Пятая переменная

«Не могу больше. Ощущение, будто я захлёбываюсь, и каждый вдох жжёт горло, как огневиски, который я не выпускаю из рук уже которые сутки. Мне всегда было смешно от мысли, что человек может чувствовать такую боль из-за утраты, но теперь я смеюсь разве что над собственной глупостью.

Вальбурга умерла. Снова. Снова, чёрт её возьми! Это безумие, что я вообще пишу эти слова, будто надеюсь, что бумага объяснит мне, почему это произошло снова. Я снова потеряла её и на этот раз навсегда. Этот проклятый портрет был последним, что у меня оставалось от неё, от единственного человека в нашей семье, которого я могла вынести помимо сестёр. Которого я не вспоминала с желанием сломать что-нибудь или убить кого-то.

Никогда, никогда в жизни я не говорила ей о том, что она значила для меня. Не было объятий, нежных слов, признаний — только едкие комментарии, колкие замечания, жёсткие, язвительные беседы. Но Вальбурга всегда понимала меня лучше, чем мать.

Она не была доброй женщиной, но в ней была какая-то честность, прозрачность ненависти и презрения к миру, которые я уважала. Я искренне её любила, хоть и молча, хоть и за фасадом холодного равнодушия. Она никогда не позволяла слабостей, и я училась у неё этому.

Но сейчас я слаба, как никогда раньше. Её портрет был уничтожен, от него остались лишь оплавленные края и выгоревшие краски, будто кто-то хотел стереть саму её душу, словно её и не было никогда. Кто-то, кто знал, насколько мне это будет больно, и я подозреваю, кто это мог сделать. Кто-то, у кого хватило бы глупости и ярости, чтобы решиться на такое. Я знаю, я чувствую это нутром, что это могла быть она. Гермиона.

Моя львица, моя личная катастрофа и спокойствие одновременно. Умная, отчаянная и бесконечно опасная девчонка, которая в тот вечер, когда я нашла её в больничном крыле, выглядела так, что хотелось вырвать себе сердце, лишь бы не чувствовать этой раздирающей тревоги.

Она лежала там, избитая, с синяками на пол-лица, и её глаза… Мерлин, лучше бы я не видела её глаза в тот момент. В них было столько боли, столько злости и отчаяния, что я забыла, как дышать. Я почти уверена, что именно она уничтожила портрет, но почему тогда её взгляд преследует меня до сих пор?

Почему вместо ненависти я чувствую тревогу, горечь и это невыносимое желание взять её на руки и успокоить? Что со мной происходит? Она должна была быть моим врагом, но я не могу перестать думать о ней. Я должна была сразу же наказать её, потребовать правды, но я даже не смогла встретиться с ней взглядом. Я боюсь, что если загляну ей в глаза, то сломаюсь окончательно.

Каждый вечер я пью до бесчувствия, чтобы забыть и её, и Вальбургу, и проклятый портрет, и свой собственный позор. Я ненавижу эту школу, ненавижу каждого, кто смотрит на меня с любопытством. Хочется перебить каждого, кто осмелится шептать за моей спиной, будто я сломалась. Я не сломалась. Я Блэк. Я выживаю, даже если выживать приходится сквозь бесконечную боль.

А Драко… Ох, мой дорогой племянничек, это глупое дитя, за которое я всё ещё чувствую ответственность. Что между ним и Гермионой произошло — загадка, которую я не могу разгадать. Он лежит там, весь в синяках и царапинах, и когда я спрашиваю, что случилось, смотрит на меня так, будто это я виновата во всех его несчастьях. Только хамит и грубит, огрызается, чтобы я не лезла не в своё дело.

Как будто я, его родня, не имею права знать правду! Иногда мне хочется проломить ему череп, чтобы проверить, есть ли там мозги, которые можно привести в чувство. Почему эти дети не понимают, что их глупость может стоить им жизни? Почему они думают, что могут справиться со всем сами, не посвящая меня, единственного человека, способного их защитить?

Мне больно. Мне так больно, что я даже не знаю, как это выразить словами. Вальбурга ушла, и я одна. Никого, кто мог бы понять, никого, кто смог бы поддержать, ведь даже львице я не верю до конца. Только я и моё отражение в зеркале с опухшими глазами, дрожащими руками и сердцем, разорванным в клочья.

Я не знаю, сколько ещё выдержу. Не знаю, как долго ещё смогу делать вид, будто всё в порядке. Но я справлюсь. Я всегда справляюсь, даже когда внутри уже давно мертва.

И если выяснится, что это сделала Гермиона… я не знаю, смогу ли я заставить себя её наказать. Не знаю, хватит ли у меня сил. Возможно, легче будет наказать саму себя. Возможно, это единственный способ закончить весь этот кошмар».

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Засекречена наложением перекрёстного заклятия молчания и крови: любая попытка копирования или воспроизведения влечёт мгновенную утрату воспоминаний о данном тексте. Доступ — только владелец

