Пятая переменная

«Всё сильнее утверждаюсь в мысли, что именно я запустила всю эту цепочку событий, и теперь она медленно, но верно ведёт к последствиям, которых я не могла предусмотреть.

Вальбурга, оказывается, жива. Сумела скрыться и теперь преспокойно обосновалась у Дамблдора, на глазах у всех, словно это очередная её шутка, очередное издевательство над моей доверчивостью и слабостью. И, чёрт побери, как глупо было обвинять Гермиону.

Впрочем, я почти привыкла к собственной глупости, когда дело касается этой девчонки.

Я вижу, как она меняется. Кровь Мраксов, о которой Гермиона даже не догадывается, начала проявлять себя гораздо сильнее, чем я могла бы ожидать. Тот проклятый удар Долохова в прошлом году всё-таки действительно стал толчком, последней каплей, которая пробудила в ней что-то гораздо более тёмное и глубокое, чем типичное гриффиндорское упрямство.

Гермиона стала агрессивнее, злее, в её взгляде читается отчётливое желание бросить вызов всему миру, включая меня. И я должна признать, что отчасти даже довольна этим. Теперь передо мной не просто девочка, а сильная молодая женщина, чья магия становится всё более мощной и опасной с каждым днём.

Однако, именно тогда, когда ей больше всего была нужна моя поддержка, я обвинила её в том, чего она не совершала. Я позволила Драко слишком много вольности, упустила из вида его слабости, и теперь пожинаю плоды собственной слепоты.

Этот глупец искал способ починить Исчезательный шкаф, но в итоге подставил меня и подставил Гермиону. Я должна была увидеть это раньше, должна была вмешаться, но вновь оказалась слишком самонадеянной и занятой другими играми, чтобы заметить очевидное.

Что же касается Дамблдора и Тёмного Лорда, я по-прежнему балансирую на этой тонкой грани. Дамблдор всё чаще смотрит на меня с доверием и надеждой, а Лорд, напротив, становится всё нетерпеливее.

Оба ждут от меня решительных действий и ясности, а я не могу дать ни того, ни другого. Возможно, пришло время предпринять что-то радикальное, иначе балансировать на краю пропасти станет совсем невозможно.

Гермиона… Сиськи Морганы, я не должна была сомневаться в ней так легко и так быстро. Но я не имею права показать ей слабость, даже сейчас, даже после всего. Нужно разобраться с Драко, расставить все точки над «и», и только потом говорить с ней.

Я не знаю, что меня ждёт впереди, но знаю одно — если она узнает всю правду обо мне, то наверняка возненавидит. Хотя, возможно, эта ненависть поможет ей выжить. Сейчас я уже ни в чём не уверена. Единственное, что я знаю точно — я не имею права на ошибку. Никогда не имела, а сейчас особенно».

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Засекречена сложным заклятием немоты и крови: любая попытка копирования или воспроизведения вызывает немедленное забвение прочитанного. Доступ: исключительно владельцу

