезвием. Беллатрикс исчезла. Не физически, нет, никто в замке не поднимал тревоги, не бегал с воплями и не строил догадок, как это могло быть, но для Гермионы исчезновение было куда более ощутимым. Сначала она просто не увидела её за столом преподавателей в классе Защиты от Тёмных Искусств. На её месте сидела профессор МакГонагалл, аккуратно поправляя очки и объявляя, что сегодня у шестого курса будет замена. Всё объяснялось очень просто: профессор Блэк приболела, ничего серьёзного, несколько дней покоя, предписанных мадам Помфри. Гермиона была готова поверить в простуду, если бы не тяжёлое, глухое, как снежная пелена, молчание. Она пыталась написать Беллатрикс в зачарованном дневнике, который обычно служил им незаметным способом связи, но не получила ни одного ответа. Проверяла, не изменилось ли что-то в расписании у других курсов, искала любую зацепку, которая бы объяснила это молчание, но всё было напрасно. Она дважды стучала в дверь покоев Беллатрикс — первый раз утром, а второй уже ночью, когда коридоры опустели, а старосты давно разошлись по факультетским башням. Никто не открыл. Не прозвучало ни звука. Живоглот, унюхав на подступах к двери знакомый запах духов, по привычке потёрся о стену, но, не добившись результата, отошёл к Гермионе и, кажется, впервые выразил своё недовольство. Дальше всё стало только хуже. Её тянуло к этим холодным, глубоким коридорам, где обычно накануне вечера Беллатрикс выскальзывала из-за поворота и, бросив короткий взгляд через плечо, как бы невзначай задерживала Гермиону, чтобы подшутить или, напротив, втянуть в игру, которую понимали только они вдвоём. Теперь этого не было. Замок оставался прежним: всё такой же промозглый, с заледенелыми стенами, сквозняками, которые невозможно было заглушить даже тремя слоями одежды, но в этой рутине появилось ощущение, что она идёт по чужой, внезапно опустевшей территории. Рон, как водится, ничего не замечал, если не считать его попыток быть рядом чаще обычного. Он теперь всё время болтался около Гермионы, якобы ради «важных обсуждений» по Трансфигурации или дежурствам старост. Иногда Гарри к ним присоединялся, но чаще занимал себя своими делами: то гонялся за Слизнортом по коридорам, то задерживался после квиддичных тренировок, вечно в своём старом вязаном свитере, который миссис Уизли когда-то связала по ошибке на два размера больше. Сама Джинни в последнее время казалась уставшей, даже её обычная вспышка ярости после поражения на тренировках теперь быстро гасла. Они с Гермионой несколько раз сидели вместе за ужином, и, хотя разговор всё ещё был немного осторожным, уже не ощущался той пустоты, что раньше. Однажды вечером Джинни, укутывая в шарф медные волосы, негромко спросила: — У тебя всё хорошо, Гермиона? Ты стала какой-то… не знаю, рассеянной. Гермиона не сразу ответила, надеясь, что в шуме Большого зала её неразбериха будет незаметна. Она поправила шарф, огляделась, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, и тихо сказала: — Просто устала. Времени совсем нет. Домашка, обходы, всё это… Джинни прищурилась, будто собираясь возразить, но промолчала. Только чуть позже, уже у выхода, задержалась и добавила: — Если хочешь, можем поговорить о том, что тебя волнует. Я не уверена, что смогу помочь, но слушать умею. Эта фраза застряла у Гермионы где-то между грудью и горлом. Она долго потом мысленно возвращалась к ней, перебирая детали, но так и не смогла решиться на разговор. Ведь как объяснить даже себе, что на самом деле происходило? Что утренние прогулки до библиотеки теперь напоминали пытку, потому что за каждым поворотом она ожидала, что неожиданно сейчас появится Беллатрикс, вдруг случайный жест или запах напомнят о том, чего больше нет. Первые дни она надеялась, что всё наладится. Возможно, Беллатрикс действительно заболела и просто не хочет показываться никому на глаза, возможно, что-то случилось вне школы, из-за чего пришлось закрыться. Но чем дольше тянулось молчание, тем сильнее расползалось внутри тревожное беспокойство. Она пыталась вспомнить: не обидела ли чем-то, не сказала ли чего-то неосторожного? Проигрывала в голове их последние встречи, как будто где-то пропустила невидимый знак, который мог бы объяснить, почему Беллатрикс теперь пряталась от неё, будто от проклятия. Слова в дневнике оставались без ответа — аккуратные строки исчезали в зачарованных страницах, но не возвращались ответом от Беллатрикс, даже не было короткого замечания. Однажды ночью Гермиона чуть не решилась взломать защиту на двери её покоев, но в последний момент отступила. Не могла себе позволить вторгаться без разрешения, даже если очень хотелось просто увидеть её, поговорить, прикоснуться к ладони, убедиться, что всё не так страшно, как кажется. Живоглот будто всё понимал: он чаще лежал на её коленях, когда Гермиона пыталась читать или писать домашнее задание в гостиной. Иногда он подходил к двери, у которой Гермиона тщетно останавливалась вечером, и задерживался там, вытянув хвост вдоль стены, будто надеялся дождаться, что в следующий момент дверь распахнётся. В такие минуты Гермиона чувствовала себя особенно одиноко — весь мир, казалось, сузился до одной мысли: что же случилось? Почему Беллатрикс исчезла из её жизни именно сейчас, когда она больше всего в ней нуждалась? Остальные дни проходили в какой-то странной, вязкой суете. На уроках Защиты профессор МакГонагалл строго объясняла, что профессор Блэк скоро вернётся, но никаких подробностей не сообщала. Гермиона следила за каждым её словом, выискивая хоть намёк на правду, но не находила ничего, кроме сухой учительской заботы. Всё было так, будто Беллатрикс просто вычеркнули из школьной жизни, будто кто-то аккуратно вырезал страницу из книги и не оставил даже клочка на память. Гарри и Рон, конечно, ничего не подозревали. Когда вечером они собирались в гостиной, обсуждали предстоящий матч по квиддичу или очередное эссе, Гермиона часто ловила себя на том, что перестала слушать, просто смотрела в огонь или гладила Живоглота, мысленно возвращаясь к тому, как всё было ещё неделю назад. Пару раз она пыталась завести разговор с МакГонагалл, осторожно расспрашивая о самочувствии Беллатрикс, но каждый раз получала один и тот же короткий ответ: — Мисс Грейнджер, не волнуйтесь, профессор Блэк взрослый человек, она придёт в норму. Сейчас ей нужен покой. В этот момент Гермиона ощущала бессилие так остро, будто вся сила, накопленная за годы учёбы, оказалась бесполезна перед обычной человеческой неопределённостью. В какой-то из особенно холодных вечеров, когда на стекле уже третий день висели тяжёлые ледяные узоры, Гермиона снова подошла к двери покоев Беллатрикс. В коридоре было пусто, только факелы отбрасывали зыбкие тени на пол и стены. Живоглот, как всегда, сопровождал её, шагал бок о бок и вдруг сел, уставившись на дверь так пристально, что Гермиона непроизвольно улыбнулась — хоть кто-то в этом мире разделял её бессмысленное упрямство. Она медленно провела пальцами по холодной ручке, приложила ухо к двери, как в детстве, но не было ничего, только тяжёлая, вязкая тишина. Гермиона постояла так пару минут, потом отступила на шаг, сжав кулаки в карманах мантии, и прошептала, скорее для себя, чем для кого-либо: — Ну и ладно, если так надо… Живоглот потерся о её щиколотку, потом метнулся вперёд, будто звал её вернуться в башню. Гермиона, ощущая пустоту и раздражение вперемешку, поплелась за ним. На этот раз даже домашнее задание по Рунам не спасло от этого чувства, словно внутри сидела ледяная рука, которая сжимала ребра всё крепче с каждым новым днём. Она стала часто просыпаться среди ночи, хвататься за дневник, перечитывать свои записи, искать в них скрытый смысл. Пару раз ей казалось, что в чернилах проступает нечто похожее на ответ, но страницы были пусты: ровные, гладкие и предательски чистые. Иногда Гермиона начинала злиться: на себя, на Беллатрикс, на весь этот огромный, холодный замок, в котором не было ни единой трещины для настоящих чувств. В воскресенье, когда большинство учеников отдыхали, валялись у камина или играли в шахматы, Гермиона отправилась в библиотеку, надеясь заглушить тревогу книгами. Но даже там не могла сосредоточиться: каждая страница расплывалась перед глазами, казалось, что за спиной кто-то наблюдает, вот-вот появится, коснётся плеча, и всё станет как раньше. Но никто не приходил. На обратном пути она столкнулась с Джинни, которая поднималась по лестнице, держа пару книг. Джинни остановилась, всмотрелась в лицо Гермионы, чуть помедлила и вдруг сказала: — Слушай, может, ты зайдёшь ко мне вечером? Мне просто надо с кем-то поговорить. Иногда кажется, что если мы будем продолжать молчать, то превратимся в эти портреты на стенах. Гермиона кивнула, почувствовав странную благодарность за эту простую человеческую просьбу. Они поднялись в башню вместе, обсуждая что-то нейтральное, вроде новых требований к эссе по Зельям. Джинни рассказывала о новой тренировке, про то, как Рон пытался спрятаться за кучей пергаментов, чтобы не идти на тренировку, и как Гарри чуть не уснул на метле. Когда вечером они сели в углу гостиной, накрывшись старым пледом, Джинни спросила: — Скажи честно, ты в последнее время на себя не похожа. Что происходит? Это что-то серьёзное или просто много домашки? Гермиона чуть покраснела, задумчиво провела рукой по шерсти Живоглота, который тут же устроился между ними. — Я не знаю, — наконец сказала она. — Просто… странное чувство, будто что-то важное происходит за моей спиной, а я не могу это исправить. Джинни молча кивнула, словно понимала больше, чем готова была сказать вслух. Потом улыбнулась уголком губ: — Ну, если захочешь, как я и предлагала раньше, можем поговорить. Только обещай не замыкаться в себе, ладно? Ты ужасно становишься похожа на Гарри, когда тревожишься. — Вот этого мне только не хватало, — попыталась пошутить Гермиона, но улыбка получилась натянутой. Они ещё немного посидели вместе, потом Джинни ушла к себе, а Гермиона осталась в тёмной гостиной, глядя на огонь и гладя Живоглота. Она подумала, что, возможно, лучше всё-таки просто подождать, дать Беллатрикс время и не пытаться взламывать чужие стены. Но внутри что-то продолжало зудеть, будто предупреждало: иногда молчание опаснее любой ссоры. В ту ночь Гермиона заснула поздно, а во сне ей пришла та самая комната с ковром, тяжёлыми шторами и мягким светом свечей. Только она была пуста. Не было ни запаха духов, ни тихого шёпота, ни даже портрета на стене. Просто пустота, в которой эхо её собственных шагов отдавалось слишком громко. Однако, неожиданно для самой себя, она проснулась внезапно с ощущением, будто кто-то позвал её по имени прямо в этом странном сне. Вокруг было темно, за окном едва пробивался свет луны сквозь снежные облака, и только тяжёлое дыхание Живоглота, развалившегося у изножья кровати, напоминало о реальности. Гермиона повернулась на бок, снова попыталась уснуть, но сон больше не шёл. Где-то глубоко внутри тянуло к окну, к коридору, словно за стенами спальни происходило нечто важное, к чему она не имела доступа. Её мысли крутились вокруг Беллатрикс, бессмысленно и мучительно, как круги по воде. Утром всё было по-прежнему: завтрак в Большом зале, Рон задал вопрос про новые правила на матче, Гарри обменивался с ней какими-то новостями о Трансфигурации, а