Гермиона наконец покинула больничное крыло, хоть и с запозданием на сутки после того, как отсюда с заметным облегчением и высокомерными взглядами исчезли Драко и Блейз. Гермиона была уверена, что мадам Помфри специально придержала её, чтобы в коридоре не повторился ещё один раунд беспощадной дуэли, чтобы не пришлось снова чинить нос и накладывать бинты на рёбра. Когда Гермиона покидала больничное крыло, Помфри вручила ей целую корзину мазей, пластырей и зелий, строго наставляя: — И не вздумайте это забросить, мисс Грейнджер! Если хоть один синяк не сойдёт, будете всю жизнь как радуга ходить. На это Гермиона едва сдержала раздражённый вздох, натягивая мантию поверх помятого свитера и решительно шагая в холодный коридор. Снаружи весна никак не могла одержать победу над зимними ветрами, и даже солнечный свет, проникавший в окна Хогвартса, казался насмешливо-холодным. Гермиона чувствовала, как на неё оборачиваются ученики, будто никогда не видели побитых носов и кровоподтёков, а младшекурсники так и вовсе глазели во все глаза, словно ожидали, что она прямо сейчас начнёт размахивать палочкой и проклинать всё живое. — Ну и пусть смотрят, — тихо буркнула она себе под нос, поправляя сумку с учебниками и решительно направляясь в гостиную Гриффиндора. Живоглот топал рядом, задрав пушистый хвост и хмуро поглядывая на учеников, словно был её личным телохранителем. Когда она вошла в гостиную, первым делом в глаза бросилась Джинни. Та сидела в кресле возле камина, перечитывая толстую книгу по Трансфигурации. Стоило Гермионе появиться, как Джинни тут же подняла глаза и встревоженно спросила: — Ого, тебя всё-таки выпустили! Ты как? Выглядишь, конечно, так себе. — Спасибо, Джинни, — саркастически улыбнулась Гермиона, садясь в соседнее кресло и аккуратно устраивая на коленях Живоглота. — Я в курсе. Джинни покачала головой и, убрав книгу в сторону, наклонилась ближе. — Что слышно про ребят? Как там Гарри и Рон? Гермиона устало пожала плечами, поглаживая кота по шерсти. — Рон всё ещё не проснулся, но Помфри говорит, что ему лучше. А Гарри, как обычно, не сидится на месте, хотя она грозится привязать его к койке, если он не перестанет ходить кругами. Джинни улыбнулась, глядя в огонь, потом осторожно добавила: — Ты… как вообще, после всего? Я же вижу, что ты не просто так себя чувствуешь паршиво. Это из-за того, что произошло с Малфоем? Гермиона нахмурилась, в груди неприятно заныло, но ей не хотелось врать. — Да, и из-за этого тоже, — тихо сказала она, глядя в камин. — Просто не ожидала, что всё так выйдет. И вообще, я сейчас даже не хочу думать об этом. Джинни кивнула, будто понимала гораздо больше, чем Гермиона могла выразить словами. Девушки немного помолчали, глядя на потрескивающий огонь, пока не подошло время собираться на урок. Гермиона поднялась первой, расправила плечи и, будто перед решающей битвой, направилась на Зельеварение, хотя её внутренний голос шептал, что лучше бы сразу остаться в спальне. Профессор Слизнорт встретил её сочувственным взглядом и вежливо указал на место рядом с Невиллом, который встрепенулся, явно не ожидая, что Гермиона вообще появится на уроке. Гермиона лишь бросила на него быстрый взгляд и хмуро уставилась в учебник, стараясь не обращать внимания на перешёптывания однокурсников. — Я думал, тебя ещё долго не выпустят, — тихо проговорил Невилл, нервно помешивая зелье в котле и опасливо поглядывая на Гермиону. — Ты, конечно, прости, но у тебя лицо как будто… — Я в курсе, Невилл, — перебила его Гермиона, не отрывая взгляда от страницы книги. — Давай лучше займёмся зельем. Не хватало ещё, чтобы тут всё взорвалось. Невилл сглотнул и замолчал, полностью сосредоточившись на котле, а Гермиона с остервенением начала крошить корень асфоделя, пытаясь не думать ни о Беллатрикс, ни о том, как мучительно долго тянется это состояние напряжённой неизвестности. Впрочем, её спокойствие оказалось очень кратковременным. Когда урок уже почти закончился, дверь класса резко распахнулась, и на пороге возникла высокая, стройная фигура, от которой у Гермионы в груди похолодело. Беллатрикс. Все в классе замерли, а Слизнорт осторожно кашлянул: — Профессор Блэк, я не ожидал вас здесь увидеть. Что-то случилось? Беллатрикс смерила его ледяным взглядом, потом повернулась к ученикам и, найдя глазами Гермиону, на мгновение замерла, словно взвешивая каждое слово. — Мне нужно срочно переговорить с мисс Грейнджер, профессор Слизнорт. Это важно и не терпит отлагательств. Гермиона ощутила, как внутри снова всё сжалось. Гордость, злость и горечь смешались в одно болезненное чувство. Она медленно поднялась, стараясь не смотреть Беллатрикс в глаза, и спокойно направилась к двери, чувствуя, как сердце предательски колотится. Стоило двери закрыться за ними, как Беллатрикс, не говоря ни слова, схватила Гермиону за локоть и почти силой потащила за собой по коридору. — Что ты делаешь? — возмутилась Гермиона, пытаясь вырваться. — Отпусти, я пойду сама! Беллатрикс остановилась, развернула её к себе и резко прошипела: — Если не хочешь, чтобы весь Хогвартс знал подробности, заткнись и иди молча. Гермиона резко выдохнула, отдернув руку и гордо подняв подбородок: — Если тебе нужно выяснить со мной отношения, может, стоило раньше это сделать, а не устраивать представление прямо на уроке? Беллатрикс смерила её взглядом, полным холодной злости, но одновременно с этим в глубине глаз мелькнула боль. — Я не собираюсь обсуждать это в коридоре, Грейнджер. Идём в мои покои, там поговорим. Гермиона замерла, глядя ей прямо в глаза. — А если я не хочу туда идти? Беллатрикс сделала шаг вперёд, приблизившись почти вплотную, её голос стал низким и резким, заставляя по спине Гермионы пробежать мурашки: — Я не спрашивала о том, чего ты хочешь. Просто иди, иначе весь замок узнает, что ты оказываешься в моих покоях ночами и терроризируешь меня, нарушая все правила. И поверь, я выверну все так, что именно ты окажешься виноватой. Гермиона стиснула зубы, снова ощутив волну гнева и бессилия. Не сказав ни слова, она направилась следом за Беллатрикс, чувствуя, как сердце отбивает бешеный ритм в груди. Она пыталась дышать ровно, хотя сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в висках. Идя по холодным коридорам Хогвартса, она чувствовала спиной, как Беллатрикс сверлит её взглядом, от которого хотелось взорваться тысячей ядовитых слов и бросить их прямо в лицо той, что так несправедливо обвинила её в предательстве. Когда Гермиона вошла в покои, ощущая, как с каждым шагом тяжесть злости и раздражения становится почти физически ощутимой, дверь захлопнулась за ней глухо, как крышка гроба, и девушка замерла на месте, скрестив руки на груди и не желая двигаться дальше. Беллатрикс прошла мимо неё, бросила пальто на кресло и резко развернулась. — Так, — холодно произнесла она, сверля девушку взглядом, в котором смешались злость и глубокая, едва уловимая тревога. — Ты наконец объяснишь, что за цирк ты устроила с моим племянником и Забини? Гермиона медленно подняла глаза, чувствуя, как её лицо наполняется жаром обиды и презрения. — Серьёзно, профессор? — спросила она с едва заметной насмешкой, переходя на подчёркнуто официальное обращение. — Вы действительно думаете, что я сейчас буду что-то объяснять, когда вы даже не попытались выяснить это за те долгие дни, пока я лежала в больничном крыле? Я понимаю, вам было слишком удобно считать меня виноватой в том, что произошло с портретом вашей тёти, но хотя бы навестить меня вы могли бы. Или гордость не позволила? Глаза Беллатрикс сверкнули, она сделала шаг вперёд, мгновенно оказавшись почти вплотную. — Осторожнее с тоном, Грейнджер, — прошипела она, резко хватая её за запястье и заставляя смотреть ей в глаза. — Ты говоришь со мной так, будто забыла, кто я. Гермиона не отвела взгляда, её глаза горели злостью и вызовом. — Нет, я как раз очень хорошо помню, кто вы, профессор. Именно поэтому меня так задевает ваше безразличие и ваша невероятная способность подозревать меня в таком мерзком поступке. И, кстати, если вам так хочется узнать, что случилось с вашим племянником, почему бы вам не спросить его самого? Или Драко уже не хочет делиться с вами секретами? Беллатрикс сжала её руку так, что пальцы побелели. Гермиона сдержала болезненный вздох и не отвернулась, хотя сердце билось как бешеное, а голос слегка дрожал от сдерживаемой ярости. — Я пыталась говорить с Драко, — сквозь зубы процедила Беллатрикс, из-за чего голос звучал тихо и опасно, — но он лишь огрызается и молчит. А Забини и вовсе не произносит ничего внятного. Поэтому сейчас я спрашиваю у тебя. Это ведь из-за чего-то важного, не так ли? Иначе вы не вцепились бы друг в друга, как безумные звери! Гермиона сухо рассмеялась, пытаясь вырвать руку из хватки Беллатрикс. — Важного? Для вас? С каких это пор? Вы всё равно не поверите мне, зачем тратить слова впустую? Беллатрикс отпустила её руку, но отступать не собиралась. Её глаза горели яростью, смешанной с горечью, и Гермиона невольно отметила про себя, что Белла, кажется, впервые не скрывала своих чувств за ледяной маской. — Хватит этих игр, Грейнджер! — резко произнесла Беллатрикс, отступив и раздражённо проводя рукой по волосам. — Просто объясни нормально, что произошло. Я устала от твоих загадок и намёков. Гермиона сжала губы, борясь с соблазном выложить всю правду, просто чтобы увидеть, как исказится лицо Беллатрикс, но гордость и обида были сильнее. — И снова приказы, профессор? — язвительно спросила она, приподнимая бровь. — А я устала от вашего постоянного недоверия и того, что вам