Беллатрикс сидела в кресле напротив Дамблдора, спокойно, с видимым безразличием глядя на стол, заваленный бесчисленными пергаментами, записками и тяжёлыми книгами. В кабинете, где обычно было тепло и уютно, сегодня чувствовалась прохлада — сквозняк пробирался под тяжёлые портьеры, еле заметно покачивал маленькие серебряные приборы, и от этого негромкого, еле слышного звона, воздух казался напряжённым, готовым разорваться от одного неосторожного слова. Она вскинула глаза, поймала на себе внимательный взгляд Дамблдора и медленно вздохнула. — Северус всё ещё не может остановить проклятие, — произнёс Дамблдор спокойно, словно говорил о погоде или незначительном событии. Он вытянул перед собой левую руку, и Беллатрикс непроизвольно взглянула на почерневшую кожу его ладони и пальцев, испорченную ужасным проклятием, идущим от перстня Мраксов. «Я уже видела это», — равнодушно отметила она про себя, но молчала, лишь чуть приподняв бровь, давая понять, что внимательно слушает. — Но зато он активно продвигается в поисках крестражей. Кажется, появилась одна очень важная наводка, оставленная твоим кузеном… Регулусом Блэком. Беллатрикс едва заметно напряглась, внутри на миг всё похолодело, но внешне она осталась такой же спокойной, холодной и отстранённой. Она кивнула, как будто это была всего лишь очередная информация, не вызывающая в ней ни малейшего отклика. Лишь кончики пальцев сжались чуть сильнее, и она тихо произнесла: — Полагаю, Регулус и сам не осознавал, насколько значимую информацию оставляет после себя. Иначе он бы сделал всё возможное, чтобы её не нашли. Что ж, это немного облегчает нам задачу. Дамблдор внимательно посмотрел на неё поверх очков, поглаживая бороду с задумчивым видом, словно пытался что-то понять из выражения её лица. Затем чуть улыбнулся, как будто решил не углубляться в мрачную тему дальше. — Ладно, не будем сейчас о грустном, — негромко сказал он и потянулся к вазе с лимонными конфетами, привычно кинув одну из них в рот. — Как обстоят твои дела с Лордом? Есть ли какая-то новая информация? Может быть, он как-то активизировался в последнее время? Беллатрикс спокойно покачала головой, не меняя выражения лица. — Насколько тебе известно, Альбус, я всё время нахожусь здесь. Лорд прекрасно это знает и потому не рискует передавать мне что-либо значимое. Правда… — она помедлила, чуть сжав губы, — я замечаю, что он становится всё более нетерпимым и жестоким. Я уже говорила, что он поручил Драко убить тебя. Дамблдор медленно кивнул, задумчиво рассматривая её и чуть прикрыв глаза. — Да, я помню. И моё мнение на этот счёт остаётся неизменным. Ты должна уберечь своего племянника, как обещала сестре. Драко не должен стать убийцей. Убить меня нужно будет либо тебе, либо Северусу. Я не вижу иного выхода. Беллатрикс фыркнула, презрительно вскинув подбородок. — Почему обязательно убивать? — спросила она с вызовом, не отводя взгляда от директора. — Разве нет другого способа? Всегда есть выход, Альбус, и смерть — далеко не единственный вариант. Дамблдор добродушно усмехнулся, внимательно глядя на неё, но в глубине его взгляда на мгновение промелькнуло что-то очень серьёзное, пронзительное, отчего Беллатрикс вдруг почувствовала, как внутри снова становится холодно и тревожно. Она привыкла думать, что Дамблдор не способен читать её мысли, но сейчас ей вдруг показалось, что он прекрасно осведомлён обо всём, что она скрывала за тщательно продуманной маской равнодушия. — Ты ведь играешь в шахматы лучше меня, Беллатрикс, — сказал он тихо, откидываясь на спинку кресла и внимательно глядя ей в глаза. — И должна прекрасно понимать, что иногда приходится пожертвовать фигурой, чтобы обеспечить победу всей партии. Беллатрикс молчала, глядя на него с тяжёлой настороженностью, затем резко покачала головой и тихо сказала: — Всё равно думаю, что твоя смерть — лишнее. Поттер не справится. Это слишком рискованная ставка. Дамблдор снова добродушно хмыкнул, будто слышал эту фразу тысячу раз, и с лёгкой улыбкой произнёс: — Ты всегда недооценивала Гарри, но он сыграет свою роль лучше, чем ты думаешь. — Он сделал паузу, чуть наклонился вперёд и негромко спросил, меняя тему: — Кстати, давно хотел спросить: с каких это пор сама Вальбурга Блэк оказалась в Хогвартсе? Почему