Джинни, закинув ноги на скамью, с аппетитом доедала яблоко. Только Живоглот, всегда казавшийся ленивым, был особенно настойчив. Он то и дело терся о ноги Гермионы, оглядывался на неё и мяукал, протяжно, требовательно, как будто требовал внимания. Она сначала не обращала на это особого внимания, полагая, что кот просто голоден или капризничает. Правда после обеда, когда она в который раз попыталась сосредоточиться на эссе по Рунам и снова поймала себя на мысли, что почти не помнит, что только что написала, Живоглот буквально встал у двери и начал так яростно царапать ковёр, что все на него обернулись. — Живоглот, ну что с тобой? — устало пробормотала она, поднимаясь с кресла. Кот снова мяукнул, теперь уже настойчиво, и, убедившись, что Гермиона смотрит на него, вышел из гостиной. Она потянулась за мантией, решив, что раз уж у неё всё равно не идёт учёба, можно хотя бы пройтись до библиотеки. Но Живоглот свернул в совершенно другую сторону и, не оглядываясь, потрусил по коридорам, выбирая самые незаметные тропы и тёмные лестницы, которых даже Гермиона не всегда замечала. — Живоглот, сейчас не время, — раздражённо прошептала она, пытаясь не привлекать внимания. — Куда ты вообще собрался? Кот ни разу не обернулся, только ускорил шаг и буквально втянул Гермиону за собой по длинному каменному коридору, затем через боковой выход, ведущий к внутреннему двору. Снег, который к вечеру вновь пошёл густыми хлопьями, почти скрыл дорожку к Черному озеру, и Гермиона, спохватившись, остановилась. — Глотик, я даже не надела куртку, — устало бросила она, кутаясь плотнее в мантию, поёжившись под свитером. Холод пробирал до костей, но Живоглот обернулся и злобно мяукнул, будто возмущённый её жалобами, и, не дожидаясь согласия, бросился вперёд по снегу. Гермиона, тяжело выдохнув и мысленно пообещав себе прочитать лекцию о вреде ночных прогулок, пошла за ним, шлёпая по сугробам и каждый раз вздрагивая, когда снег забивался в ботинки. Живоглот вывел её к самому дальнему, почти незаметному месту возле Черного озера, где редко кто из учеников появлялся зимой. На этом кусочке берега, в сугробе, словно сдавшись всему миру, сидела Беллатрикс. Её обычно безупречные волосы были растрёпаны, пряди спутались, пальто небрежно наброшено на плечи, а излюбленное платье промокло почти до колен. В одной руке у неё была почти пустая бутылка огневиски, а в другой — тлеющая сигарета. Вид у Беллатрикс был такой, что Гермиона сначала даже не поверила, что это действительно она. Живоглот бросился к ней, громко мяукнул и начал тереться о её ноги. Беллатрикс зло отмахнулась, промямлила: — Отвали, коленогрейка. Гермиона стояла, прижимая руки к груди, чтобы хоть немного согреться. Она не сразу смогла выговорить хоть что-то, глядя на эту странную, непохожую на себя Беллатрикс, которую раньше всегда отличала безупречная, выверенная до мелочей внешность и жесты. Она медленно подошла ближе, остановилась напротив и шумно выдохнула, чувствуя, как холод обжигает щёки и пальцы. — Белла? Что происходит? Беллатрикс подняла взгляд, глаза у неё были мутные, чёрные, словно провалившиеся в тень. Она пьяно улыбнулась, уронив голову на грудь. — О, Грейнджер, могла бы и догадаться, что этот пушистый предатель приведёт тебя сюда. Гермиона нахмурилась, чувствуя злость и жалость одновременно. — Белла, ты пьяна. — Плевать, — хрипло бросила Беллатрикс, сделав ещё один глоток огневиски и закашлявшись. — Совсем плевать. — Так. Нет, — твёрдо произнесла Гермиона, снова кутаясь в мантию и спускаясь чуть ниже по склону. — Вставай. Ты так заболеешь. Беллатрикс закатила глаза и фыркнула, выдыхая дым, который сразу растаял в холодном воздухе. — Ты такая зануда, Грейнджер, честное слово. Гермиона шагнула ближе, схватила Беллатрикс за руку, потянула, но та едва шевельнулась, а потом в ответ дернула Гермиону так резко, что та не удержалась и глухо плюхнулась в сугроб, выругавшись себе под нос. Она поднялась, быстро отряхнула снег с мантии и злобно бросила: — Белла, Мерлина ради! На улице собачий холод, а ты сидишь в снегу. Пьяная! Беллатрикс демонстративно сделала ещё глоток и, не отрывая взгляда от озера, вяло произнесла: — Если бы мне нужны были нотации, я бы пошла к МакГонагалл. Иди в замок. В груди у Гермионы что-то щёлкнуло, злость и тревога смешались воедино. Она стиснула зубы, прошипела зло: — Нет уж. Вставай. — Мне и тут славно, — покачала головой Беллатрикс, снова затянувшись сигаретой. Гермиона стиснула зубы, зло пробормотала себе под нос: — Невозможная… Она пнула Беллатрикс по ноге достаточно сильно, чтобы та отдёрнула ступню и удивлённо уставилась на Гермиону. — Поднимайся! — рявкнула Гермиона, теряя терпение. Беллатрикс не отреагировала, лишь ухмыльнулась и закрыла глаза, будто решила просто переждать весь этот скандал. Гермиона, чувствуя, как ярость окончательно захлёстывает, достала палочку. — Уф, Мерлин видел, что я пыталась быть благоразумной и адекватной, но ты меня вынуждаешь, — прошипела она, взмахнула палочкой и твёрдо произнесла: — Петрификус Тоталус. Тело Беллатрикс моментально окаменело, она завалилась в снег, чуть не уронив бутылку, и осталась лежать, уставившись в небо. Гермиона ругалась себе под нос, дрожала от холода, но уже не могла отступить. Она взмахнула палочкой ещё раз, и тело Беллатрикс аккуратно поднялось в воздух, зависнув параллельно земле. — Живоглот, проведи нас к покоям Беллы так, чтобы мы ни на кого не наткнулись, — бросила она коту. Живоглот, будто понимая каждое слово, мяукнул и пошёл вперёд, не оборачиваясь. Гермиона тяжело вздохнула, кутаясь в мантию и едва не подвывая от холода, и поспешила за ним, ведя в воздухе закоченевшую, несуразную, непривычно беззащитную Беллатрикс. Путь до замка показался бесконечным. Снег хрустел под ногами, мороз обжигал щёки, дыхание вырывалось клубами пара изо рта. Живоглот умело петлял между кустами, затаившись у каждого поворота, оглядывался и, убедившись, что путь свободен, продолжал вести их по самому укромному маршруту, где их точно никто не увидит. Гермиона шла быстро, чтобы не замёрзнуть окончательно, обхватив палочку обеими руками, чтобы не дать рукам окоченеть. Беллатрикс плавно скользила в воздухе, её платье колыхалось на ветру, волосы, совсем растрёпанные, а на щеках от холода проступил легкий румянец. В замке было не намного теплее, но всё равно легче дышалось, и Гермиона поспешила к коридору преподавателей, надеясь, что ни один портрет не начнёт шуметь. Живоглот свернул на нужном повороте, будто знал маршрут наизусть, и повёл их к двери в покои Беллатрикс. Гермиона остановилась, отдышалась, огляделась и, убедившись, что коридор пуст, быстро произнесла заклинание, чтобы дверь распахнулась перед ней. Они вошли внутрь, и только тогда Гермиона позволила себе дрожащий, облегчённый выдох. Она захлопнула за собой тяжёлую дверь, почувствовала, как напряжение постепенно уходит из плеч, и на какое-то мгновение замерла в полутёмных покоях, которые обычно были наполнены чужой уверенностью и ровной тёплой тенью, а теперь казались особенно пустыми и холодными. Гермиона быстро оглядела комнату, не замечая ни изящных линий мебели, ни привычного запаха благовоний, только пронизывающий ледяной воздух, который пробирал до самого нутра. В первую очередь она опустила заколдованную Беллатрикс на диван, аккуратно, стараясь, несмотря на злость, уберечь её от ещё одной ссадины или случайного ушиба. Беллатрикс безвольно осталась лежать, лицо её было застывшим, пальцы одной руки сжаты вокруг горлышка бутылки, а другие — держали истлевшую сигарету, от которой остался один окурок. Гермиона едва не застонала от холода, всё ещё стуча зубами, и бросилась к камину. Огонь почти погас — внутри еле-еле тлели угли, комната была сырая, промороженная, как чердак. Она принялась лихорадочно перебирать дрова, нашла пару сухих поленьев у стены, положила их внутрь, взмахнула палочкой, и пламя сначала не захотело разгораться, но с третьей попытки вспыхнуло, окрасив каминный барельеф тёплым оранжевым светом. Гермиона на автомате проверила, чтобы нигде не остался дым, ещё несколько раз наложила согревающие чары, но пальцы всё равно дрожали, пока она наконец не села на корточки у огня, подставив ладони пламени. Она только успела чуть-чуть расслабиться, как по комнате разнёсся резкий, горький крик: — МЯ-Я-Я-ЯУ! Гермиона вздрогнула, повернулась на звук. Живоглот сидел на своей лежанке, хвост нервно подёргивался, а сам он смотрел наверх, туда, где раньше висел портрет тётушки Беллатрикс. Только теперь от портрета осталась обгоревшая рама, клочья серого пепла и слабый запах копоти. Кот метался туда-сюда, потом подпрыгнул, пытаясь допрыгнуть до рамы, и, когда у него ничего не вышло, стал вставать на задние лапы, тянуться к стене и снова мяукать, всё жалобнее и отчаяннее. Гермиона медленно выпрямилась, приоткрыв рот от неожиданности. Она впервые видела, чтобы в этих покоях происходило нечто столь необратимое и страшное. Даже старые книги на полках казались испуганными. Она оглянулась на Беллатрикс, всё ещё лежавшую на диване под действием заклятия, потом вновь взглянула на портрет. Теперь стало ясно, что всё это — исчезновение, молчание, это дикое, тяжёлое состояние — было связано не с болезнью, а с чем-то куда большим. Ужасная мысль мелькнула: что, если Вальбургу не просто уничтожили, а уничтожили именно здесь, в покоях Беллатрикс? И кто бы это ни был, он явно знал, что портрет мог бы рассказать лишнего. Возможно, это была месть или глупая шалость, попытка узнать ответы на экзамены или даже что-то похуже. Живоглот метался всё сильнее, будто сам не мог поверить в исчезновение вечной злющей тётушки, которая стала его подругой, а его мяуканье разносилось по каменным стенам, словно плач. Гермиона раздражённо шикнула на него: — Живоглот! Пожалуйста! Успокойся! Кот жалобно мяукнул, подошёл под сожжённый портрет и сел, уткнувшись носом в стену, прижав уши и свернув хвост кольцом. Гермиона с досадой провела руками по спутанным волосам, почувствовала, как замёрзшие пальцы больно царапают кожу, и резко развернулась к дивану. Теперь надо было разобраться с главной задачей. Она взяла себя в руки, направила палочку на Беллатрикс и сняла заклятие. Та вздрогнула всем телом, закашлялась и только через несколько секунд сфокусировала мутный взгляд на Гермионе, выронив и бутылку, и окурок. — Ты совсем, что ли? — прохрипела Беллатрикс, садясь и облокачиваясь на подлокотник, в её голосе сквозили и ярость, и усталость, и какая-то обида. — Как ты вообще додумалась кинуть в своего профессора, свою… — она сбилась, судорожно сглотнула и зло фыркнула. — Свою женщину Петрификус! Грейнджер, ты больная на голову! Гермиона сжала руки в кулаки, пытаясь не наорать в ответ. — А ты у нас, значит, в порядке? Сидеть на морозе, пьяной в стельку, с бутылкой огневиски и сигаретой! Может, тебе ещё домашку мою проверить между делом? — Перестань, — Беллатрикс с трудом поднялась, шатаясь, одной рукой уцепившись за спинку дивана. — Всё нормально, не мешай мне. — Нормально? — Гермиона скрестила руки на груди, стояла между диваном и столом, преграждая путь к бутылке, которая валялась на ковре. — Ты видела себя? Ты как вообще оказалась в таком состоянии? Беллатрикс дернулась, будто хотела пройти мимо, но Гермиона не сдвинулась с места. Та зло выдохнула, обошла диван с другой