проще было поверить, будто я могу сделать что-то подобное. Может, вам стоит присмотреться к тем, кто рядом с вами чаще, чем я? Или ваши семейные связи слишком неприкосновенны для подозрений? Беллатрикс шагнула к ней снова, глаза её потемнели, губы дрогнули от еле сдерживаемой ярости. — Оставь мои семейные связи в покое, Грейнджер, — тихо проговорила она, и каждое слово было как удар молотком. — Я подозреваю всех, и тебя в том числе. Потому что это был мой портрет, моя семья, и единственная сущность, которой я по-настоящему доверяла. И именно поэтому, если я узнаю, что ты причастна к её повторной смерти… Гермиона резко перебила её, голос звучал почти с презрением: — Что тогда, профессор? Отправите меня в Азкабан? Или, может, сразу кинете Круцио? Ведь вы же такая хладнокровная и рациональная, что даже не позволите себе минуты сомнений! А между тем я никогда не сделала бы ничего, что могло бы причинить вам боль. Но вам ведь проще сразу обвинить меня, правда? Наступило тяжёлое, звенящее молчание. Беллатрикс смотрела на неё неотрывно, и Гермиона видела, как в глубине её глаз отражается боль, замешательство, злость и, возможно, отчаяние. Беллатрикс наконец отвернулась, стиснув пальцами рукав платья, и тихо сказала, почти шёпотом: — Если ты так уверена, что невиновна, почему просто не скажешь, кто это сделал? Что мешает тебе быть откровенной? Гермиона на секунду замерла, чувствуя, как в груди закипает гнев, перемешанный с мучительной обидой. — А что мешает вам мне поверить? — тихо, но резко спросила она в ответ. — Если я скажу имя, это что-то изменит? Или вы просто найдёте новую причину не доверять мне? Беллатрикс резко повернулась к ней, но её голос прозвучал уже не гневно, а почти устало: — Ты усложняешь всё, Гермиона. Просто скажи мне. — Нет, — решительно ответила Гермиона, с вызовом поднимая подбородок. — Если хотите правду, идите к Драко. Если, конечно, у вас хватит сил взглянуть правде в лицо. Или же снова обвините меня, потому что это та-а-ак удобно? Беллатрикс смотрела на неё долго, напряжённо, в её взгляде отражалась борьба, которую она явно проигрывала. Затем она отвернулась, шагнула к камину и, глядя на пляшущее пламя, с горечью бросила через плечо: — Ты свободна, Грейнджер. Иди куда хочешь. Гермиона стиснула зубы, не двигаясь с места ещё несколько секунд, затем резко развернулась и вышла из комнаты, чувствуя, как внутри пульсирует острая боль, смешанная с мучительной гордостью. Она знала, что, возможно, только что окончательно всё испортила. Но сейчас злость и боль были сильнее, чем желание простить и объяснить всё до конца. Шаги отдавались глухим эхом по коридорам, и с каждой минутой напряжение внутри росло, будто в грудной клетке поселился невидимый зверь. Она с трудом сдерживала желание закричать или разбить кулак о ближайшую стену — только бы избавиться хоть на миг от того бешеного яда, что разливался по венам с момента, когда Белла впервые усомнилась в ней. Никогда раньше она не чувствовала такой острой, неудержимой злости, и тем более такой обиды. Казалось, что в ней самой что-то сдвинулось, как будто внутрь подмешали что-то чужое, дикое, и это заставляло её быть язвительной, резкой, нетерпимой к себе и к миру. Живоглот, который обычно встречал её у входа в башню, сегодня выскочил навстречу раньше, чем Гермиона поднялась на нужный этаж. Кот пробежал рядом, удивлённо ткнулся носом в её лодыжку, будто пытаясь проверить, не опасна ли его хозяйка для окружающих. Гермиона выдохнула, погладила его по спине, и только тогда позволила себе притормозить, чтобы отдышаться. Путь до гриффиндорской гостиной был тяжёлым, словно проходил не по коридорам школы, а через целую гору, где каждый шаг словно давался с боем. В гостиной, к её удивлению, было тихо: часть ребят была на факультативе по Древним Рунам, часть в библиотеке, поэтому Джинни сидела у камина в компании двух пятикурсниц, которым объясняла что-то написанное на пергаменте, а сама нервно крутила перо в руке. Завидев Гермиону, Джинни тут же кивнула девочкам, и они ушли, оставив кресло рядом свободным. — Всё в порядке? — тихо спросила она, как только Гермиона рухнула в кресло и накрыла руками лицо. — Да, только если не считать, что я готова сжечь половину замка, — пробурчала Гермиона сквозь пальцы. — Или себя. Джинни подалась вперёд, чуть коснулась её плеча, не дожидаясь приглашения. — Что опять случилось? — спросила она с осторожностью, в которой звучало чуть больше заботы, чем Гермиона привыкла слышать даже от родителей. Гермиона не ответила сразу. Живоглот взобрался к ней на колени, замурлыкал, как будто пытался унять её дрожь, и только после этого Гермиона смогла хоть немного собраться. — Блэк вытащила меня с урока и устроила разнос, — медленно выдавила она, ощущая, как зубы сжимаются от злости. — Думает, что я ей что-то должна. Что я виновата, что… — Она осеклась, не решившись сказать больше, понимая, что Джинни не должна знать ни про их отношения, ни про настоящую суть обвинений. — И ты что? Врезала ей в ответ? — у Джинни на лице появилась лукавая полуулыбка, но голос оставался мягким. — Не совсем, — хмыкнула Гермиона, сдержанно усмехнувшись. — Я просто сказала, что, если ей нужна правда, пусть спрашивает у Малфоя. А если ей проще меня обвинять, то пусть обвиняет. Честно, я даже не знаю, чего от неё хочу. Оправдания? Извинений? Или чтобы она наконец оставила меня в покое? Джинни вздохнула, положила подбородок на кулак и долго смотрела в огонь, прежде чем заговорить. — Я думаю, тебе не нужны ни извинения, ни оправдания. Ты просто хочешь, чтобы хоть кто-то был на твоей стороне. По-настоящему, без вопросов и проверок, — тихо произнесла она. — Я в этом году всё время так себя чувствую. Даже мама, когда пишет, спрашивает только про оценки и здоровье. А ведь иногда хочется, чтобы тебя просто обняли и не пытались ничего объяснять. Гермиона почувствовала, как глаза щиплет от усталости и всего, что за последние недели скапливалось внутри. Словно ледяная пробка внутри наконец начала таять, и из-под неё полилась горячая и горькая вода. — Спасибо, — глухо сказала она. — Ты даже не представляешь, как мне сейчас нужны были эти слова. Живоглот уткнулся ей в ладонь, требовательно замурлыкал, и Гермиона машинально потрепала кота за ухо. — Иди сюда, — вдруг сказала она Джинни, слабо улыбаясь. — Можно я тебя обниму? Мне кажется, я иначе разорвусь. Джинни, не колеблясь, пересела к ней поближе, обняла её за плечи, прижав к себе, и Гермиона впервые за много дней позволила себе расслабиться и просто уткнуться носом в чужую тёплую шею. Слёзы не текли, но внутри немного полегчало. — Держись, — прошептала Джинни. — Всё будет. Главное не сдавайся. Какое-то время они сидели так в полной тишине. Гермиона дышала ровнее, утихомиривая свой бешеный пульс, а Джинни гладила её по волосам, как свою сестру. В этот момент Гермиона впервые за последние недели почувствовала, что в Хогвартсе у неё есть семья, даже если та не похожа ни на одну из настоящих. Когда она подняла голову, в гостиной уже собралось больше учеников: вернулись с факультативов трое старшекурсников, у камина устроились Лаванда и Парвати, болтая о каком-то мальчике из Когтеврана, а у окна устроилась Симус Финниган. Гермиона вздохнула и выпрямилась. — Мне надо идти, — сказала она, по-прежнему тихо. — Спасибо ещё раз, Джин. Не знаю, что бы я делала без тебя. Я рада, что между нами всё наладилось. Джинни улыбнулась, мягко стукнула её кулаком по плечу. — Иди, только не лезь больше на рожон, ладно? Дай кому-нибудь другому поиграть в героя. Гермиона рассмеялась устало, но искренне, и вышла из гостиной, держа Живоглота на руках. Она отправилась к библиотеке, чтобы хоть как-то отвлечься от вязкой злости. Пока она шла по коридору, внутренний голос подкидывал ей одну и ту же мысль: почему её так сильно трясёт, почему этот яд внутри не отпускает, почему стоит только Беллатрикс посмотреть на неё и вся собранность, которую она держала годами, уходит в никуда, словно её никогда не было. В библиотеке Гермиона устроилась в самом дальнем углу, между полками с редкими изданиями по артефактологии. Открыв том по древним магическим защитам, она тщетно пыталась сосредоточиться, но страницы упорно сливались в одну длинную и нечитабельную полоску. Всё тело зудело от злости, и даже Живоглот, свернувшийся кольцом у её локтя, не мог унять этот внутренний жар. — Что со мной не так, — тихо прошептала она, уткнувшись лбом в переплёт книги. — С каких пор я не могу совладать с собой? Но ответа не было, только всё тот же шум крови в ушах и невыносимое желание сбежать из собственной кожи. Вечером, когда Гермиона вернулась в башню, чтобы попытаться сделать хоть что-то по домашнему заданию, у неё на столе уже лежало письмо от мадам Помфри: аккуратная записка с напоминанием о мазях и новом зелье, которое следовало принимать на ночь. Прежде чем лечь спать, она долго смотрела на своё отражение в зеркале: в нём отражалась девушка с упрямым подбородком, иссиня-жёлтыми синяками под глазами и свежим пластырем на носу. Казалось, что отражение вот-вот скажет ей что-то резкое, но она только устало усмехнулась самой себе. — Ладно, выживу, — прошептала она, зарываясь в одеяло, — всё равно выбора нет. Живоглот устроился у неё в ногах, громко мурлыкая. За окнами вновь закружилась метель, хотя было уже начало марта, а в груди у Гермионы все ещё бушевал внутренний шторм. Но теперь у этого шторма было имя, и она больше не собиралась давать ему управлять своей жизнью. Она просто хотела дожить до утра, а там уже посмотреть, кто из них победит.