ты не сказала, что перенесла её портрет сюда с площади Гриммо? Беллатрикс пожала плечами, будто это был пустяковый вопрос, который не заслуживал внимания. — Мне хотелось сохранить что-то, что напоминало бы мне о семье, — сказала она почти равнодушно. — К тому же поначалу мне нужна была своеобразная поддержка. Она взглянула на портрет Финеаса Найджелуса, который был на стене, и заметила рядом с ним Вальбургу, ухмылявшуюся ей вызывающе и почти насмешливо. Беллатрикс сузила глаза, холодно смерила её взглядом и строго произнесла: — Кстати, тётушка, в моих покоях уже висит новая рама, так что советую вернуться и перестать надоедать как бывшим директорам, так и нынешнему. Вальбурга фыркнула с явным пренебрежением: — Какая ты скучная, Белла! Беллатрикс бросила на неё злобный взгляд и процедила сквозь зубы: — Возвращайся в мои покои. Живо. Дамблдор, наблюдая за этой сценой, негромко рассмеялся и добродушно покачал головой, снова отправив в рот очередную конфету. Беллатрикс ещё несколько секунд сидела, пытаясь справиться с раздражением, затем вздохнула, встала и вышла из кабинета, едва слышно хлопнув дверью. Внутри неё всё ещё бурлила злость и неопределённость, и она почти машинально направилась обратно к своим покоям, размышляя обо всём, что произошло. В голове мелькали разные мысли: о Драко, о проклятии Дамблдора, о словах Гермионы, которые так глубоко задели её, и о том, что Вальбурга оказывается была не мертва, а вполне довольна жизнью в кабинете директора. Зайдя к себе, Беллатрикс на мгновение замерла в полной тишине своих покоев. Здесь, в знакомом холодном воздухе, смешанном с ароматом горьких специй и палёного апельсина, она вдруг ощутила неожиданную тоску, которую долго отгоняла от себя. На стене уже висела новая серебряная рама, тщательно подобранная под тон старинной мебели, и она едва заметно улыбнулась, глядя на пустое полотно. Несмотря на всё раздражение, ей было важно знать, что есть хоть кто-то, кого она не потеряла окончательно. С тихим вздохом Беллатрикс опустилась на диван и, прикрыв глаза, задумалась о том, насколько запуталась её жизнь за последние месяцы. Она впервые позволила себе признать, что чувствует нечто большее, чем просто раздражение и злость на Гермиону, и что это чувство уже невозможно было просто так отбросить. И несмотря на всё недоверие, что жило в ней, Беллатрикс отчётливо понимала, что скоро ей придётся либо принять правду и довериться, либо окончательно потерять того единственного человека, которого она по-настоящему не хотела терять. Тишину, густую и тягучую, нарушил внезапный шорох и раздражённое ворчание. Беллатрикс медленно открыла глаза и, почти уверенная, что это был лишь плод её уставшего воображения, медленно обернулась к стене, на которой висела новая серебряная рама. И как только её взгляд упёрся в знакомое лицо тётки, внутри снова что-то болезненно зашевелилось, будто её нервы вдруг превратились в тонкие, вибрирующие струны. — Ужасно, — с наигранной мукой простонала Вальбурга, театрально откинув голову на спинку стула на портрете и смерив комнату высокомерным взглядом. — Просто ужасно, Белла! Мне было так интересно с Финеасом… Он, конечно, ещё тот самодовольный индюк, но меня хотя бы не затыкали проклятием немоты! И вообще, ужасная рама, дорогая моя. Не могла выбрать что-нибудь получше? Беллатрикс ощутила, как внутри поднимается волна злости, горячая и вязкая, и она резко поднялась с дивана, медленно приближаясь к портрету и стараясь сохранить видимое спокойствие, хотя пальцы уже сжимались в кулаки так, что побелели костяшки. — Ты серьёзно? — голос Беллатрикс прозвучал низко, с оттенком едва сдерживаемого бешенства. — Я была уверена, что ты умерла. Во второй раз! Искала того, кто посмел с тобой такое сделать, пыталась понять, кто мог на это решиться, а ты… Ты спокойно сидела у Дамблдора в кабинете, будто ничего не произошло? Вальбурга небрежно пожала плечами, глядя на племянницу с самодовольством и без капли раскаяния. — Ну, кто ж знал, что ты такая драматичная, дорогая моя. У меня был отпуск от твоей назойливой морды, и я, признаться, получила удовольствие. Беллатрикс едва сдержала раздражённый рык, вплотную подойдя к портрету и глядя прямо в лицо тётке с негодованием и злостью, которые она уже