стороны, но Гермиона снова встала у неё на пути. — Грейнджер, дай пройти. Мне нужна моя бутылка. — Нет! — зло бросила Гермиона. — Хватит. Всё, пьянство на сегодня окончено. — Ты теперь у меня опекун? — фыркнула Беллатрикс, голос у неё стал грубее. — Иди, Грейнджер, я не просила тебя меня спасать. — Да, не просила, — Гермиона бросила взгляд на пустую раму портрета, вдохнула запах дыма и золы. — Но мне плевать. Ты не появлялась слишком долго. Не отвечала. МакГонагалл ведёт твою дисциплину. Ты выглядишь так, будто тебя выжали. А теперь ещё и вот это, — она кивнула на сожжённую раму. — Ты вообще собираешься мне объяснить, что происходит? Беллатрикс дернулась было к камину, но тут же села обратно, закрыв лицо ладонями. Некоторое время в комнате стояла тишина, только потрескивал огонь и иногда тонко мяукал Живоглот под портретом. — Всё просто, — наконец процедила Беллатрикс, не отнимая рук от лица. — Какой-то кретин из этих тупоголовых щенков… — она махнула рукой в сторону двери, — решил, что если спалит портрет, то никто ничего не узнает. Наверное, искал мои записи, или что-то ещё. Я пришла, а здесь разруха, всё разбросано. А потом… Гермиона почувствовала, как остыла вся злость, осталась только жалость и беспомощная злость на тех, кто мог так поступить. Она опустилась на корточки рядом с Беллатрикс, осторожно коснулась её руки. — Белла, я не знала… Извини. Беллатрикс слабо рассмеялась, но смех этот был таким хриплым и коротким, что Гермиона почувствовала себя ещё хуже. — Ты вообще хоть раз видела, чтобы я убивалась из-за Вальбурги? — с горечью пробормотала Беллатрикс, наконец опуская руки. — Смешно же. Только я на самом деле… — она прикусила губу, мотнула головой. — Всё, забудь. Гермиона вздохнула, молча взяла её за запястье, просто чтобы показать, что она здесь. Беллатрикс ещё какое-то время сидела, бездумно смотря в пол, а потом резко отстранилась. — Я же сказала, не трогай меня сейчас. — Я не трогаю. Я просто рядом, — спокойно ответила Гермиона. — Ты не обязана быть сильной всегда, понимаешь? Иногда можно позволить себе быть… — Слабой? — Беллатрикс зло ухмыльнулась. — Это не про меня. Не начинай. — Тогда какой? — Гермиона пристально посмотрела ей в глаза, видя в них боль, обиду и что-то совсем личное, что раньше Беллатрикс так старательно скрывала. Беллатрикс не ответила, только потянулась за пачкой сигарет, лежащей на столике, но Гермиона ловко перехватила её руку. — Нет, Белла, ты и так надышалась этим дымом за сегодня. Если хочешь, выпей воды. Или… — она замялась, — …или просто посиди со мной. — А если я не хочу? — спросила Беллатрикс, слабо улыбаясь, но уже не столь ядовито, как минуту назад. — Тогда я просто буду сидеть рядом и смотреть на огонь. Всё равно ты меня не выгонишь. Они замолчали. Живоглот перестал метаться и только жалобно вздыхал, уткнувшись носом в лапы. Огонь наконец разгорелся по-настоящему, комната наполнилась золотым светом и стало чуть теплее. Гермиона сняла с себя мантию, набросила её на плечи Беллатрикс поверх промокшего пальто и села рядом, просто чтобы быть рядом, даже если та будет ругаться, злиться или молчать. Она знала, что сейчас самое важное — не отпускать. Беллатрикс сначала хотела оттолкнуть её, но потом только упрямо отвернулась к камину, сжала в кулаке край мантии и наконец позволила себе расслабиться хоть на пару мгновений. Но Гермиона не позволила себе задерживаться в этом хрупком покое слишком долго. Беллатрикс выглядела так, будто через пару минут вновь закроется, превратится в камень или, хуже, снова потянется к виски. Она встала, поёжилась от сквозняка, который пробирался даже сквозь толстый свитер, и, не особо церемонясь, дёрнула Беллатрикс за рукав. — Вставай, — твёрдо сказала она. — Ты в таком виде ни на одном диване не отогреешься. Пошли, душ тебя спасёт, а не виски. Беллатрикс едва пошевелилась, бросила на Гермиону долгий уставший взгляд, будто оценивая свои силы, но всё равно осталась сидеть, чуть плотнее кутаясь в мятую мантию. — Ты у меня в гостях или заведующая прачечной? — хрипло выдала она, но протест был слабый, скомканный, почти беззубый. Гермиона молча развернулась, отыскала среди разбросанных по креслу и подоконнику вещей пояс халата и кинула его на подлокотник. — Ты сейчас вся промокшая, — сдержанно пояснила она. — Если не хочешь завтра проснуться с температурой и в больничном крыле у мадам Помфри, будь так добра, поднимайся. Беллатрикс скривилась, но села ровнее. Шатаясь, словно в медленном сне, она всё же поднялась с дивана, полы мокрого платья липли к ногам. Когда Гермиона попыталась взять её под руку, Беллатрикс почти машинально отбила ладонь, но идти всё равно пришлось. Гермиона вела её в маленькую, скрытую за бархатной портьерой ванную. Там было прохладно, и Гермиона сразу двинула палочкой, зажигая светлую золотую лампу над зеркалом, открыла кран и пустила поток горячей воды в узкую чёрную ванну-душ, откуда тут же повалил густой пар. Беллатрикс тяжело оперлась на край раковины, едва не уронив пальто с мантией на пол. — Сама справишься? — тихо спросила Гермиона, глядя в отражение: в нём лицо Беллатрикс было усталым, потемневшим и хищно упрямым. — Даже если не справлюсь, ты всё равно меня уже сюда затащила, — буркнула Беллатрикс, но уже без злости. Гермиона шагнула ближе, но та развернулась к ней спиной и со злостью попыталась стянуть с себя промокшее пальто и мантию. — Не нужна мне помощь, Грейнджер, — процедила она. — Только не начинай делать вид, будто ты заботливая. — Я не делаю вид, — спокойно ответила Гермиона. — Мне действительно не всё равно. Беллатрикс резко вздохнула, вцепилась пальцами в ткань корсета, но сил расстегнуть его почти не осталось. Тогда Гермиона осторожно коснулась её руки. — Давай, я помогу. Потом уйду, если хочешь. — Упрямая ты, — сквозь зубы сказала Беллатрикс и наконец сдалась. — Быстрее только. Гермиона ловко расстегнула ряды крючков, помогла снять пальто со своей мантией, потом потянула шнуровку на спине, а Беллатрикс всё это время стояла молча, упрямо не поднимая взгляда и только тяжело дыша, будто боролась с чем-то внутри себя. Когда платье, наконец, соскользнуло вниз и осталось только тонкое бельё, Беллатрикс поспешно скрылась за шторкой, а Гермиона прикрыла глаза, чтобы ненароком не разрушить остатки этого хрупкого доверия. Вода зашумела сильнее, а в комнату повалил ещё более густой пар, и только тогда, уже через завесу воды, Беллатрикс тихо сказала: — Ты тут? — Да. — Что думаешь? — Думаю, что портреты могут уходить из рам, — ответила Гермиона, прижимая к груди скомканную мокрую одежду. — Может она просто решила уйти. Мало ли, устала слушать наши разговоры. Беллатрикс фыркнула, в голосе зазвучала знакомая резкость: — Моя тётушка никуда бы не ушла. Я ей запретила таскаться по чужим рамам и особенно к этим похотливым портретам. На Площадь Гриммо она не может перейти, я отвязала её оттуда, как только получила эти покои. Гермиона наклонилась ближе, стараясь перекричать шум воды: — Но ведь она могла всё-таки как-то уйти, просто, может, ты не заметила? Вода зашумела громче, пар заполнил всё пространство, а потом из-за шторки донёсся злой голос: — Ты хочешь меня проверить на внимательность? Я обошла все картины в Хогвартсе. Её нет, понятно? Нет и не будет. Всё. Гермиона сжала губы. — Ладно, — тихо сказала она. — Всё, я поняла. Успокойся. Прости, что полезла. За спиной плескалась вода, Беллатрикс не ответила, только что-то раздражённо пробормотала себе под нос. Гермиона бросила последний взгляд на ванную, быстро сложила промокшие вещи в корзину для белья, после чего вернулась в комнату. В гостиной уже было заметно теплее, камин разгорелся, огонь стал ярче и уютнее. Живоглот всё так же сидел у стены под сожжённым портретом, время от времени с тревогой косился в сторону ванной. Прошло минут пятнадцать, прежде чем Беллатрикс, вытеревшись и натянув на себя один из старых, заношенных до дыр мужских свитеров и тёплые носки, наконец появилась в дверях. Волосы у неё были влажными, в глазах всё ещё светился тот самый упёртый блеск, но вид у неё был гораздо более живой. Она мимоходом бросила взгляд на Гермиону, которая уже успела устроиться у камина на ковре, подтянув ноги и накинув плед, и угрюмо буркнула: — Не думай, что теперь я тебе благодарна. — Даже и не рассчитываю, — сдержанно отозвалась Гермиона, чуть улыбаясь. Беллатрикс покосилась в сторону дивана, а потом села рядом с Гермионой прямо на ковер, подтянула колени к груди, обняла себя руками, а голову опустила на колени. Некоторое время они сидели молча, только огонь потрескивал, Живоглот мурлыкал, а воздух был густым от тёплого пара и слабого запаха ветивера. Гермиона протянула руку, медленно коснулась плеча Беллатрикс. — Всё нормально. Если хочешь, можешь молчать. Беллатрикс на секунду сжала её пальцы, не поднимая головы. В этой тишине было что-то странно интимное, что-то, что не нуждалось в словах, и Гермиона впервые не пыталась разрушить её разговорами. Она просто сидела рядом, чувствуя, как с каждой минутой становится теплее. В какой-то момент Беллатрикс всё-таки подняла голову, повернулась к Гермионе, нахмурилась, будто собиралась снова наорать, но вместо этого вдруг наклонилась и тихо, быстро поцеловала её в висок. Живоглот дернул ухом, но не пошевелился. Гермиона растерянно улыбнулась, не сразу решившись поднять глаза. — Ты ужасная упрямица, — прошептала Беллатрикс, но в голосе не было злости, только усталость и что-то, похожее на благодарность. — Учусь у лучших, — пробормотала Гермиона, запуская пальцы ей во влажные волосы и осторожно прижимаясь лбом к её щеке. — Если ещё раз попробуешь выкинуть такой спектакль с Петрификусом, я наложу на тебя Империо и заставлю ползать по полу как червяка, — проворчала Беллатрикс, но обняла Гермиону за плечи, притянула к себе крепче, и какое-то время они просто сидели так, не обращая внимания ни на потрескивание огня, ни на раздражённое мяуканье кота под портретом. Время будто остановилось. Наконец Гермиона почувствовала, что Беллатрикс начала клевать носом — у той глаза постепенно закрывались, дыхание становилось всё ровнее, а усталость на лице плавилась в чём-то почти мирном. Не споря, Гермиона тихо поднялась, помогла Беллатрикс перебраться в спальню, заботливо накрыла её одеялом и поправила подушку под головой. Беллатрикс что-то невнятно пробормотала, всё ещё ворча себе под нос, но на этот раз не пыталась спорить. Гермиона задержалась рядом дольше, чем обычно, подоткнула одеяло, пригладила мокрые волосы и только потом осторожно убрала прядь со лба. Она не ушла в башню. Осталась здесь, села у камина и обхватила голову руками, чувствуя, как наконец до костей добирается долгожданное тепло, но в голове всё равно роились мысли. Она надеялась, что после такой «встряски» не разболеется, потому что зимой у неё всегда был слабый иммунитет, а простуда в Хогвартсе — самое скучное и противное, что могло случиться. Впрочем, даже это казалось сейчас не столь страшным, как тот страх, что поселился в груди за последние недели. Она наконец позволила себе расслабиться, закрыла глаза, ощущая усталость и покалывание от холода в кончиках пальцев. Комната постепенно наполнялась мягким светом, и даже обгоревшая рама портрета больше не казалась такой страшной, а впереди был ещё один длинный зимний день в стенах Хогвартса.