***

Утро понедельника началось вяло, но Гермиона не сразу поняла, почему в ней живёт странное чувство облегчения вперемешку с тревогой. Сон был глубоким и тяжёлым, а пробуждение вязким и медлительным, словно она вынырнула из-под воды. Когда она, наконец, заставила себя встать, первым делом заметила, что синяки на лице уже почти исчезли: лёгкие жёлтые пятна на скулах лишь слегка напоминали о прошедшей драке. Она провела рукой по носу, радуясь, что пластырь, наконец, можно было снять, хотя ощущение стянутости кожи оставалось. Переодевшись и убрав в сумку мази, она решительно шагнула в гостиную. Рон и Гарри уже ждали её, сидя в креслах возле камина. Рон выглядел бледным и измождённым, но зато впервые за много дней на его лице была улыбка, а Гарри, хотя и держался за голову, явно тоже чувствовал себя куда лучше. — Доброе утро, — слабо улыбнулась Гермиона, садясь рядом и внимательно оглядывая их обоих. — Я думала, мадам Помфри вас ещё неделю держать будет. — Ага, так бы и было, — криво усмехнулся Гарри, — но она уже устала от того, что мы постоянно болтаем, и решила выпустить нас на свободу. — Меня-то точно, — подтвердил Рон. — Она сказала, что ей хватило того, что я в бреду постоянно говорил про тебя. Гермиона почувствовала, как её щёки невольно покраснели, но постаралась не показывать этого, лишь усмехнувшись. — Ну и как вы себя чувствуете? — спросила она, переводя тему. — Живее всех живых, — бодро соврал Рон, затем сморщился, коснувшись виска. — Почти. Они вместе спустились в Большой зал. Гермиона шла чуть впереди, ощущая, как спина напрягается от того, что со всех сторон на них троих снова смотрели, словно ждали очередного происшествия. Однако стоило им сесть за стол Гриффиндора, как Джинни тут же наклонилась ближе и заговорила тихим голосом, полным раздражения. — Я вчера поругалась с Дином, — сообщила она, нервно кромсая ножом омлет. — Представляешь, ему показалось смешным, что с тобой случилось, Гарри. Ну, ты получил бладжером и всё такое… Я ему сказала, что в его чувстве юмора есть что-то отвратительное. — А, так значит, вы с ним… того? — осторожно спросил Гарри, скрывая облегчение под нейтральным выражением лица. — Похоже, что да, — фыркнула Джинни, затем нахмурилась. — Но это не самое ужасное. Теперь он ещё и дуется. — Он переживёт, — буркнул Рон, жадно хватая тарелку с омлетом. — Ему полезно иногда пострадать. Гермиона только улыбнулась и покачала головой, когда в этот момент Луна вдруг возникла за спиной Гарри, заставив того едва не подавиться тыквенным соком. — Доброе утро, Гарри, — сказала она с привычной мечтательной улыбкой, протягивая ему аккуратный свиток. — Профессор Дамблдор просил передать тебе это. Он хочет, чтобы ты пришёл на очередное занятие. Гарри принял свиток, слегка настороженно кивая. — Спасибо, Луна. Она кивнула, затем взглянула на Гермиону и улыбнулась с лёгким сожалением. — Ты выглядишь гораздо лучше, Гермиона, — серьёзно заметила Полумна. — Но, если хочешь, я могу принести тебе мазь из ирисокубника, она быстро убирает следы проклятий. — Спасибо, но лучше не стоит, — осторожно ответила Гермиона. — У меня есть свои мази от мадам Помфри. Полумна снова кивнула и бесшумно удалилась к столу Когтеврана, оставляя за собой слегка удивлённые взгляды. Не успели они закончить завтрак, как Лаванда резко приблизилась к столу, красная от злости. Её голос дрожал, а глаза уже были полны слёз. — Рональд Уизли! — прошипела она, привлекая внимание всех окружающих. — Может, ты объяснишь, почему ты постоянно избегаешь меня? И почему я узнаю от других, что ты всё время зовёшь Гермиону? Рон уронил вилку, растерянно уставившись на девушку. — Лаванда, послушай, это просто… я был без сознания, я не контролировал себя. — Ну конечно, — фыркнула она, зло сверля глазами Гермиону. — Ты ведь никогда не виноват. Всё дело в том, что тебе всегда была важнее она, да? — Лаванда, хватит, — тихо, но твёрдо произнесла Гермиона, спокойно глядя ей в глаза. — Давай не будем устраивать сцены. Я не имею никакого отношения к твоим с Роном проблемам. — Ой, да ладно! — крикнула Лаванда, не сдерживаясь. — Всем уже ясно, что ему на меня плевать! И знаешь что, Рональд? Можешь больше не делать вид, что мы с тобой пара. Мне надоело! С этими словами она развернулась и с плачем бросилась прочь, едва не столкнувшись в дверях с профессором МакГонагалл, которая только покачала головой и, тяжело вздохнув, направилась к учительскому столу. — Отлично, — тихо сказал Рон, растерянно потирая лоб. — Теперь у меня нет девушки. Опять. Гарри сочувственно хлопнул друга по плечу, а Джинни попыталась сдержать усмешку. — Поверь, Рон, ты не сильно пострадал, — мягко заметила она. — Ладно, идёмте уже, — сдержанно сказала Гермиона, чувствуя, как внутри у неё снова начинает медленно нарастать знакомое раздражение. — У нас скоро урок, а ещё нужно закончить эссе по аппарированию. Они поднялись и вместе направились из Большого зала, хотя внутри Гермиона никак не могла избавиться от тяжёлого чувства, словно она ступает по тонкому льду, который вот-вот треснет. Гермиона постаралась отбросить мысли и сосредоточиться на уроках, хотя внутри неё всё ещё бурлил гнев. Каждый шаг по холодным коридорам школы давался с огромным усилием. Она будто пробиралась сквозь глубокий снег, с каждым движением теряя силы. Но упрямство, злость и собственная гордость не позволяли ей просто сдаться. Наконец, добравшись до класса, где уже собрались остальные ученики, Гермиона заняла своё место, стиснув зубы, чтобы не сказать чего-то лишнего. Вскоре в класс уверенно вошла Беллатрикс, и по одному её взгляду Гермиона поняла, что этот урок будет хуже предыдущих. Беллатрикс мрачно осмотрела класс, затем резко вытащила палочку и негромко произнесла: — Сегодня мы отработаем невербальные заклинания. И раз уж вы так упорно игнорируете мои наставления, проверим, что у вас есть, кроме бравады и высокомерия. В её голосе была такая холодная ярость, что ученики невольно съёжились. Она быстро распределила их по парам, едва взглянув на список, который ей явно был не нужен, а затем резко остановила взгляд на Гермионе. — Грейнджер, вы сегодня работаете с Малфоем, — холодно произнесла она, и глаза её чуть сузились. — Может быть, хоть сейчас вы научитесь сдерживать себя в руках. Класс замер в напряжённом молчании, но никто не осмелился возразить. Гермиона ощутила, как внутри у неё вспыхнуло негодование, и бросила Беллатрикс долгий, тяжелый взгляд, полный упрямства и вызова. Затем медленно повернулась к Драко, который уже сверлил её холодным взглядом с ненавистью и презрением. — Только попробуй сказать хоть одно лишнее