не могла скрывать. — Не смей так говорить! — прошипела она тихо, но яростно. — Я… искренне, Мерлин бы тебя побрал, тётушка, скорбела по тебе и была в отчаянии! Я металась в поисках того, кто мог так с тобой поступить! Вальбурга скептически изогнула бровь, снисходительно усмехнувшись. — Дорогуша, я же Блэк, чего ты вообще ожидала? Сама такая же. Ты должна была знать, на что способны женщины нашей семьи. Суровость, дорогая моя, суровость и хитрость. Беллатрикс раздражённо взвыла, отступив на шаг и сжимая виски руками, будто это помогло бы ей удержать остатки самоконтроля. — Тогда объясни мне хотя бы одно: зачем ты это сделала с Драко? Зачем спровоцировала его на то, чтобы он тебя сжёг? Вальбурга небрежно отмахнулась и снова пожала плечами с видом человека, которому всё происходящее лишь забавный спектакль. — Мне было скучно, дорогая. А этот твой отпрыск павлина случайно попался под руку. Ну, я и подумала развлечься немного. Кто ж знал, что этот юнец отреагирует так бурно. Беллатрикс застыла на месте, смотря на тётку широко раскрытыми глазами и не в силах поверить тому, что слышит. — Развлечься? — её голос прозвучал хрипло от гнева. — Ты хотя бы представляешь, что натворила? Из-за тебя я обвинила Гермиону! Обвинила её в том, чего она не делала! Ты разрушила всё между нами, тётушка! Вальбурга медленно улыбнулась, явно наслаждаясь гневом племянницы. — Так это же замечательно, Белла. Поверь, тебе не нужна рядом такая женщина, даже если в её жилах течёт кровь Мраксов. Она выросла среди магглов, и я рада, что мой план так идеально сработал. Я знала, что твой племянник будет вне подозрений, и рассчитывала на твоё прекрасное серое вещество, которое не доверяет никому и обернётся именно против этой наглой девчонки. Беллатрикс на мгновение замолчала, будто слова Вальбурги были настолько нелепы и ужасны, что она никак не могла их осознать до конца. Внутри неё сейчас всё было перемешано: ярость, неверие, отчаяние и что-то ещё, болезненно щемящее, чему она даже боялась дать имя. — Это был твой план? — тихо переспросила она, едва узнавая собственный голос. — Ты сознательно хотела настроить меня против неё? Ты хотя бы понимаешь, что наделала? Вальбурга с ехидной улыбкой снова пожала плечами и лениво провела пальцем по подлокотнику кресла, нарисованного на портрете. — Ох, Белла, перестань уже быть такой наивной. Я видела, как ты смотришь на неё, как ты теряешь голову, забываешь о долге, о семье, о крови. Ты позволила себе слабость, а слабость в нашей семье непростительна. Ты должна мне ещё спасибо сказать за то, что я предотвратила твоё окончательное падение. Беллатрикс стояла, чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног, и ей становилось трудно дышать. Всё внутри неё разрывалось от осознания того, что сделала Вальбурга, от осознания того, как легко она позволила себя обмануть, от того, как больно она поступила с Гермионой, положившись на своё недоверие и привычную подозрительность. — Ты не имела права… — едва слышно выдохнула она, глядя на тётку с непередаваемой смесью презрения и боли. — Ты не имела права решать за меня. — Я Блэк, дорогая моя, — холодно произнесла Вальбурга, улыбаясь ей сверху вниз. — И я всегда буду решать за тебя, пока ты не научишься поступать достойно нашего имени. Беллатрикс в ответ молчала, только закрыла глаза, пытаясь справиться с новой волной злости и отчаяния, которая снова поднималась в её душе, угрожая окончательно затопить разум и сердце. Она медленно выдохнула и отступила на шаг, чувствуя, как подступившая к горлу злость начинает медленно и неотвратимо закипать. Она отвернулась от портрета, резко вскинула голову, пытаясь удержать самообладание, но напряжение уже тянулось по позвоночнику, заставляя её руки чуть заметно дрожать. Комната вокруг, казалось, сжималась с каждой секундой, и даже привычный запах кожи и специй сейчас раздражал, напоминая о бесконечных вечерах в компании Гермионы, которых теперь, возможно, больше не будет. Беллатрикс с трудом проглотила странный ком в горле, стиснув пальцы так сильно, что костяшки вновь побелели. — Кстати, — небрежно протянула Вальбурга, разглаживая складки платья на своём портрете и словно специально дожидаясь момента, когда племянница будет готова окончательно сорваться, — я