***

Последняя неделя февраля в Хогвартсе казалась особенно холодной и неприветливой, будто зима решила не отпускать замок из своих цепких рук. Мороз покрыл окна узорами из тонкого инея, который не оттаивал даже под лучами бледного солнца. Гермиона куталась в свитера и шарфы, которых в её гардеробе внезапно оказалось слишком много, но даже это не спасало от ощущения промозглого холода, поселившегося где-то глубоко в груди. Беллатрикс наконец-то вернулась к преподаванию, однако её возвращение не принесло Гермионе того облегчения, на которое она надеялась. Напротив, Беллатрикс стала ещё мрачнее и жёстче, чем когда-либо. На уроках Защиты от Тёмных Искусств она почти срывалась на учеников, заваливая их непосильными заданиями, придираясь к каждой ошибке и явно наслаждаясь их растерянностью и страхом. Казалось, она пыталась таким образом наказать весь Хогвартс за случай с портретом Вальбурги, виновного в котором она до сих пор не знала и даже не догадывалась, кто мог совершить подобное. Особенно больно Гермионе было то, как Беллатрикс начала вести себя с ней. Из их отношений словно исчезло что-то важное, что до этого соединяло их в единую цепь. Вместо нежности и взаимного понимания Гермиона натыкалась на сухость и холодную отчуждённость. Иногда Беллатрикс отвечала на её вопросы настолько коротко и резко, что Гермиона сама начинала сомневаться, а не приснились ли ей те ночи, когда она засыпала на её груди обнажённая, слушая ровное дыхание и мерный стук сердца. Несмотря на это, Гермиона терпеливо сносила подобное поведение, понимая, что Белла сейчас переживает настоящую трагедию. Хотя Беллатрикс никогда не признавалась в любви к тётке, было очевидно, что потеря портрета ударила по ней куда сильнее, чем она готова была показывать. Однако даже терпению Гермионы в своё время наступил неминуемый конец. Она пришла в покои Беллатрикс вечером, рассчитывая хоть как-то восстановить баланс в их отношениях, но вместо спокойного разговора её встретила разозлённая и крайне напряжённая Беллатрикс. Она стояла у камина, сжимая в руках бокал виски, а глаза её сверкали холодной яростью. — Ты чего-то хотела, Грейнджер? — процедила Беллатрикс вместо приветствия, даже не повернувшись к ней лицом. Гермиона остановилась в дверях, настороженно наблюдая за ней. — Хотела узнать, всё ли у тебя в порядке, — спокойно сказала она, стараясь не дать голосу дрогнуть. — Ты сегодня была слишком… резкой на уроке. Беллатрикс зло усмехнулась, наконец обернувшись. Её взгляд был таким тяжёлым и недоверчивым, из-за чего Гермиона инстинктивно отступила на шаг. — А как я, по-твоему, должна вести себя, если среди вас ходит тот, кто без труда проник в мои покои и сжёг портрет моей тёти? — голос Беллы стал резче и громче. — Может быть, мне стоит всем вам конфеты раздавать вместо заданий, а? Гермиона ощутила, как внутри неё поднимается раздражение. — Но не все же виноваты, что кто-то совершил эту глупость! Ты не можешь наказывать всех сразу! — А кого ещё мне наказывать, Гермиона? — холодно спросила Беллатрикс, делая шаг навстречу. — Может, того, кто прекрасно знает защитные чары, кто свободно проходит в мою комнату по ночам, кто знал, что Вальбурга — единственный свидетель наших разговоров? Может, того, кому я доверяла больше всех остальных? Гермиона замерла на месте, медленно осознавая смысл её слов. — Ты… серьёзно думаешь, что это сделала я? — тихо спросила она, чувствуя, как ярость и боль одновременно накатывают на неё, сплетаясь в тугой узел в горле. — Ты считаешь, что я могла поступить так мерзко? Беллатрикс смотрела прямо ей в глаза, не отводя взгляда, хотя в глубине её глаз мелькнуло что-то похожее на сомнение. Но оно тут же исчезло, сменившись холодной уверенностью. — Я не знаю, что думать, Гермиона. Мне сейчас вообще сложно доверять кому-то. Но ты имела возможность и мотив, разве нет? Может, тебе надоело, что я слишком много знаю о тебе? Или ты хотела покопаться у меня в бумагах и знала, что тётушка мне всё расскажет? Гермиона не выдержала и сделала ещё шаг вперёд, сжимая руки в кулаки. — Это нелепо, Белла! Ты хоть понимаешь, как больно слышать такое от тебя? Я никогда не стала бы делать ничего подобного! — Ах, никогда? — Беллатрикс насмешливо прищурилась, голос её дрогнул от сарказма. — Ты всегда была способна на большее, чем казалось другим. Кто знает, на что ещё ты способна, если захочешь? Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то надломилось. Злость, копившаяся последние дни, вдруг вырвалась наружу. — Ты сошла с ума, Белла! — крикнула она, потеряв контроль над собой. — Если ты так обо мне думаешь, то почему вообще позволила мне быть рядом? Почему тогда пускала в свою постель?! Беллатрикс побледнела, её глаза сузились, голос прозвучал глухо и ядовито: — Может, это и была моя ошибка. Пустить тебя слишком близко. Слишком довериться тебе. — Ну конечно! — горько воскликнула Гермиона, чувствуя, как от ярости щиплет глаза. — Теперь я виновата в том, что ты не умеешь доверять людям! Ты предпочитаешь верить худшему, чем признать, что я на твоей стороне! — Не повышай на меня голос, Грейнджер! — яростно перебила её Беллатрикс. — Ты забываешься! — Это ты забылась! — почти крикнула в ответ Гермиона. — Ты готова обвинять всех вокруг, лишь бы не признать, что сама во всём виновата! — Вон отсюда! — Беллатрикс указала пальцем на дверь, и её голос был полон презрения. — Убирайся, пока я не сказала лишнего! — Ты уже сказала, — тихо произнесла Гермиона, едва сдерживая слёзы злости. — И да, я уйду. Не хочу больше видеть тебя такой. Не хочу видеть тебя вообще. Развернувшись, Гермиона выбежала из покоев, хлопнув дверью так сильно, что задрожали стены. Её шаги эхом разносились по пустому коридору, а глаза горели от обиды и злости. Она понимала, что сейчас Беллатрикс разрушила что-то важное между ними, что, возможно, уже не получится восстановить. И от этого становилось ещё хуже. Гермиона быстро шла прочь, надеясь, что никто не увидит её в таком состоянии, и не могла избавиться от мысли, что теперь холод поселился не только в замке, но и глубоко в её душе. Следующее утро началось тягостно и невыносимо. Гермиона плохо спала всю ночь, ворочаясь и злясь сама на себя, и теперь оттого ощущала такую головную боль, что даже сварливое мяуканье Живоглота, требовавшего завтрак, казалось невыносимым испытанием. Она натянула поверх рубашки серый шерстяной свитер с высоким горлом, плотнее запахнула мантию, бросила в сумку учебники и быстро направилась вниз, надеясь избежать лишних вопросов от Гарри и Рона, но напрасно. — Эй, Гермиона, — окликнул её Рон, догоняя на ступеньках лестницы, ведущей к Большому залу. — Ты чего такая угрюмая? Не выспалась? — Что-то вроде того, — коротко отозвалась она, избегая его взгляда и стараясь не замечать сочувственного выражения на лице Гарри, который шел чуть позади. За завтраком Гермиона почти ничего не ела, механически листая конспекты и стараясь не думать о вчерашней ссоре. Но мысли снова и снова возвращались к холодному голосу Беллатрикс, к её обвинениям и резким словам. Она крепко сжимала ложку, чувствуя, как от ярости начинают неметь пальцы, и мысленно ругала себя за то, что позволила эмоциям взять верх над здравым смыслом. Что за глупость — влюбиться в ту, кто может ранить тебя так глубоко одним взглядом или словом? — Гермиона, мы сейчас опоздаем на Зельеварение, — тихо сказал Гарри, наклоняясь к ней. Гермиона встряхнулась, поспешно бросила в рот кусочек печенья и, подхватив сумку, направилась за друзьями в подземелья, где их уже ждал очередной утомительный урок профессора Слизнорта. Тот встретил шестой курс широко улыбаясь, потирая пухлые ладони и поглядывая на учеников с явным предвкушением. — Доброе утро, господа и дамы! Сегодня вас ждет чрезвычайно интересное и полезное задание. Я приготовил для вас особое испытание, — он театрально поднял палец вверх, — вам предстоит создать противоядие от одного из весьма коварных зелий. Но помните: никакой помощи учебник вам не окажет. Нужно проявить смекалку и, разумеется, немалые навыки, — его взгляд остановился на Гермионе. — Что же, приступайте! Гермиона подавила раздражённый вздох и раскрыла учебник, даже не надеясь найти подсказку, но упорно избегая смотреть в сторону Гарри, который тут же начал лихорадочно листать книгу Принца-полукровки, словно надеясь, что его таинственный помощник не оставит и сегодня. Впрочем, поиски Гарри, судя по всему, не приносили особых результатов. Сама же Гермиона, которой сегодня даже привычно любимое Зельеварение давалось тяжело, угрюмо перебирала флаконы с ингредиентами, пытаясь хоть немного сосредоточиться. Рон, заметив её мрачное настроение, осторожно приблизился. — Слушай, может, тебе помочь? У меня тут, конечно, всё не лучше, но… — Нет, Рон, спасибо, я справлюсь, — резко ответила Гермиона, раздражённая не столько на него, сколько на себя и на всё происходящее. Он смущённо пожал плечами и снова вернулся к своему котлу, поглядывая на Гарри. Под конец урока Гермиона уже почти справилась со своим противоядием, когда вдруг услышала взволнованный голос Гарри: — Профессор! Я, кажется, нашел! Слизнорт повернулся, и его круглое лицо засветилось восторгом. — Прекрасно, Поттер, и что же это? Гарри с победоносным видом предъявил ему небольшой, тускло блестящий камень. — Безоар, профессор. Камень из желудка козы, он действует как универсальное противоядие. Слизнорт радостно закивал, хлопая в ладоши. — Замечательно, Поттер! Пятнадцать очков Гриффиндору за отличную сообразительность! Блестяще! Гермиона с досадой отвернулась, чувствуя, как снова поднимается раздражение, которое в последние дни преследовало её почти постоянно. Она уже была готова покинуть класс, когда Слизнорт отпустил всех и, собрав свои вещи, последовала за ребятами, даже не заметив, как Гарри задержался у стола профессора. Оказавшись в коридоре, Гермиона услышала, как Гарри догоняет их быстрыми шагами. — Узнал что-то? — спросил Рон, с интересом поглядывая на друга. — Ну, я спросил, — уклончиво ответил Гарри, бросая быстрый взгляд на Гермиону. — Но не вышло. Слизнорт сразу понял, в чём дело, и отказался говорить. — Мерлин! Я так и знала, — недовольно проговорила Гермиона, останавливаясь и разворачиваясь к нему лицом. — Что будешь делать дальше? Гарри неуютно поморщился, но ответить не успел, потому что к ним подошла Джинни, явно только что освободившаяся от какого-то урока и выглядевшая слегка замерзшей. Её медные волосы выбивались из-под алого гриффиндорского шарфа, а щёки раскраснелись от холодного воздуха в коридорах. — Что тут за совещание у вас? — спросила она с лёгкой улыбкой, смотря поочередно на Гарри, Рона и Гермиону. — Опять тайны? — Никаких тайн, Джинни, — быстро сказал Гарри, едва заметно покраснев. — Просто Гермиона сегодня не в духе. — Спасибо за информацию, Гарри, — язвительно бросила Гермиона, сжимая сумку так крепко, что пальцы онемели. Джинни внимательно взглянула на неё, заметив напряжение в голосе подруги, и осторожно подошла ближе. — Гермиона, у тебя всё нормально? — спросила она тихо, так, чтобы не привлекать внимания мальчишек. Гермиона едва заметно вздрогнула и, стараясь говорить спокойно, выдавила из себя слабую улыбку. — Всё в порядке, Джин. Просто… выдалась сложная неделя. Джинни не стала настаивать, но её взгляд оставался серьёзным и внимательным. Она легко дотронулась до руки Гермионы, пытаясь передать поддержку и понимание, и та, вопреки своему упрямству, ощутила благодарность за такую простую и искреннюю заботу. — Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти, — мягко сказала