слово, грязнокровка, — прошипел Малфой, подходя ближе, чтобы никто больше не услышал. — Клянусь, я заставлю тебя пожалеть об этом. Гермиона презрительно вскинула подбородок и холодно улыбнулась ему в лицо. — Попробуй, Малфой, и я обещаю, что на этот раз ты не отделаешься парочкой порезов и переломов. Он ощерился, и они разошлись по разные стороны небольшой площадки для дуэлей. Беллатрикс стояла чуть в стороне, внимательно наблюдая за ними и за остальными учениками, словно ей была невыносима сама мысль о том, что кто-то посмеет пренебречь её указаниями. Наконец, профессор коротко хлопнула в ладоши, и дуэли начались. Первые несколько минут Гермиона держалась, пытаясь не выдать свою злость. Она блокировала заклинания Малфоя легко и почти небрежно, что ещё сильнее его бесило. — Боишься ударить в ответ, Грейнджер? — шипел он, почти не раскрывая рта, в ярости бросая невербальное Диффиндо, которое Гермиона едва успела отбить, чувствуя, как вспышка заклятия скользнула мимо. — Я просто не хочу тратить на тебя силы, Малфой, — процедила она в ответ, легко увернувшись от ещё одного его выпада. — Может, признаешься, зачем ты полез в покои Блэк? Что такого ты искал, что не побоялся разрушить её доверие к себе? Лицо Драко резко исказилось, и он бросил на неё взгляд, полный ненависти и страха. — Замолчи, грязнокровка! — резко выкрикнул он, забыв о том, что нужно сражаться невербально. — Ты вообще не представляешь, о чём говоришь! — Нет? — Гермиона кинула в него короткий, мощный Ступефай, и Малфой едва удержался на ногах. — Я слышала твой разговор с Забини. Ты сжёг портрет, потому что испугался, что Вальбурга Блэк расскажет своей племяннице, что ты искал. И, знаешь, я даже удивлена, что ты вообще способен на такую подлость. — Не лезь туда, куда тебя не звали, — прошипел он, снова атакуя её и желая попасть в лицо опасным заклятием. Гермиона вовремя защитилась, но теперь её терпение лопнуло окончательно. Она уверенно шагнула ближе с холодным взглядом полным ненависти и презрения. — Ты понимаешь, что это всё могло стоить жизни твоей тёте? Ты хоть на миг задумался о последствиях? О том, как это ранило её? Ты говоришь о чистоте крови, Малфой, но внутри тебя пусто и грязно гораздо сильнее, чем у любого магглорождённого. Ты не достоин даже тени своего имени! Драко не выдержал, бросился на неё с новой волной заклинаний, и теперь Гермиона уже не сдерживала себя. Заклятия летели одно за другим, воздух вокруг звенел от напряжения, остальные ученики давно остановились и смотрели только на них. Беллатрикс тоже не двигалась, лишь мрачно наблюдая за этим поединком, словно в её глазах наконец просыпалось понимание, о котором Гермиона ей говорила. — Ты даже не представляешь, чего от меня требуют! — вдруг выкрикнул Драко, забыв о контроле. — Я должен был найти вещь, которая спасла бы мою жизнь и жизнь моей матери! В классе повисла тяжёлая тишина. Все замерли. Беллатрикс резко шагнула вперёд, её лицо побледнело, глаза расширились, но Гермиона не обернулась на неё, лишь сделала ещё шаг к Малфою. — А ты знаешь, Драко, что есть другие пути? — тихо спросила она, впервые глядя на него с жалостью и пониманием. — И что есть те, кто готов тебе помочь, если ты перестанешь играть в гордого наследника и просто скажешь правду? Он молчал, тяжело дыша и сверля её взглядом, полным ненависти и боли. Затем его глаза метнулись к Беллатрикс, и Гермиона увидела в его взгляде отчаянное, почти детское сожаление. — Простите, — едва слышно пробормотал он, глядя на Беллатрикс. — Я не хотел… Я не знал, что так получится. Беллатрикс замерла, словно статуя, затем медленно выдохнула и резко кивнула Гермионе. — На сегодня всё, — глухо сказала она, глядя на учеников. — Урок окончен. Малфой, останься. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то окончательно обрывается, и, не дожидаясь больше ни секунды, схватила сумку и вышла из класса, чувствуя на себе десятки взглядов, но ни один из них не мог причинить ей боли сильнее, чем тот, которым проводила её Беллатрикс. Она почти не видела коридора перед собой: глаза жгло от злости, а руки до сих пор слегка дрожали. Она шла быстро, чуть не сбив с ног какого-то третьекурсника у лестницы, но даже не обернулась извиниться. Хотелось добраться до башни, запереться и больше не видеть ни Беллатрикс, ни Малфоя, ни вообще никого из этого замка. Но едва она завернула за угол, как врезалась прямо в профессора МакГонагалл. Удар был настолько сильный, что Гермиона чуть не выронила сумку, а МакГонагалл нахмурилась так, что даже её шляпа, казалось, накренилась. — Мисс Грейнджер! Ради Мерлина, да что же вы творите? — воскликнула МакГонагалл, придерживая Гермиону за локоть, чтобы та не упала. — Вы староста факультета! Какой пример вы подаёте младшим курсам, если носитесь по коридорам, как оголтелая? Гермиона мгновенно сбавила темп, виновато опустила глаза и чуть сжала плечи. — Простите, профессор, — выдохнула она, пряча остатки злости в голосе. — Я просто… была не совсем в себе. МакГонагалл тяжело вздохнула, приложила ладонь ко лбу и покачала головой, будто в который раз не знала: то ли отчитать Гермиону, то ли пожалеть. — В любом случае, мисс Грейнджер, вы мне как раз и были нужны. Директор попросил вас подойти к нему после уроков, чтобы обсудить тот инцидент с мистером Малфоем и мистером Забини. Полагаю, вы догадываетесь, о чём речь. Гермиона шумно выдохнула и кивнула, сжав ремешок сумки на плече так, что побелели костяшки. — Да, профессор, — коротко сказала она и, когда МакГонагалл развернулась к лестнице, пошла за ней, чувствуя всё большее раздражение. Теперь ещё и Дамблдор… Они шли в молчании: профессор шла чуть впереди, ни разу не оглянувшись, будто не хотела сейчас обсуждать ничего личного. Гермиона, шагая следом, думала только о том, что Дамблдор, скорее всего, уже всё знал, уже поговорил с Драко, и теперь ей опять придётся оправдываться. Только бы он не начал говорить загадками, только бы не спросил про то, что нельзя обсуждать в стенах его кабинета. На входе в кабинет директор встретил их, как всегда, вежливым кивком и лёгкой полуулыбкой, как будто был искренне рад видеть Гермиону в почти нормальном виде. — Мисс Грейнджер, — произнёс Дамблдор, оглядывая её с каким-то грустным вниманием, — рад видеть вас снова на ногах. Ну, почти на ногах, если не считать… — он слегка кивнул в сторону лица Гермионы. Гермиона почувствовала, как вспыхнули щеки, и тут же опустила взгляд. — Простите, профессор, — тихо сказала она, — но я уже всё рассказала профессору МакГонагалл. Малфой и Забини напали первыми, а я только защищалась. Дамблдор внимательно посмотрел на неё, затем