уже успела рассказать Друэлле о твоём «особенном» увлечении. Ох, как же мне жаль, что я не могла видеть её реакцию лично! Твоя мать всегда была так великолепно экспрессивна в гневе, а теперь… теперь я могла лишь услышать всё от Финеаса. Но даже он, который многое повидал на своём веку, был впечатлён таким богатым лексиконом отборной брани, которую ни разу не слышал от урожденной Розье. Так что, дорогая моя Белла, полагаю, при следующей встрече с матерью тебя ждёт весьма содержательная беседа. Уверена, лекция будет отменной. Беллатрикс замерла на месте, не сразу осознав услышанное, и едва ли не ощутила, как кровь отхлынула от её лица. Сердце, прежде колотившееся бешеным ритмом, сейчас пропустило несколько ударов, а в ушах вдруг зазвенела оглушительная тишина. Она медленно повернулась к портрету, и её глаза, обычно холодные и спокойные, теперь горели от злости и негодования. Она открыла рот, но звук, сорвавшийся с её губ, прозвучал тихо и сдавленно, неуверенно, как будто она сама не верила в то, что собирается произнести: — Ты… ты сделала что? Ты рассказала об этом моей матери? Зачем, Вальбурга? Какое тебе было дело до того, что я делаю в собственной жизни? Вальбурга безмятежно пожала плечами, медленно и демонстративно оглаживая края своего платья, и взгляд её был полон ехидного торжества. — Дорогуша, — начала она, едва скрывая удовлетворение от бурной реакции племянницы, — ты действительно думала, что я, Вальбурга Блэк, буду спокойно терпеть, как моя родная племянница занимается мерзостями с этой девчонкой прямо перед моей рамой, и при этом не сообщу об этом твоей матери? Ох, если бы была возможность, мы бы с Друэллой обсудили это во всех подробностях, но… увы, кое-кто поспешил отвязать меня от площади Гриммо. Хотя бы через Финеаса удалось поговорить, и я рада, что твоя мать теперь осведомлена о твоём неподобающем поведении. Беллатрикс всплеснула руками, гневно откинув голову назад, и сделала несколько быстрых шагов по комнате, словно пытаясь сбросить накопившееся напряжение, но оно только усилилось, буквально захватывая её разум и душу. Она снова развернулась к портрету, и её голос прозвучал тихо, но так резко, будто каждое слово ей давалось с огромным трудом: — Замечательно, тётушка. Просто прекрасно. Я не могу поверить, что я искренне убивалась по тебе, что я металась по замку в поисках того, кто тебя уничтожил… пока ты в это время спокойно сидела в кабинете Дамблдора и рассказывала моей матери обо всём, что видела здесь. Ты понимаешь, что она теперь покоя мне не даст? Ты же знаешь её, ты прекрасно знаешь, как она будет реагировать! Вальбурга лишь довольно улыбнулась, наблюдая за Беллатрикс с самодовольством, не скрывая радости от того, какую реакцию вызвали её слова. Она чуть наклонила голову, словно наслаждаясь этим спектаклем, и произнесла спокойно и даже насмешливо: — Что ж, дорогая моя, это твои проблемы. Ты должна была быть готова к последствиям, когда позволяла себе подобные вольности. И скажу тебе откровенно — чем раньше Друэлла приведёт тебя в чувство, тем лучше будет для всех. Надеюсь, теперь ты поймёшь, что подобные отношения неприемлемы для женщины нашего рода. И тем более с этой девчонкой, опять же несмотря на её кровь Мраксов. Ты слишком долго баловалась с огнём, дорогуша, и наконец-то кто-то решил тебя остановить. Беллатрикс стиснула зубы и резко отвернулась, не в силах смотреть на лицо Вальбурги, которая теперь казалась ей почти незнакомой, чужой и враждебной. Внутри всё смешалось — гнев, отчаяние, боль и глубокое разочарование в человеке, которого она когда-то считала близким и родным. Она понимала, что сейчас должна была ответить что-то, хоть как-то защититься от слов тётки, но каждое слово, каждая мысль застревали в горле, не давая возможности даже вздохнуть. Она медленно подошла к камину, уперлась ладонями в холодный камень и закрыла глаза, пытаясь прийти в себя. Тишина, повисшая в комнате, была давящей и удушающей. Беллатрикс ощущала на себе тяжёлый взгляд Вальбурги, словно тот прожигал её насквозь, и ей казалось, что сейчас она не сможет произнести ни слова. Она медленно выдохнула, понимая, что с каждой секундой теряет контроль над ситуацией, и что теперь ей придётся решать не только проблемы с Дамблдором, Драко