Джинни и, обернувшись к Гарри и Рону, махнула им рукой. — Ну ладно, мальчики, идёмте уже. А то опоздаем на следующий урок. Гермиона, вздохнув, направилась вслед за ними, чувствуя, как внутри неё по-прежнему глухо ноет то, что она уже отчаянно пыталась забыть и что, казалось, невозможно было исправить. Весь день прошёл в мрачном и раздражённом молчании, и лишь вечером, вернувшись в спальню, Гермиона поняла, что так и не смогла до конца избавиться от холода, поселившегося в ней после слов Беллатрикс. Теперь ей оставалось только одно — ждать и надеяться, что это ощущение однажды всё-таки исчезнет, хотя бы на время. Гермиона долго лежала на спине, уставившись в потолок, а когда сон, наконец, сжал веки, пришёл тревожный, отрывочный покой. Она проснулась глубоко ночью, глухо выругалась, закуталась в шерстяной плед и решительно уселась за стол: зубы сжимались, внутри всё кипело. Мысли возвращались к Беллатрикс раз за разом. И не только к тому, как больно было услышать обвинения, но и к тому, как остро хотелось встретиться и вытрясти из неё хоть каплю честности, заставить взглянуть в глаза тому, что натворила. Гермиона никогда не считала себя слабой: где-то под кожей всегда жила упрямая, опасная сила, и сейчас она почти физически чувствовала, как кровь бьётся в висках, гоня её вперёд. Её не покидало ощущение, будто она обязана докопаться до истины, если не ради Беллатрикс, то хотя бы ради себя самой. Следующие бесконечные последние февральские дни превратились в череду механических ритуалов. Гермиона выписывала домашние задания, сдавала эссе, ходила на патрули, игнорировала попытки Гарри и Рона разговорить её, всё глубже уходя в собственные мысли. Отношения с Джинни постепенно становились ровнее, как будто после зимней бури между ними осталась чистая, остывшая тропа: они болтали в коридоре, обсуждали очередную глупость Лаванды, но всё это было где-то вдалеке от настоящего жара, который разгорался у Гермионы внутри. Она злилась и на Беллу, и на себя, и на неизвестного, кто решился сжечь портрет Вальбурги, что теперь казалось не просто пакостью, а чем-то, что вырвало из неё кусок доверия, покоя и того хрупкого счастья, к которому она наконец позволила себе прикоснуться. Гермиона поставила себе цель — узнать всё, что только возможно. Она стала опрашивать портреты, начиная с башни Гриффиндора, затем спускалась ниже, в коридоры с портретами чудаков, виконтесс и рыцарей, расспрашивала их о странных визитёрах, особенно женщинах, появлявшихся в последние недели. Некоторые отвечали охотно, другие бурчали, но ничего существенного она не узнала: никто не видел ничего подозрительного возле покоев Беллатрикс, никто не говорил о странных гостях, только старая мадемуазель из зала напротив как-то заметила пробегающего кота, но Гермиона даже не стала расспрашивать дальше. Живоглот и сам умел удивлять маршрутами. Все нити рвались. Злилась она всё больше: на портреты, на того, кто так легко сжёг семейную реликвию, на Беллатрикс, которая даже не попыталась поверить. В ту ночь, когда вот-вот должно было наступить первое марта и День Рождения Рона, очередной обход старост совпал с особенно гадким настроением, Гермиона не могла найти себе места. Её шаги отдавались по пустому коридору третьего этажа, плед на плечах мешался, а Живоглот скакал где-то за углом. Мысли всё время возвращались к Беллатрикс: к её голосу, к холодному, отстранённому взгляду, к тому, что из-за одной дурацкой глупости всё, что было выстроено между ними, рушилось. Гермиона уже собиралась свернуть к западной лестнице, когда вдруг услышала в одном из классов глухое, торопливое перешёптывание, которое сразу насторожило. Время давно не для разговоров. — Ты понимаешь, что из-за тебя Блэк нас всех закопает! Надо сказать Дамблдору, что это был ты! — голос был испуганным, сбивчивым и явно принадлежал Блейзу Забини. — Ты совсем идиот, Забини? — тут же донёсся сдавленный шёпот, полный злобы и паники. — Ты хочешь, чтобы я признался собственной тёте или, что хуже, директору, что искал в её покоях то, что может помочь мне с этим чертовым… Неважно! А потом решил сжечь портрет, потому что эта старая маразматичка начала надо мной издеваться, и я не выдержал? Как ты себе это представляешь? В груди у Гермионы всё похолодело. Она мгновенно узнала этот голос. Драко Малфой. Племянник Беллатрикс. Тот самый, кого Белла любила, хоть и скрывала, тот, кто с самого начала учебного года демонстрировал злобу и презрение, но никак не казался способным на подобное. Внутри разом вспыхнула злость, смешанная с ошеломлением: выходит, это был он. Он сжёг портрет, он неосознанно испортил её отношения с Беллатрикс, и всё это время она, как дура, винила кого угодно, только не его. Под подозрение даже попадал Финниган с его страстью к взрывам. Не раздумывая, Гермиона плечом толкнула дверь, которая с грохотом распахнулась, врезавшись в стену. В тусклом свете свечей на неё в ужасе уставились Малфой и Забини. Драко моментально оскалился, выпрямился, в его руке уже была палочка. — Чего тебе надо, грязнокровка? — зло процедил он. — Не видишь, я провожу воспитательные беседы! У Гермионы перед глазами будто образовалась красная пелена. Она встала в дверях, руки тряслись, сердце колотилось, но голос звучал холодно, едва слышно: — Так это ты… Ты сжёг портрет, Малфой? Драко мгновенно вытащил палочку вперёд, губы его скривились в злобной улыбке. — Не твоё дело, грязная тварь! Не тебе лезть в дела чистокровных! Блейз тут же выхватил свою палочку и нервно бросил, кинув взгляд на Драко: — Драко, надо стереть ей память, а то она расскажет всё профессору Блэк! — Я и без тебя знаю, — раздражённо бросил Драко, не отводя взгляда от Гермионы. — Заткнись! Гермиона крепче сжала свою палочку, чувствуя, как внутри вскипает ярость. Она смотрела прямо в глаза Малфою, голос её был ледяным: — Вот от кого не ожидала такого, так это от тебя, Драко. Так низко опуститься. — Ты ничего не понимаешь, — зло процедил Малфой. — Обливиэйт! Но заклинание Гермиона отразила одним ловким движением — тело само знало, что делать, память о тренировках с Беллатрикс отзывалась в каждой мышце. Волна света ударила в стену позади неё, сшибая несколько перьев с учительского стола. Она сделала шаг вперёд, глаза горели. — Значит, ты выбрал ударить в спину? — голос у неё сорвался, но Гермиона уже не думала о последствиях. В тот же миг оба парня бросились на неё, и заклинания засвистели в воздухе: не детские, не учебные, а по-настоящему опасные, полные злобы и страха. Гермиона ловко отскочила в сторону, отпрыгнула за стол, выпустила в Забини красную вспышку — Ступефай — и тут же прикрылась щитом от заклинания Малфоя. Драко шёл на неё в лоб, явно не заботясь ни о последствиях, ни о свидетелях. Заклинания сыпались одно за другим: Экспеллиармус, Диффиндо, что-то едкое и тёмное, от чего в воздухе появлялся едва заметный дымок. Гермиона прыгнула через стол, увернулась от зелёной молнии, врезала в Драко «Инкарцеро», но тот отпрыгнул, срезав верёвки щитом, и бросился в атаку. Блейз попытался обойти её сзади, но Гермиона быстро развернулась, ушла от удара, подсекла его, сбив с ног, и в этот момент пропустила скользящий луч от Малфоя. Он ударил по руке, из-за чего палочка едва не выпала. Внутри всё кипело, злость гнала её вперёд, боль будто растворялась в крови. Она перехватила палочку левой, выдала залповое заклинание прямо в грудь Забини, из-за чего тот отлетел к стене, тяжело ударившись, и больше не поднялся. С Малфоем они остались один на один, оба тяжело дышали, кровь стекала по щеке Гермионы, в боку ныло, но она не отступала. Драко был весь в царапинах, рука дрожала, но взгляд его был мертвенно холоден. — Ты не пройдёшь, Грейнджер, — выдохнул он. — Уже прошла, — бросила Гермиона. Они бросились друг на друга почти одновременно, палочки столкнулись искрами, воздух зашипел, словно сама комната сопротивлялась битве. Малфой попытался схватить её за плечо, но Гермиона ушла из-под руки, врезалась кулаком ему в бок, бросила в лоб «Конфундус», от которого он еле увернулся, выдав ей в ответ подлое, режущее заклинание. Гермиона почувствовала, как что-то горячее стекает по ребрам, но не остановилась. Она двигалась быстро, ловко, почти хищно, в каждом движении ощущалась незнакомая раньше злость, будто адреналин и ярость несли с собой неведомую силу, позволявшую сражаться наравне, а порой и лучше. В какой-то момент Малфой опустил палочку, бросился на неё с кулаками, и они покатились по полу, мешая заклинания с ударами. Гермиона чувствовала, как в груди стучит что-то дикое, не подвластное рассудку, но отступать не собиралась: она кусала, царапалась, толкала его локтем, игнорируя боль. Драко хрипел, пытался сбить её с ног, но не мог справиться с её напором. Казалось, сейчас кто-то из них просто не встанет. Именно в тот момент, когда оба уже еле держались на ногах — лицо Гермионы было в крови, дыхание сбивалось, бок саднил, а у Драко по щеке текла кровь, рука бессильно свисала, — дверь распахнулась. На пороге появилась профессор МакГонагалл, её лицо выражало не просто гнев, а ужас и паническое недоумение. Она молча взмахнула палочкой, разом обездвижив их, и в следующее мгновение тела всех троих — Гермионы, Драко и бессознательного Блейза — подхватило заклинание левитации. — В больничное крыло. Немедленно, — голос МакГонагалл звучал так, будто она могла разнести замок по кирпичику. Гермиона не чувствовала тела, только тупую боль в голове и груди, слёзы бессилия жгли глаза, но она упрямо смотрела на обездвиженного Драко, пока его лицо не исчезло из поля зрения. МакГонагалл молча вела их по коридорам, не удостаивая ни одним словом. Коридоры казались длиннее обычного, шаги отдавались глухим эхом. В голове Гермионы роились мысли: вот теперь Беллатрикс узнает всё, и пусть посмотрит в глаза правде. Пусть попробует снова обвинить её. Теперь уже не получится сбежать от фактов. Она еле дышала, тело ныло, но в душе жила ледяная, упорная злость. Она не была готова простить ни Драко, ни Беллатрикс, ни саму себя за то, что позволила себе быть обвинённой в чём-то подобном. Мадам Помфри встретила их с отчаянием и негодованием. Её руки дрожали, когда она осматривала Гермиону, ворчала, что ученики совсем с ума посходили, что такие травмы даже взрослые авроры не получают за год службы. Гермиона почти не слушала, только иногда слышала голос МакГонагалл, обращённый к мадам Помфри: — Пусть они здесь останутся. Я позову профессора Слизнорта к Забини, а потом займусь… — она замялась, бросив тяжёлый взгляд на Гермиону. — …остальными вопросами. И сообщу директору, что потребуется серьёзное разбирательство. Когда Гермиона наконец осталась одна на больничной койке, сквозь марево боли и усталости до неё дошло, что всё ещё не кончено. Её ждала тяжёлая, унизительная разборка, и даже, если правда выйдет наружу, никто не поверит, как сильно она боролась не только за Беллатрикс, но и за своё собственное право не быть виноватой ни в чём, кроме упрямой любви. Живоглот, каким-то образом проскользнувший следом, устроился у неё в ногах и тихо мурлыкал, будто пытаясь согреть то, что не удавалось ни шерстяным пледам, ни целебным зельям мадам Помфри. Гермиона закрыла глаза, пытаясь хотя бы на минуту забыть всё: удары, кровь, крики, обвинения и просто быть. Но даже в этом полунеосознанном покое перед глазами снова и снова вспыхивали ледяные глаза Беллатрикс, и вместе с этим накатывала новая, вязкая злость. Гермиона знала: она не отступит. И если Беллатрикс не придёт сама, значит, ей придётся самой заставить её посмотреть в лицо правде.