медленно кивнул и вздохнул, слегка опираясь на стол. На его левой руке Гермиона впервые заметила почерневшую, мёртвую кожу, о которой говорил Гарри. От этого зрелища ей вдруг стало не по себе, но она быстро перевела взгляд на портреты бывших директоров, рассеянно скользя по нарисованным лицам. — Я понимаю вас, мисс Грейнджер, — мягко сказал Дамблдор, поправляя очки на кончике носа, — юность… юность — это всегда бурлящая кровь, а магия, когда она соединяется с характером, норовит вырваться наружу. Прошу вас: в это время нам всем особенно важно держаться вместе. Всё происходящее сейчас в школе — не только трудности вашего возраста, но и отражение тревожного времени. Я надеюсь, что подобных инцидентов больше не будет, — он с улыбкой взглянул на неё поверх очков. Гермиона хотела ответить, но её внимание неожиданно привлекла фигура на одном из портретов. На тёмном фоне, в серебряной тяжёлой раме, возвышалась знакомая фигура в строгом платье, с массивной причёской и резким лицом. Вальбурга Блэк. Она сидела чуть в тени, но как только Гермиона задержала взгляд на портрете, Вальбурга ухмыльнулась и лениво пошевелила пальцами, явно с иронией приветствуя её. Гермиона непроизвольно замерла, чуть приоткрыв рот, потом резко взглянула на Дамблдора. — Профессор, простите, но у вас на портрете… — она не договорила, всё ещё не веря в то, что видит. Дамблдор, не оборачиваясь, только кивнул, будто это была совершенно обычная ситуация. — Ах, вы про Вальбургу, мисс Грейнджер? Да, да, конечно. Она тут обосновалась недавно, кажется, очень сдружилась с Финеасом. Я тоже удивился, что она предпочла здесь сидеть, а не на Площади Гриммо. Гермиона моргнула, вновь бросая взгляд на портрет, где Вальбурга с таким самодовольным видом улыбалась и что-то шептала Финеасу Блэку на ухо. Наконец она собралась с мыслями и тихо произнесла: — Но… нет, подождите. Вы не знали, что профессор Блэк держала её портрет у себя в покоях? Дамблдор поднял брови, искренне удивившись. — У Беллатрикс? Правда? Вот уж не знал, — заметил он чуть задумчиво. — Какая крепкая семейная связь… Гермиона вдруг почувствовала, как к горлу подступает странное чувство тревоги. Она по-прежнему смотрела на довольную Вальбургу, и внутри у неё медленно, холодно росло понимание: портрет был уничтожен, но сама женщина успела сбежать. И, возможно, Вальбурга теперь знала куда больше, чем следовало бы знать кому-либо за этими стенами. — Простите, профессор, — прошептала она, чувствуя, как внутри растёт неловкость, — просто удивлена. Я думала, что этот портрет… — Она не договорила, не зная, что ещё можно добавить. Дамблдор поджал губы, добродушно посмотрел на неё. — Всё в порядке, мисс Грейнджер. Уверяю вас, иногда портреты могут вести себя не менее упрямо, чем их владельцы. Впрочем, мы не для этого сегодня собрались. Он говорил дальше, спрашивал, не нуждается ли она в помощи, не заметила ли чего необычного за последние дни, и Гермиона отвечала искренне, насколько могла, но всё время ловила себя на том, что мысленно возвращается к Беллатрикс. Её внутреннее раздражение не утихло ни на секунду: казалось, что всё вокруг строится только на недоговорённостях, секретах и неумении доверять, и в этом кругу она так же одинока, как и раньше. Выйдя из кабинета Дамблдора, Гермиона едва сдерживалась, чтобы не сорваться в бешеный бег. Она быстро миновала гобелен с танцующими троллями и едва не сбила Пивза, который тут же принялся гнусаво скандировать: «Грейнджер — позорница! Сумка до пят!» В другой день Гермиона бы вспылила, но сейчас только ускорила шаг, едва дождавшись, когда дверь в башню Гриффиндора закроется за ней и Живоглотом. В гостиной, где горел ровный огонь, а под окнами кто-то негромко спорил о преимуществах защитных чар против Круциатуса, Гермиона опустилась в кресло у стены, зажала ладонями лицо и глубоко вдохнула. Весь день казался ей скомканным, а внутри всё ещё бушевало раздражение. Она не хотела ни с кем говорить, не хотела видеть ни Джинни, ни Гарри, ни Рона. Сейчас ей не нужно было ничего, кроме собственного упрямства, злости и, быть может, чего-то острого, что помогло бы отвлечься от чувства предательства, смешанного с виной. Живоглот прыгнул на подлокотник, положил морду ей на плечо и уставился янтарными глазами в самый центр комнаты. Его вес и тепло действовали успокаивающе: Гермиона машинально гладила его, а мысли разбегались в разные стороны. Вечер шёл своим чередом. Эссе по аппарированию, как назло, было задано на четыре страницы, а Гермиона ловила себя на том, что не может сосредоточиться на чём бы то ни было. Всё внутри словно застряло на том самом моменте, когда Беллатрикс смотрела на неё из-за своего стола, а потом… больше ничего. Ни объяснений, ни доверия. Позже, когда Джинни вернулась с факультативов, она устроилась в кресле напротив, тихо спросила: — Все только и делают, что обсуждают как Дамблдор вызвал тебя на ковёр. Как всё прошло у директора? Гермиона только пожала плечами. — По стандарту. Попросил не устраивать больше дуэлей, не травмировать однокурсников и «держаться вместе». Всё, как всегда. Джинни кивнула, на щеках её отчётливо виднелись веснушки, а в голосе прозвучала обычная прямота: — Всё равно держись. Просто… если захочешь поговорить, я тут. Гермиона чуть улыбнулась. В этот момент ей действительно захотелось, чтобы кто-то просто был рядом без вопросов, без морали и без вечного подозрения. Живоглот потянулся, свернулся калачиком на её коленях и окончательно расслабился. Гермиона снова провела рукой по его шерсти, думая только о том, как странно и неправильно устроена их с Беллатрикс жизнь. Раньше, год или даже два года назад, она бы плакала, убивалась, страдала и молила бы о том, чтобы ей поверили. Гермиона всегда была чувствительна к обвинениям в предательстве от близких друзей. Однако сейчас… в этом году, особенно после драки с Малфоем, что-то изменилось внутри. Будто это жестокое столкновение запустило какую-то внутреннюю трансформацию, о которой она не знала и не догадывалась раньше. Ведь именно после этого она ощущала себя постоянно на взводе, и это не проходило никаким образом… Гермиона в принципе заметила за собой ещё в начале шестого курса, что она стала более вспыльчива, могла завестись с полуоборота, но сваливала это на подростковые гормоны и взросление. Однако сейчас… это переходило все грани. Злость в ней сейчас горела гораздо сильнее любых слёз. Ей казалось, что теперь у неё не осталось ничего, кроме собственных зубов, когтей и очень твёрдой решимости больше никогда никому не позволять сомневаться в себе. Когда в гостиной окончательно стемнело, а огонь в камине