и Гермионой, но и с собственной матерью, разговор с которой обещал быть гораздо сложнее и болезненнее всего, что она пережила за последнее время. Вальбурга молчала, словно наслаждаясь возникшей паузой, и Беллатрикс поняла, что разговор закончен, по крайней мере, на сегодня. Она медленно выпрямилась и направилась к выходу, стараясь сохранить хотя бы остатки достоинства и гордости, и не позволить Вальбурге увидеть её слабость. Беллатрикс понимала, что сейчас она не в состоянии ничего изменить или исправить, и единственное, что ей оставалось — это дать себе возможность собраться с мыслями и решить, как теперь быть дальше. Она дошла до двери спальни, но так и не вышла: рука легла на холодную бронзовую ручку и застыла, потому что уходить из собственной комнаты, чтобы не слышать Вальбургу, было слишком похоже на бегство, а бегство она терпеть не могла. Она медленно разжала пальцы, повернулась обратно и посмотрела на портрет так, как смотрят на противника, которому не собираются уступать ни сантиметра. Вальбурга сидела в своей новой раме, как в троне, и, судя по довольному изгибу губ, не сомневалась, что уже победила. — Ты, кажется, решила, что можешь меня дрессировать, — произнесла Беллатрикс тихо, подходя ближе, и остановилась так, чтобы пламя камина резало её профиль, а тень от серебряной рамы падала на лицо Вальбурги. — И, кажется, решила, что тебе позволено лезть туда, куда тебя не звали. — О, да брось, — лениво отозвалась Вальбурга, скользнув взглядом по комнате и остановив его на столе, где лежали перчатки и стопка проверенных эссе. — Ты так говоришь, будто у нас в семье кто-то когда-то спрашивал разрешения. — Это не семья, — сухо сказала Беллатрикс. — Это привычка гадить в чужие дела и называть это заботой. — А ты, значит, у нас теперь тонкая и ранимая? — с явным удовольствием уточнила Вальбурга. — Смотри, Белла, ещё немного и начнёшь писать стихи. Хотя нет, ты же у нас предпочитаешь действовать иначе. Беллатрикс почувствовала, как что-то неприятно кольнуло под рёбрами, и с раздражением поняла, что это не страх, а злость на сам факт, что её можно задеть словами. Ей хотелось щёлкнуть пальцами и снова сделать из портрета молчащий предмет мебели, но она удержалась, потому что сегодня ей нужно было услышать всё, до конца, и разложить по полкам. — Ты сделала это нарочно, — произнесла она. — Ты не «случайно попалась под руку Драко». Ты не «устала от моей морды». Ты решила меня опрокинуть и выбрала самый грязный способ. Вальбурга чуть приподняла бровь, изображая скуку. — Я выбрала самый эффективный. — Эффективный для чего? — Беллатрикс спросила спокойно, и именно в этой спокойности было больше угрозы, чем в крике. — Для того, чтобы я поссорилась с человеком, который мне нужен? Или для того, чтобы у матери появилась причина, чтобы меня облить помоями из грязных слов? Или для того, чтобы ты могла развлекаться, пока я разгребаю последствия? — Не делай вид, что ты не понимаешь, — ответила Вальбурга и впервые за весь разговор перестала улыбаться. — Ты вляпалась, Белла. Ты заигралась. Ты решила, что можешь тащить в нашу кровь маггловскую девчонку, хоть и с Мраксами в каком-то там колене, и остаться при этом Беллатрикс Блэк, которая никому не позволяет слабостей. А потом удивляешься, что кто-то решил тебя остановить. Я тебя не дрессировала. Я просто решила напомнить, кто ты. Беллатрикс сжала челюсть. Она знала эту интонацию: таким тоном Вальбурга говорила, когда считала себя правой и когда была готова гнуть свою линию до конца, не оглядываясь на то, что ломает. В подростковом возрасте Беллатрикс на этот тон либо подчинялась, либо отвечала истерикой. Теперь у неё не было ни того, ни другого, а только очень ясное ощущение, что её пытались вытолкнуть туда, где ей будет привычно — в одиночество. — Ты не напомнила, — произнесла она. — Ты устроила мне ловушку. И знаешь, что самое мерзкое? Она сработала. Я действительно обвинила Гермиону, но не потому, что я поверила фактам, а потому что ты нашла слабое место. Ты развернула ситуацию так, чтобы мой собственный характер сделал остальное. Вальбурга снова улыбнулась, и улыбка эта была невероятно ледяной. — Значит, ты всё-таки умная девочка. Поздравляю. Только вот поздновато ты спохватилась. — Поздно для