***

Утро выдалось серым и блеклым, свет лениво пробивался сквозь мутное окно больничного крыла. Голова трещала, тело болело при каждом вдохе, а под одеялом всё тянуло к бокам бинтами. Живоглот уже успел нагреть ей ноги своим плотным телом и, когда она только пошевелилась, сразу ткнулся мордой в её ладонь — упрямо, требовательно, будто пытался напомнить, что жизнь всё-таки продолжается, даже если она выглядит как пародия на героизм. Мадам Помфри появилась из-за ширмы в своей привычной манере, не столько ступая, сколько мчась в мягких тапочках, от которых в воздухе пахло мятой и чем-то терпким, аптечным. В руках она держала поднос с зельями, а лицо её выражало смесь укоризны и искреннего огорчения. — Мисс Грейнджер, ну вот от вас я уж точно не ожидала, — с нажимом произнесла она, ставя поднос на прикроватный столик. — Кто бы мог подумать, что вы однажды очутитесь на больничной койке с парой сломанных рёбер, треснувшей скулой и таким набором порезов, что любой дуэлянт позавидовал бы! Гермиона молчала, глядя в потолок, потому что каждое слово отдавалось тупой болью в челюсти. На губе всё ещё сидела корка запёкшейся крови, а нос заложило так, что приходилось дышать ртом. Она уже не надеялась выглядеть прилично хотя бы через пару дней: лицо напоминало уродливую маску, вся в синяках, а левая щека была опухшей и не поддавалась движению. Но жалость — последнее, чего она хотела для себя. — Надеюсь, вы осознаёте, что никакого выхода из больничного крыла без моего разрешения быть не может, — продолжала мадам Помфри, ловко расправляя бинты на её боку. — С таким набором травм и в маггловской больнице бы под капельницу положили, а вы, небось, сейчас думаете только о том, чтобы не опоздать на уроки. Даже не думайте вставать! Вы здесь останетесь, пока я не решу, что вы снова человек, а не битый картофель! Гермиона попыталась подняться, но тут же зашипела от боли, схватившись за ребра. — Я в порядке, — сквозь зубы пробормотала она, чувствуя, как щека отзывается болью на каждое движение. — Мне просто нужно немного зелья и всё. Мадам Помфри строго посмотрела на неё поверх очков. — Зелье вы получите, но вставать всё равно не будете. У вас, между прочим, сломана скуловая кость, два ребра, трещина в носу, и это я молчу про порезы на спине! Если бы вы были моим ребёнком, я бы… — она не договорила, шумно вздохнула и пододвинула к Гермионе стакан с густой синей жидкостью. — Выпейте до дна. Это поможет ранам быстрее затянуться и хоть как-то снимет боль. И, пожалуйста, не упрямьтесь, мисс Грейнджер, я вас знаю. Гермиона, недовольно сморщившись, взяла стакан, глотнула зелье. Во рту тут же стало мерзко-сладко, язык онемел, в голове слегка прояснилось. Она упрямо отвернулась к окну. — Мне нужно учиться, — глухо сказала она. — Я и так отстаю, у меня эссе по Трансфигурации, ещё профессор Слизнорт ждет эссе по противоядиям… — Надо было думать об этом, прежде чем устраивать дуэль на территории школы, — безапелляционно оборвала мадам Помфри. — Тем более с двумя слизеринцами. Вы уж извините, мисс Грейнджер, но иногда и на лучших студентов нападает полная дурь. Учёба вас подождёт, а вот если вы не восстановитесь, кто будет эти эссе писать? К вам ещё скоро зайдёт профессор МакГонагалл, возможно и сам директор. Так что готовьтесь, разговор будет серьёзный. Гермиона тихо застонала, прикрыв глаза рукой, но спорить не стала. Голова раскалывалась, в висках стучала злость, а из-за ширмы иногда доносилось сонное раздражённое ворчание. Там, скрытые под слоем бинтов, лежали Блейз и Драко, оба по-своему жалкие и чужие. Она поблагодарила Мерлина, что их не положили с ней рядом: мысль о том, что ей придётся терпеть их общество, казалась пыткой хуже боли. Живоглот скакнул на одеяло, ткнулся носом в плечо и улёгся, мурлыча так громко, что казалось, этот звук вот-вот разбудит всех в палате. Гермиона машинально гладила его, чувствуя, как тепло медленно возвращается к пальцам. Она думала только о том, как бы выбраться отсюда, чтобы не встречаться лишний раз взглядом ни с кем, ни с профессорами, ни, не дай Мерлин, с Беллатрикс. Но жизнь не собиралась её жалеть. Через полчаса дверь больничного крыла отворилась, и в палату шагнула профессор МакГонагалл, строгая, сжатая, будто сама сталь. На мгновение Гермионе показалось, что её глаза смягчились, но в следующую секунду всё исчезло, и осталась только суровость. — Мисс Грейнджер, — негромко сказала она, останавливаясь у изножья кровати. — Профессор Дамблдор сейчас занят, но к вам обязательно зайдёт позже. Пока я хотела бы услышать ваш рассказ о том, что произошло вчера вечером. Гермиона заставила себя посмотреть ей в глаза, не поднимаясь. — У меня был обход, профессор. Услышала разговор Малфоя и Забини. Они обсуждали… обсуждали пожар в покоях профессора Блэк. Я поняла, что они что-то скрывают. Попыталась их остановить, но они начали нападать. Всё закончилось дуэлью. Я… — она запнулась, не желая вдаваться в подробности, особенно про свою злость. — Я защищалась. Всё. МакГонагалл смотрела на неё долго, пристально, и Гермиона почувствовала себя как под заклятием Легилименции, но выдержала взгляд. — И, по вашим словам, Малфой решил напасть на вас, потому что вы услышали их обсуждение, — наконец произнесла МакГонагалл. — Хм-м… не нравится мне это, — она замолчала, словно решила не договаривать то, что подумала. — В любом случае это недопустимо — устраивать разборки такого рода в стенах школы. Если бы не вовремя сработавшая защита, последствия могли бы быть намного серьёзнее. Гермиона лишь молча кивнула, зная, что оправдываться бесполезно. Внутри пульсировало унижение. Не столько от самой драки, сколько от того, как это выглядело: в глазах МакГонагалл, в глазах всех остальных. — Я ещё поговорю с директором, — добавила МакГонагалл. — Скорее всего, вас ждёт выговор и, возможно, лишение баллов. Но главное сейчас, чтобы вы поправились. Я поговорю с мадам Помфри и постараюсь, чтобы вас не мучили допросами. Вам стоит отдохнуть. — Спасибо, профессор, — выдавила Гермиона, хотя знала, что ни одного часа покоя ей не дадут, пока всё это не разберут на части. МакГонагалл ушла, и снова наступила тишина, нарушаемая только громким урчанием Живоглота. Гермиона уткнулась лицом в подушку, вдыхая аптечные запахи, и почти не слышала, как за ширмой заворочались Забини и Малфой. День тянулся невыносимо долго. Гермиона проснулась после короткой дремоты от громкого голоса мадам Помфри, которая возмущённо отчитывала Драко Малфоя за то, что тот пытался приподняться с койки. — Ни один мальчик в этом замке не причинял мне столько головной боли, как вы, мистер Малфой, — раздражённо бросила мадам Помфри, и её голос отдавался в голове Гермионы тяжелым, почти физическим гулом. За ширмой кто-то громко фыркнул — явно Драко, который не упускал случая поучаствовать в перепалке даже в том положении, в каком его сейчас держали бинты и чары. С другой кровати доносилось глухое бормотание Забини, неразборчивое, с едва слышной руганью — вероятно, на неё, но Гермиона не могла заставить себя хотя бы раздражённо огрызнуться. Всё, что происходило вокруг, казалось каким-то отдалённым, словно сквозь плотную вату. Она чувствовала только собственное тело: невыносимо тяжёлое, разбитое, с каждой мышцей, которая при малейшем движении отзывалась болью, а голова будто наливалась свинцом. Мысли всё равно возвращались к Беллатрикс, к этой ледяной вспышке в глазах, к тому, как легко и даже жадно та ухватилась за подозрение против неё, как будто только и ждала повода укусить. Злило это невероятно, почти до дрожи, до злости на себя, на Беллу, на весь этот замок. Даже на Живоглота, но только когда тот слишком настойчиво втирался в её бок, мешая окончательно раствориться в забытье. Не прошло и десяти минут, как дверь больничного крыла отворилась со скрипом, и на пороге возникли Гарри и Рон. Оба выглядели странно: Гарри в своём мешковатом свитере с измученным лицом и встревоженным взглядом, а Рон ещё более рыжий и долговязый, чем обычно, с торчащими вихрами волос и удивлённо приоткрытым ртом. Гермиона заметила, как оба почти одновременно замерли на месте, уставившись на неё, и в комнате воцарилась тягостная тишина. — Ну ничего себе… — выдохнул Рон, едва придя в себя, и попытался было приблизиться, но остановился, будто боялся, что от его шага она рассыплется прямо на глазах. — Гермиона… Я бы, честно, скорее ожидал увидеть здесь Гарри, чем тебя. Серьёзно. Точно всё в порядке? Мы вчера вечером так и не дождались тебя после патрулирования… Я свой обход закончил быстро, а ты не вернулась. Мы с Гарри подумали, что ты, может, задержалась у мадам Пинс… но утром всё равно было как-то не по себе. Гермиона попыталась улыбнуться, но разбитая губа тут же болезненно натянулась, и она сдержала гримасу, тяжело вздохнув. — Всё нормально, — ответила она, голос чуть дрожал. — Правда. Рон, извини, что так вышло… С Днём Рождения. Я обязательно подарю тебе что-нибудь после того, как мадам Помфри меня выпустит отсюда. Ты уж потерпи, ладно? Рон смутился, почесал затылок, затем посмотрел на Гарри, будто ища у того поддержки. Вид у него был такой, что Гермионе даже на миг стало его жалко: сегодня у него день рождения, а подруга валяется в больничной койке, как после стычки с бладжером. — Не глупи, — буркнул он, пытаясь улыбнуться. — Мне кажется то, что ты жива — это уже отличный подарок для меня. Никогда бы не подумал, что тебя так угораздит. В общем, ты только не делай глупостей, ладно? Мы волновались. Гарри тоже подошёл ближе, сунул руки в карманы, глянул на Гермиону исподлобья. Она увидела, что он пытается подобрать слова, не очень понимая, с чего начать, потом всё-таки решился. — Я, кстати, вчера случайно услышал кое-что, — сказал он негромко. — До всей этой истории с Малфоем и Забини. Видел, как Драко что-то обсуждает с Крэббом. Знаешь, у него последнее время вообще какой-то дикий график. Он частенько исчезает куда-то, не появляется в Большом Зале, даже Крэбб с Гойлом ничего не знают, хотя выглядят так, будто должны стоять на стреме. Драко явно что-то ищет или прячет, но никому не объясняет. Я пытался за ним следить, но, клянусь, иногда он просто исчезает, будто портал какой использует. Не могу понять, что он задумал, но это явно не что-то невинное. Гермиона кивнула, ощущая, как у неё в животе неприятно скрутило. Всё было именно так — она и сама слышала, как Драко с Забини ругались на тему того, что Малфой что-то искал в покоях Беллатрикс, и что именно это привело к сожжённому портрету и всей последующей цепочке событий. Она подумала, что теперь становится понятно, почему тот взялся за