забился особенно рьяно, Гермиона всё так же сидела, уставившись в учебник, не видя ни одной строчки. Остальные ученики разошлись по спальням или корпели над домашней работой, но мысли Гермионы были далеко за пределами гриффиндорской башни. Она снова и снова перебирала в голове каждую деталь прошедшего дня: взгляд Беллатрикс, неловкое молчание Дамблдора, Вальбурга в портрете Финеаса, холод по всему телу. Живоглот, почуяв, что хозяйка сегодня особенно не в себе, не отходил от неё ни на шаг и теперь плотным клубком грел ей колени, иногда утыкаясь носом в локоть. В этот момент за портретом Полной Дамы послышались шаги, и через несколько секунд в гостиную вошли Гарри и Рон: оба усталые, слегка потрёпанные, как будто весь вечер бродили по замку без толку. Рон сразу устремился к дивану, не глядя ни на кого, а Гарри, встретившись взглядом с Гермионой, кивнул, и через миг оба уже сидели рядом с ней, стараясь выглядеть как обычно. Гермиона, бросив на них беглый взгляд, сразу почувствовала перемену в Гарри: он был задумчив, а глаза блестели странным напряжением. — У тебя всё нормально? — спросил Гарри чуть тише, когда Гермиона наконец посмотрела на него напрямую. — Лучше, чем утром, — коротко ответила она, и тут же понизила голос. — Что у тебя с Дамблдором? Всё в порядке? Гарри усмехнулся как-то устало и сразу начал говорить почти неслышным шёпотом, чтобы никто не услышал, из-за чего даже Живоглот приподнял ухо, будто пытался уловить каждое слово. — Всё как всегда, — начал Гарри. — Дамблдор был недоволен, что у меня ничего не вышло со Слизнортом. Сказал, что, если я не добуду у него это воспоминание, никакие дальнейшие занятия смысла иметь не будут. Так что… давит, как умеет. Рон фыркнул и провёл ладонью по лицу, но Гермиона смотрела только на Гарри. Её собственные заботы на секунду ушли на второй план. — Ты пробовал его ещё разговорить? — осторожно спросила она. — Хотя бы намёками? — Я пытался, — кивнул Гарри. — Но он вежливо съезжает, говорит про рецепты мармелада и байки о моей маме, Гермиона. Сегодня Дамблдор показал мне ещё пару воспоминаний про Реддла, — тут он понизил голос ещё сильнее, — довольно жуткие. Была история, что после Хогвартса Реддл хотел работать преподавателем у нас. Дамблдор рассказал, как Реддл сразу после выпуска пришёл просить место преподавателя Защиты от Тёмных Искусств. Директор Диппет тогда отказал, сказал: рано, пусть вернётся через несколько лет. — И что, Реддл ушёл? — спросила Гермиона, на секунду забыв про свою обиду на весь мир. — Да, но недолго горевал. Дамблдор узнал, что он устроился в лавку «Горбин и Бэркес», там, где торгуют всеми этими подозрительными вещами. Видел во воспоминаниях старую даму — Хепзибу Смит. Она показала ему свои главные реликвии: Чашу Пуффендуй и медальон Слизерина. Медальон тот, что был у Мраксов, — Гарри бросил быстрый взгляд на Гермиону, но она только кивнула, в глазах мелькнуло узнавание. — Я помню про него, да, — сказала она сдержанно. — Но вряд ли где-то есть подробности. — Так вот, через два дня эта Хепзиба умерла, — добавил Гарри. — Домовик вроде бы признался, что нечаянно отравил хозяйку, но Дамблдор уверен, что это был Реддл. Он убил её ради этих вещей, чтобы сделать их… ну, ты понимаешь, — Гарри замялся, потому что слово «крестражи» вслух произносить не хотелось даже в пустой гостиной. Рон мрачно кивнул. — С каждым годом всё веселее, — пробормотал он, — хоть на завтрак не выходи, а то вдруг кто-нибудь решит, что ты слишком ценный экспонат. Гарри продолжил: — Потом он показал мне, как Реддл вернулся спустя десять лет уже к Дамблдору, снова просил место профессора. Выглядел он уже совсем… не по-человечески. Глаза не те, да и лицо изменилось. Дамблдор отказал ему, а с тех пор ни один преподаватель не задерживался на этой должности дольше года. До… — Гарри осёкся, не договорив про Беллатрикс. Гермиона почувствовала, как внутри всё зашевелилось, словно кто-то дотронулся до открытой раны. Весь день она не позволяла себе думать о том, что их отношения с Беллатрикс — часть какой-то иной, тёмной истории школы, а не только их личная драма. Она машинально перебирала шерсть Живоглота, будто тот мог впитать часть её беспокойства. — Что он ещё сказал? — тихо спросила она, стараясь не выдать эмоций. — Только что теперь, пока я не добуду у Слизнорта это воспоминание, мне нет смысла приходить на занятия. А ещё… — Гарри замолчал, посмотрел на Гермиону чуть пристальнее, — он спросил, всё ли хорошо у тебя. Я сказал, что ты после больничного вроде бы держишься. Гермиона горько усмехнулась. — Держусь. Лучше не спрашивай как. — Знаешь, — вдруг осторожно сказал Гарри, не сводя с неё глаз, — если ты хочешь поговорить… ну, вообще, просто… — он смутился и покраснел, словно вернулся на третий курс. Гермиона кивнула и чуть улыбнулась. — Спасибо, Гарри. Я скажу, если решу, что готова к долгим разговорам, — сказала она и в этот момент впервые за день почувствовала благодарность просто за то, что они здесь и что хотя бы что-то в этом мире не изменилось. Рон хмыкнул, потёр шею и тихо спросил: — Гермиона, если вдруг Блэк совсем с катушек съедет, ты скажи. Я могу ей в глаза сказать всё, что думаю, если что. Или ты сама разберёшься? — Я сама, — ответила Гермиона устало, но с лёгкой улыбкой. — Рон, не вздумай впутываться. Иногда лучше просто держать язык за зубами. — Ладно, как скажешь, — пожал плечами Рон и тут же попытался перевести разговор на квиддич: — Завтра тренировка, Гарри, ты вообще живой? Гарри хмыкнул, отмахнулся, но в глазах у него мелькнуло облегчение: можно хотя бы минуту говорить о чём-то, не связанном с тёмными артефактами. Пока парни спорили о команде, Гермиона вглядывалась в камин, чувствуя, как остатки злости понемногу утихают. Впервые за многие дни её не раздражало их шумное присутствие. Напротив, именно эта обычная, подростковая болтовня вернула ей ощущение дома. Она не могла признаться ни Гарри, ни Рону, что ей гораздо страшнее потерять не только чьё-то доверие, но и собственную внутреннюю стойкость, право быть собой и испытывать чувства к той, чьё имя в таком контексте нельзя называть. Живоглот зевнул, уткнулся носом ей в руку, и Гермиона уловила, как на секунду в воздухе повис запах: смесь камина, шерсти, корицы и лёгкой ноты ветивера. На миг ей почудилось, что всё вернётся — Беллатрикс придёт, потянет за руку, снова усмехнётся своим ядовитым смешком. Но вместо этого в гостиной было только тихо, уютно и безопасно, как в детстве. Она позволила себе расслабиться. Завтра будет новый день, и, быть может, часть ярости и обиды сойдёт на нет, если она даст себе передышку хотя бы до утра.

***

Следующий день начался ничуть не легче предыдущего, хотя Гермиона до последнего надеялась, что хотя бы сегодня никто не будет выдёргивать её с уроков и устраивать бессмысленные разборки. Утро пролетело в напряжённом молчании и настороженных взглядах Гарри и Рона, которые словно боялись лишний раз её потревожить. Когда она вошла на урок к профессору Флитвику, казалось, что этот маленький профессор — единственный человек в замке, кто ещё не смотрел на неё с подозрением или сочувствием. Флитвик бодро поднялся на стопку книг, приветствуя шестой курс, и весело замахал палочкой, объясняя новое невербальное заклинание. Гермиона только начала немного расслабляться, пытаясь сосредоточиться на том, что говорил профессор, как дверь класса распахнулась без стука. Сердце её тут же сжалось. На пороге стояла Беллатрикс Блэк, и от одного её взгляда Гермиона сразу поняла — покоя сегодня не будет. Флитвик удивлённо посмотрел на Беллатрикс, чуть нахмурившись. — Профессор Блэк, у нас сейчас идёт урок, — осторожно напомнил он. — Вы уверены, что это не может подождать? Беллатрикс лишь холодно улыбнулась, даже не взглянув на профессора. — Простите, Филиус, но это срочно и не терпит отлагательств. Мисс Грейнджер пойдёт со мной. Гермиона, уже не в силах сдержать раздражения, едва не застонала вслух, встала из-за парты и громко, даже немного дерзко фыркнула: — Серьёзно, профессор? Опять? Беллатрикс ничего не ответила, только метнула в её сторону тяжёлый взгляд и жестом указала на выход. Гермиона устало закатила глаза, тихо извинилась перед Флитвиком и последовала за ней. Едва они вышли из кабинета и оказались в пустом коридоре, Беллатрикс схватила её за локоть и снова потащила за собой, будто бы торопилась избавиться от чужих глаз. Гермиона лишь раздражённо вздохнула, даже не пытаясь сопротивляться. — Можешь хотя бы не тащить меня так, словно я сбегу? — устало бросила она. Беллатрикс не ответила, лишь ускорила шаг, и через пару минут они уже были в её покоях. Едва дверь захлопнулась за ними, Беллатрикс резко развернулась к Гермионе, её лицо искажалось гневом и непониманием. — Почему ты мне сразу не сказала? — голос её прозвучал резко и холодно, как лезвие ножа. — Почему ты не сказала, что это Драко сжёг портрет? Гермиона, уже не способная больше чувствовать злость так сильно, просто устало потёрла пальцами виски и опустилась на диван, не обращая внимания на бурлящие эмоции Беллатрикс. — А ты бы мне поверила? — тихо спросила она, глядя в пол. — Ты сразу решила, что виновата я, помнишь? Или тебе удобно было думать именно так? Беллатрикс, казалось, не слышала её слов и продолжала ходить по комнате взад-вперёд, размахивая руками и рассыпаясь в обвинениях. — Ты знала, что это был он! Ты прекрасно понимала, насколько это важно для меня, и ничего не сказала. Ты позволила мне подозревать тебя! Почему, Мерлина ради, ты просто не открыла рот и не сказала правду сразу как узнала?! Гермиона глубоко вздохнула, устало подняла на неё глаза и произнесла тихо и спокойно, перекрывая все крики: — Я видела Вальбургу. Беллатрикс, будто не расслышав её слов, продолжала: — Ты просто взяла и молча ждала, пока я сходила с ума от мыслей, что именно ты могла совершить такую подлость… Но тут её голос резко оборвался, и она резко остановилась посреди комнаты, повернувшись к Гермионе с лицом, полным растерянности и шока. — Чего? Гермиона прикрыла глаза и снова вздохнула. — Вальбурга, твоя тётя. Я её видела. Дамблдор недавно вызвал меня к себе, и она была там, на портрете Финеаса Блэка. И знаешь, ей там очень даже неплохо. Болтает с ним и улыбается. Так что можешь не беспокоиться: твоя драгоценная тётушка жива и вполне довольна. Беллатрикс застыла, не отрывая взгляда от лица Гермионы. В её глазах было столько удивления и замешательства, сколько Гермиона никогда ещё не видела. Она словно потеряла дар речи и просто смотрела на Гермиону, пытаясь осознать услышанное. Гермиона же медленно поднялась с дивана, поправила мантию и уже почти спокойно произнесла: — Слушай, у меня уроки. Можно я пойду, а? Беллатрикс прищурилась, внимательно изучая лицо Гермионы, и медленно спросила: — Что с тобой? Гермиона едко усмехнулась, её голос звучал горько и устало: — О, теперь тебе вдруг стало интересно? Ничего, Белла. Не переживай, всё отлично. Мне правда пора идти. — Я тебя не отпускала, — холодно сказала Беллатрикс, шагнув чуть ближе. Гермиона снова шумно вздохнула, покачала головой и произнесла равнодушно и почти без эмоций: — Прекрасно, я сама себя отпустила. Мне нечего тебе сказать. Твоя тётя жива, этот твой цирк с племянником и твоё недоверие мне уже вот здесь, — она раздражённо ткнула пальцами себе в горло, — и, честно говоря, я устала. Просто устала. Ты со своими обвинениями, подозрениями и вечным недоверием… Мерлин, да кому я вообще это говорю? Она направилась к выходу, даже не оборачиваясь. — Грейнджер! — резко окликнула её Беллатрикс. — Я сказала, я тебя не отпускала! Гермиона медленно повернула голову, посмотрела ей в глаза и с тяжёлой усталостью произнесла: — Ага, да, я слышала, — и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Внутри у неё больше не было ни сил, ни желания на гнев и злость. Всё, что она чувствовала сейчас — это бесконечную усталость и тяжёлую, тягучую пустоту, которую невозможно было заполнить ни злостью, ни обидой, ни даже любовью. Ей просто надоело злиться, и при этом она никак не могла перестать это делать. Она шла обратно в класс Флитвика медленно, почти не разбирая дороги, чувствуя лишь одно: внутри поселилась тупая, тяжёлая пустота, которая не позволяла ей больше испытывать что-то ярко и живо. Злость и раздражение остались далеко позади, теперь в ней были лишь безразличие и странная обречённость. Гермиона едва успела войти обратно в класс, как профессор Флитвик взмахнул рукой, показывая, что она может сесть на место, и быстро продолжил урок, словно ничего не произошло. — Как всё прошло? — тихо прошептал Невилл, осторожно придвигаясь ближе. Гермиона лишь коротко покачала головой, давая понять, что говорить сейчас не готова, и снова уткнулась взглядом в учебник. Невилл больше не спросил ни слова, только бросал на неё встревоженные взгляды. До конца урока она пыталась вернуться к нормальному состоянию, но мысли всё время возвращались к Беллатрикс, к этой нелепой ситуации с портретом и Драко. Чувство опустошения только усиливалось, и в какой-то момент она с удивлением осознала, что ей больше не хочется оправдываться перед Беллатрикс. Всё было сказано, и теперь оставалось лишь ждать. Следующий урок прошёл так же тягуче, и только на аппарировании, когда ей пришлось выслушивать сухие замечания инструктора о недостатке концентрации, Гермиона заставила себя снова полностью сосредоточиться на происходящем. Она старалась игнорировать взгляды однокурсников, которые по-прежнему были полны скрытого любопытства и удивления, и пыталась представить себе чёткий образ места, куда хотела переместиться. Но результат был удручающим: как и у большинства учеников, у неё выходило только ощущение неприятного, резкого толчка в животе, а пространство вокруг неё оставалось неизменным. — Концентрация, мисс Грейнджер! — в очередной раз строго заметил инструктор, глядя на неё через толстые стёкла очков. — Ваши мысли должны быть сосредоточены на одном образе. Только одном. Гермиона кивнула, подавляя раздражение и вновь пытаясь отбросить все навязчивые мысли. Однако стоило ей закрыть глаза, как в голове всплывали лица Беллатрикс и Драко, затем портрет Вальбурги, затем снова Беллатрикс. Всё это окончательно сбивало концентрацию, и она с досадой вздыхала, всё больше раздражаясь сама на себя. После урока аппарирования они с Роном и Гарри устало поднялись в гриффиндорскую башню. Парни молчали, явно чувствуя её настроение и не желая лишний раз тревожить. В гостиной Гермиона почти рухнула в кресло возле камина и уставилась на огонь, не замечая, что происходит вокруг. Её сознание, казалось, потеряло способность думать логично, будто кто-то просто выключил её внутренний свет. — Гермиона, — вдруг тихо сказал Гарри, аккуратно присаживаясь рядом. — Может, тебе стоит… ну, не знаю, поговорить с кем-то? Не обязательно с нами, может быть, с МакГонагалл? Она ведь всегда понимает… — Я не хочу говорить, — тихо перебила его Гермиона, не отводя взгляда от огня. — Не сейчас, Гарри. Спасибо, конечно, но правда не сейчас. Гарри переглянулся с Роном, который беспомощно пожал плечами, затем вновь осторожно обратился к ней: — Мы просто волнуемся. Ты не была собой с тех пор, как… ну, как началась вся эта история с Малфоем. Ты всегда нам помогала, и, если вдруг тебе нужна помощь, скажи хоть кому-нибудь. Гермиона молчала несколько долгих секунд, потом выдавила из себя едва слышный ответ: — Мне нужно просто время. Ничего другого. Дайте мне просто время. Парни переглянулись ещё раз и кивнули. Гарри мягко коснулся её руки, словно пытаясь передать через это прикосновение всю поддержку, которую не мог выразить словами. — Если что, мы рядом, — тихо сказал он, после чего они с Роном поднялись и отошли к противоположному углу гостиной, оставляя Гермиону одну. Она ещё долго смотрела на пляшущее пламя, пытаясь разобраться в собственных мыслях и чувствах, пока постепенно не почувствовала, как её веки тяжелеют и голова медленно опускается на грудь. Живоглот, который не отходил от неё весь вечер, свернулся у неё на коленях, согревая её и защищая от всего мира. Проснулась Гермиона только тогда, когда кто-то осторожно коснулся её плеча. Она подняла голову, едва соображая, где находится. — Иди лучше в спальню, — тихо сказала Джинни, улыбнувшись ей ободряюще. — Ты совсем уставшая. Тебе нужно хоть немного отдохнуть перед завтрашними уроками. Гермиона кивнула, с трудом поднялась и, не говоря больше ни слова, направилась к себе в спальню. Её тело было тяжёлым, будто налитым свинцом, а сознание окончательно погрузилось в тупую усталость. Добравшись до постели, она рухнула на подушки, чувствуя, как Живоглот снова устраивается рядом, и прикрыла глаза. В голове по-прежнему крутились лица и голоса, но теперь они звучали так далеко, будто приходили из другой реальности. Гермиона поняла, что больше не хочет ничего чувствовать: ни злости, ни обиды, ни даже любви. Сейчас ей нужна была только одна вещь — пустота и забытье, чтобы хотя бы до утра не думать ни о чём.