такое дело. В его глазах было отчаяние, перемешанное с злостью, как будто его толкали к краю. — Я тоже слышала, как он с Забини обсуждал портрет, — медленно проговорила Гермиона, выбирая слова осторожно. — Похоже, всё началось с того, что Драко пытался найти что-то в покоях профессора Блэк, а портрет ему помешал. В итоге он сжёг его… и теперь все мы расхлёбываем. Не знаю, что он там искал, но ничего хорошего ждать не стоит. Рон сел на край её кровати, аккуратно, чтобы не зацепить Гермиону. Вид у него был встревоженный, он несколько раз открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Наконец, набрался храбрости. — Это, конечно, не совсем то, о чём я мечтал на свой день рождения, — признался он, улыбаясь, — но зато весело. Кстати, не смейся, Гермиона, но я утром съел пару конфет, которые Гарри выложил из своей сумки. Потом вдруг осознал, что готов признаться в любви… — он замялся, краем глаза глянув на неё, покраснел до ушей, — …ну, сам не знаю кому. В общем, оказалось, что это была коробка от Ромильды Вейн, она на Гарри охотилась, а попал под раздачу я. Никому не пожелаю этого состояния. Такое ощущение, будто внутри тебя не сердце, а стая летучих мышей. Слизнорт потом дал противоядие, иначе, наверное, я бы сейчас сидел где-нибудь в аристократических покоях и пел серенады. Это был самый ужасный час в моей жизни, если что. Гермиона покачала головой, стараясь не рассмеяться, потому что каждый смешок отзывался в сломанных ребрах, и даже губа снова натянулась болезненно. Гарри тоже улыбнулся, взглянул на Рона сочувственно. — Я предупреждал, чтобы ты не лез в мою сумку, — сказал он, чуть сбавив голос. — И вообще, кто сейчас ест всё подряд? Это же Хогвартс, тут каждую булочку сто раз надо проверить, прежде чем кусать. — Знаю, — буркнул Рон, пожимая плечами, — но она лежала сверху, я решил, что это мне подарили, просто положили тебе. Гермиона поморщилась, осторожно провела рукой по голове Живоглота, который всю сцену внимательно наблюдал из-под одеяла, не спуская с гостей глаз. — Если хочешь, можешь взять пару моих сливочных ирисок, — предложила она Рону, — только на этот раз сначала покажи мадам Помфри. Если вдруг они окажутся с зельем, может, ты снова влюбишься. Рон фыркнул, попытался сделать вид, что ему смешно, но на самом деле выглядел он задумчивым и, может быть, даже чуть испуганным. Гермиона знала, что за этим стоит куда больше — чувство вины за то, что не уследил за подругой, смешанное с раздражением и смущением от собственных признаний. Она чувствовала взгляд Гарри: настойчивый, внимательный, чуть встревоженный, будто он ждал, что она сама расскажет, что произошло между ней и Беллатрикс, или, по крайней мере, намекнёт на настоящую причину стычки с Малфоем. Но Гермиона умела хранить тайны. Она сдержала этот взгляд, не отводя глаз, а потом, не выдержав, сказала: — Со мной всё в порядке, правда. Просто… иногда кто-то забывает, что я не из стекла. Мне можно и подраться. Да и надоело, если честно, что на меня всегда смотрят как на тряпку для вытирания слёз. Мне хватит. Я сильнее, чем кажусь. Рон опустил глаза, Гарри усмехнулся сдержанно, а Живоглот толкнул Гермиону лбом в локоть, как будто поддерживая каждое её слово. — Ладно, — согласился Рон после короткой паузы, — но, если тебя ещё раз кто-нибудь тронет, я первый встану за тебя стеной. Честное слово. А ты, Гарри, смотри, не бери ни от кого конфет. Гарри пожал плечами, но взгляд его был мягче. Он знал, что Гермиона сейчас больше всего нуждается в обычном, спокойном разговоре, и потому начал рассказывать про очередную тренировку по квиддичу, про то, как Джинни умудрилась забить два мяча подряд в ворота и чуть не сбила с метлы своего брата. Гермиона слушала, стараясь не думать ни о боли, ни о том, что ждёт её дальше, когда из палаты выйдет мадам Помфри и придётся объясняться перед директором. И всё же где-то на краю сознания, как заноза, жгла мысль о Беллатрикс. О том, как она воспримет эти новости, придёт ли вообще, появится ли у двери палаты, чтобы посмотреть на неё хотя бы одним своим холодным, но всё равно родным взглядом. Гермиона не позволяла себе ни жалости, ни слабости, но знала, что, если Белла не появится, она сама пойдёт её искать, пусть даже на одной ноге, пусть даже снова получит по носу. Потому что что-то в ней не давало сдаться. Пока Гарри и Рон вели свой спор о квиддиче, Гермиона откинулась на подушку и впервые за последние сутки почувствовала, как сквозь злобу и боль просачивается странное, незнакомое облегчение. Вокруг были друзья, под боком грелся кот, а за стеной — вся эта странная, пугающая и родная жизнь, которую нельзя было отпустить ни за что. — Знаете, ребята, — вдруг сказала она, не открывая глаз, — я просто хочу домой. Не к родителям, а домой… туда, где все по-настоящему свои. В общем, когда меня отпустят, устроим пирушку. Гарри, ты принесешь сливочного пива, а ты, Рон, никакой еды, если на ней есть хоть капля подозрительного зелья. Рон засмеялся, Гарри одобрительно кивнул, а Живоглот вытянулся вдоль её ноги и зевнул так громко, что мадам Помфри за ширмой возмущённо шикнула. Но Гермионе стало чуть легче. Не потому, что боль ушла, а потому, что рядом были те, за кого стоило сражаться, даже если для этого приходилось терпеть и разбитые губы, и сломанные рёбра, и чужие ледяные взгляды. Почти весь день Гермиона провела в полусне, под воздействием целебных зелий, от которых реальность расплывалась в мутные силуэты и глухие звуки. Ближе к ночи она окончательно провалилась в глубокий, тревожный сон, в котором постоянно пыталась догнать ускользающий силуэт Беллатрикс, теряющийся за углом тёмного коридора. Её пробуждение было резким, болезненным и внезапным: где-то рядом громыхнула кровать, слышался панический голос Гарри и суета мадам Помфри. Гермиона медленно повернула голову и ощутила, как сердце сжимается от ледяного ужаса — прямо на соседней койке метался Рон, с широко раскрытыми глазами, которые вылезали из орбит, а губы его покрывала густая белая пена. Он задыхался, и каждая новая попытка вдохнуть воздух заканчивалась страшным, глухим хрипом. Гарри заметил её встревоженный взгляд, быстро подскочил к ней, едва не опрокинув стул у кровати. На его лице была паника, какая-то пугающая растерянность, которую Гермиона почти никогда не видела прежде. — Гарри, что случилось? Что с Роном? — еле выговорила она, тут же пытаясь сесть, несмотря на боль в рёбрах и голове. Гарри осторожно удержал её за плечо, стараясь не причинить ей боль. — Нет, лежи, не вставай, всё в порядке. Почти, — быстро и сбивчиво сказал он, оглядываясь через плечо на мечущегося Рона и встревоженную мадам Помфри. — Слизнорт пригласил нас вечером выпить немного медовухи по случаю дня рождения Рона. Он сказал, что собирался её подарить Дамблдору, но решил разделить с нами. Рон выпил первым, и тут же стало плохо, вот это вот всё началось… Он стал задыхаться, пена изо рта, глаза чуть не вывалились… Слизнорт просто застыл на месте, он не мог понять, что происходит. Хорошо, что я вспомнил про безоар, который нашёл на уроке! Быстро вытащил его из саквояжа Слизнорта и сунул Рону в рот. Вроде подействовало, ему лучше, но всё равно… — Гарри тяжело вздохнул, растерянно глядя на друга, который, наконец, перестал биться в судорогах и теперь просто беспомощно лежал, тяжело дыша. Гермиона почувствовала, как внутри всё похолодело и напряглось, будто снова ожидала удара. Она резко схватила Гарри за руку. — Гарри, ты же понимаешь, что это не просто случайность, да? Это второе покушение за короткое время. Сначала Кэти Белл с тем проклятым ожерельем, теперь Рон с отравленной медовухой… Они оба живы только по счастливой случайности. Это точно связано между собой, и это значит, что это ещё не конец. Будут новые попытки, пока они не достигнут цели. Гарри мрачно кивнул, и на мгновение в его взгляде промелькнула такая же тревога, какую чувствовала сейчас Гермиона. Он выпрямился, бросил на неё последний тревожный взгляд и поспешил к профессорам, которые уже столпились вокруг койки Рона. Гермиона осторожно перевела взгляд на людей, стоящих там: профессор Слизнорт выглядел абсолютно растерянным и подавленным, он нервно заламывал руки и бормотал извинения, профессор МакГонагалл, суровая и напряжённая, хмуро переговаривалась с Дамблдором, который смотрел на Рона поверх очков с тяжёлым и озабоченным видом. И чуть позади них, в тени, стояла Беллатрикс. Сердце Гермионы внезапно пропустило удар. Беллатрикс выглядела отстранённой и холодной, но её взгляд неожиданно метнулся к Гермионе, будто она впервые заметила её присутствие в палате. Ониксовые глаза резко расширились, и в них за одно мгновение отразилось столько эмоций, что Гермиона едва не вздрогнула: злость, беспокойство, тревога и что-то ещё, глубокое и неясное, словно Белла едва удерживалась, чтобы не подойти и не коснуться её. Гермиона почувствовала, как лицо горит от смущения и злости одновременно, она понимала, что выглядит ужасно — избитая, с опухшим лицом, вся в синяках и бинтах, и ей до боли хотелось отвернуться, но она не могла оторвать взгляда от этих тёмных глаз, которые смотрели на неё так пристально, будто Беллатрикс пыталась что-то понять, что-то важное и болезненное. Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, и в этот момент Гермиона почувствовала, что ей не хватает воздуха, будто она снова начинает задыхаться от воспоминаний и злости на то, как Белла несправедливо обвиняла её, отстранилась и ушла в себя, даже не дав ей шанса объясниться. Гермиона не успела опомниться, как Беллатрикс резко отвернулась и быстро направилась к выходу из больничного крыла, и Гермиона, не задумываясь, вскочила с кровати, не обращая внимания на боль, пронзившую её грудь и голову. — Мисс Грейнджер! Немедленно вернитесь в постель! — вскрикнула мадам Помфри, но Гермиона не слышала её. Ей было не до этого. Она, пошатываясь, с трудом добралась до двери, где только что исчезла Беллатрикс, и остановилась, тяжело дыша и сжимая дверной косяк до боли в пальцах. В коридоре было темно и пусто, но Гермиона не могла поверить, что Белла могла так просто уйти, оставив её здесь, с болью и непониманием. Грудь сжималась от злости, беспомощности и боли, но где-то глубоко внутри она уже знала, что не сдастся, даже если придётся идти за Беллатрикс до конца, чтобы та хотя бы раз в жизни посмотрела ей в глаза и объяснила, почему решила, что Гермиона может её предать. Но сейчас Гермионе оставалось только тяжело вздохнуть и покорно вернуться к кровати, чувствуя, что это только начало чего-то большего и куда более опасного, чем она могла предположить.

***

Гермиона привыкла к боли. За последние дни она поняла, что терпеть — её новая суперспособность. Лицо болело так, будто под кожей шевелились маленькие змеи: старые синяки выцветали до мерзкого жёлто-зелёного, поверх них проступали новые лиловые разводы, словно её кто-то по ночам помечал красками воинственного художника. Губа всё ещё натянуто саднила, а скулу и нос она предпочитала не трогать вовсе. Но самое противное — это не боль, а то, как её взгляд отражался в зеркале: неуверенный, злой, с каким-то отчаянным вызовом самой себе. Ни тени жалости, только усталость и гордое упрямство. Соседняя кровать скрипела, Рон в бреду повторял что-то невнятное, сжимая простыню в кулаке. Иногда он звал Гермиону, как будто боялся, что она уйдёт навсегда, иногда ругался на Джинни за украденный носок. Мадам Помфри появлялась рядом каждые полчаса: приносила зелья, поила Рона через соломинку, осторожно заглядывала Гермионе в глаза и ворчала про «ужасный пример для младших». — Ужасный пример, — пробормотала Гермиона сквозь зубы, едва мадам Помфри скрылась за ширмой, — потому что, конечно, никому в голову не придёт выяснять отношения с Малфоем иначе, чем кулаками. В дальнем углу палаты лежали Малфой и Забини. Иногда до Гермионы доносился их шёпот: Драко шипел на Блейза, Блейз вяло отмахивался, и каждый раз у Гермионы сжималось что-то в груди. В тот вечер, когда вся эта катавасия с Роном закончилась, она хотела, чтобы Беллатрикс сразу пришла, но та лишь пару раз появлялась в палате, скользила взглядом по племяннику, не замечая Гермиону вовсе. Даже не жестом, не взглядом, будто между ними тянулся невидимый ров, который нельзя было перейти, не уронив достоинство. Это злило Гермиону невыносимо. Она буквально сгорала — хотела сорваться с места, подбежать к Беллатрикс, схватить её за руку, за шиворот, за всё, что угодно, только чтобы та посмотрела в глаза и… Что? Извинилась? Или просто признала, что ошибалась? Но Беллатрикс оставалась холодна, будто даже в её взгляде пряталась ледяная сталь. Она терпела это молча. Поджимала губы, когда Беллатрикс в очередной раз проходила мимо, не задерживая взгляда, и только вжималась крепче в подушку, царапая пальцами одеяло. Она верила, надеялась, что всё это из-за необходимости хранить тайну, что настоящая причина — не ненависть, а только проклятая осторожность. Но как же больно было осознавать, что равнодушие способно уничтожить больше, чем любые заклятия. Гарри часто заглядывал в палату: приносил новости, кивал бессознательному Рону, рассказывал про квиддич, про странные ссоры между Дамблдором и Блэк, про Джинни, которая теперь почти не появлялась из-за сумасшедшей подготовки к СОВ. Гермиона слушала всё это краем уха, тревожно косясь на Рона, как будто любой его стон или судорога могли оказаться последними. — Маклагген теперь за Рона, — пожаловался Гарри, присаживаясь на её кровать и опускаясь ниже, чтобы никто не услышал их разговор. — И этот идиот командует так, будто уже сам стал капитаном. Джинни смеётся, говорит, что у нас теперь новый гриффиндорский диктатор. — Пусть смеётся, — мрачно буркнула Гермиона, — всё равно Маклагген не переживёт даже один матч. Гарри улыбнулся, но в его глазах тревога сидела так же крепко, как и всегда, когда дело касалось их троих. Он наклонился к ней ближе, шепнул: — Ты не волнуйся, всё наладится. Когда-нибудь. Может, просто время нужно. Гермиона сдержанно улыбнулась, и только в этот момент почувствовала, что в груди немного отпустило. Однако, следуя всем законам иронии, на следующий день у палаты снова столпились люди: Гарри, как выяснилось, во время игры с Пуффендуем получил трещину в черепе — Кормак так усердно учил Пикса отбивать бладжер, что шарахнул им в Гарри, выбив с метлы и на глазах всей команды отправив капитана прямиком к мадам Помфри. Матч Гриффиндор проиграл с разгромным счётом, Кормак вылетел из состава, а Джинни пришла ругаться с Гарри так яростно, что мадам Помфри чуть не выгнала её из палаты. Теперь трое лучших друзей, те самые, что вечно выбирались из любых передряг, лежали на соседних койках, забинтованные, в синяках и с кислыми рожами. Первой не выдержала Гермиона. Она вдруг представила, как это всё выглядит со стороны, и тихо, сквозь боль в сломанной скуле, начала хихикать. Хихиканье перешло в смешок, а затем в настоящий натужный смех. Гарри сначала недоуменно уставился на неё, потом, когда дошло, что это абсурд — он, Гермиона и Рон в одной палате, все изувеченные, — тоже начал смеяться, морщась и хватаясь за голову. Живоглот, спавший в ногах Гермионы, возмущённо вскочил и уставился на обоих так, будто собирался их сейчас же выгнать. — Вот это… трио… — выдохнул Гарри сквозь слёзы и хохот, уткнувшись лицом в подушку. — Зато не соскучишься. Гермиона закрыла глаза, ощущая, как смех разливается по телу теплом, будто защищая от боли, злости и одиночества. На какой-то миг всё исчезло: страх, унижение, тоска по Беллатрикс. Осталась только дружба, такая простая и настоящая, какой она всегда была между ними. С Роном всё было сложнее. Он чаще всего был без сознания, его лицо периодически искажалось судорогой, а мадам Помфри поила его зельями и хлопала по щекам, пытаясь привести в чувство. Иногда он бормотал что-то невнятное, чаще всего имя Гермионы, и она каждый раз краснела, пряча взгляд. Джинни всё чаще заглядывала к Гермионе отдельно: однажды она принесла ей яблоко, а потом, усевшись на стул, наклонилась ближе и заговорила, как будто они всегда были подругами. В этом было что-то необычайно правильное: не сладкая забота, а ровная уверенность, как у человека, который знает, что и у неё бывают скелеты в шкафу. Улыбка Джинни была теплее мартовского солнца, на щеках играли веснушки, и Гермиона впервые подумала, что ей очень повезло, пусть хоть кто-то в этом замке по-настоящему понимает, что значит терпеть. Пока Гермиона лежала, будто на острове, время в замке шло своим чередом: уроки, ссоры, попытки Гарри понять, что задумал Драко, смех Джинни, глупые любовные записки, которые она получала от младших курсов (Беллатрикс бы разорвала их в клочья, узнай она хоть об единственной открытке, — и это было одновременно и смешно, и пугающе). Никто, ни один человек в замке, не знал, что у Гермионы есть тайна — тайна на грани безумия, боли и счастья, имя которой было Беллатрикс Блэк. Белла появлялась в палате редко и всегда шла к Драко: проверяла его раны, что-то шептала, а затем исчезала, даже не взглянув на Гермиону. Был момент, когда Гермиона, не выдержав, чуть не окликнула её, но сдержалась. Даже гордость была не такой болезненной, как-то унижение из-за ещё одного ледяного взгляда. Зато в эти редкие моменты, когда Белла задерживалась у Драко, Гермиона ловила на себе такие мимолётные хищные взгляды, что внутри всё сжималось. Иногда ей казалось, что, если бы не этот глупый секрет, Беллатрикс уже сидела бы у её кровати, целовала бы в разбитую скулу, в волосы, в губы и ей было бы плевать на все взгляды, на все возможные подозрения. Но пока это было невозможно, и Гермиона терпела, сжимая пальцы в кулаки под одеялом. Вечера были особенно длинными. Живоглот обосновался на её ногах, дремал, а иногда устраивал дикие скачки по палате, загоняя соседей по кроватям. Гарри ворчал на кота, а Гермиона просто гладила его, чувствуя, как тепло наконец доходит до самых кончиков пальцев. Как-то раз, уже ночью, когда все в палате спали, а свет гас, Гермиона услышала сдавленный плач. Она подняла голову — Джинни стояла у дверей, а лицо было закрыто ладонями. Гермиона жестом позвала её к себе, и Джинни тихо прошла, присела на край кровати. — Прости, — прошептала она, вытирая слёзы, — просто… иногда всё кажется слишком тяжёлым. Я скучаю по братьям, по дому. Гарри такой храбрый, а Рон… — она махнула рукой, глядя на бледное лицо брата. — Мне страшно, Гермиона. Я устала быть сильной. Гермиона обняла её одной рукой, бережно, как младшую сестру, и впервые за много дней почувствовала, что слёзы — не всегда слабость. Иногда они — единственное, что остаётся, когда не можешь себе позволить другого. Они ещё долго сидели так, а потом Джинни ушла, пообещав принести на следующее утро яблок и пирожков. Ближе к рассвету мадам Помфри принесла Гермионе новую мазь для синяков, пахнущую мёдом и чем-то остро-лекарственным. Живоглот скрутился клубком, положив голову ей на живот, а Гарри ворочался на соседней кровати, что-то бормоча про снитч и Джинни. Рон метался во сне, но теперь хотя бы не звал Гермиону так отчаянно. В палате было странно тихо. За окном падал снег, хотя был уже март, но холод держался крепко, будто и он не хотел отпускать замок из ледяных лап. Гермиона долго смотрела в потолок, думая о Беллатрикс, о том, как всё могло бы быть, если бы… Когда она наконец уснула, ей снились руки Беллы — сильные, тёплые, пахнущие ветивером и специями, и этот сон оказался куда приятнее, чем всё, что происходило наяву. Но утро снова принесло только боль, усталость и тяжёлое ожидание того, когда же Беллатрикс наконец посмотрит на неё по-настоящему и в этот раз не отвернётся.