чего? — Беллатрикс спросила, и голос у неё остался ровным, хотя внутри всё было натянуто. — Для того, чтобы я передумала? Или для того, чтобы Гермиона меня простила? Вальбурга фыркнула. — Ой, да брось. Магглорожденные прощают, когда им выгодно. Она найдёт себе кого-нибудь помоложе и попроще, и перестанет строить из себя важную гордую птицу. Ты сама потом удивишься, как легко она забудет, что здесь происходило. Беллатрикс резко подняла взгляд. — Не лезь в то, чего ты не понимаешь. — Я всё прекрасно понимаю, — отрезала Вальбурга. — Я вижу, как ты меняешься. Я вижу, как ты стала осторожнее, как ты стала… мягче. И мне это противно. Не потому, что я люблю драму, а потому, что я знаю, чем это заканчивается. Ты позволишь себе одну слабость, потом вторую, а потом будешь торговаться с собой, как на базаре. А потом тебе придётся выбирать между этой девчонкой и всем остальным. И, дорогуша, ты проиграешь. Беллатрикс коротко выдохнула и с усталым раздражением провела рукой по волосам. — Ты уже всё выбрала за меня, да? — спросила она. — Рассказала матери, спровоцировала Драко, устроила мне «урок», и всё, чтобы я даже не успела принять решение самостоятельно. — Ты сама бы и не решилась, — спокойно сказала Вальбурга. — Ты слишком привыкла контролировать, а здесь твой контроль лопнул, как шарик. И мне это видно, как никому другому. Беллатрикс повернулась к столу и взяла палочку. Она не подняла её демонстративно, не сделала движения, которое могло бы выглядеть театрально, а просто сжала в пальцах, чувствуя знакомую опору. В комнате было тихо: где-то в глубине слышался слабый треск камина, и откуда-то из-за шторы тянуло сыростью — весна подбиралась к замку, снег на земле таял, а стены Хогвартса, казалось, начинали пахнуть мокрым камнем сильнее обычного. — Я сейчас сделаю так, чтобы ты заткнулась, — произнесла Беллатрикс ровно. — И это будет не из нежности к твоему «семейному достоинству». Это будет потому, что ты уже слишком много сказала. — Ты же понимаешь, что это не отменит того, что я уже рассказала Друэлле? — лениво уточнила Вальбурга. Беллатрикс не ответила сразу. Она смотрела на портрет так, как будто оценивала его на прочность. — Я понимаю. И именно поэтому мне придётся решить это иначе. Вальбурга прищурилась. — О, а вот это уже похоже на тебя. Что, пойдёшь к матери и объяснишь, почему «так вышло»? Или снова устроишь спектакль? Твоя мать обожает спектакли, особенно когда они касаются чувства стыда своей старшей дочери. Беллатрикс ощутила, как в груди поднимается короткая волна раздражения. — Моя мать может говорить что угодно, — сказала она. — Это портрет. Она не может выйти из рамы и ударить меня по лицу. К слову, как и ты, тётушка. — А ты бы хотела? — язвительно спросила Вальбурга. — Чтобы тебя ударили? Это, говорят, бодрит. У твоей девчонки, кстати, рука тяжёлая. Я слышала от других портретов, что Малфою она уже объяснила кое-что кулаком. Беллатрикс не дёрнулась, но внутри всё неприятно шевельнулось. Она слишком хорошо помнила лицо Гермионы после больничного крыла: тот взгляд, в котором было больше упрямства, чем боли. Тогда Беллатрикс не смогла подойти. Не потому, что боялась, что кто-то заметит, а потому что боялась, что, если подойдёт, то не сможет остановиться, не сможет держать лицо, не сможет сделать вид, что её это не касается. И это было унизительно. — Довольно, — произнесла она, и это слово прозвучало как точка. — Ты сидишь здесь и больше не суёшься в чужие рамы без разрешения. И да, Вальбурга, если я ещё раз узнаю, что ты выходила из рамы без моего согласия, я повешу тебя в кладовке у Филча. Именно там, где он держит свои тряпки. Вальбурга вытянула губы в оскорблённую улыбку. — Ты не посмеешь. — Посмею, — ответила Беллатрикс без паузы. — И даже не моргну. Она взмахнула палочкой так небрежно, будто закрывала окно от сквозняка. — Силенцио. Вальбурга открыла рот, явно собираясь выдать что-нибудь особенно мерзкое, но звук не вышел за пределы рамы. Лицо на портрете перекосилось от ярости, она забарабанила ладонью по подлокотнику, но это было уже безопасно: злость без голоса выглядела почти смешно, и Беллатрикс, к собственному отвращению, почувствовала облегчение. Она отвернулась от портрета, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала оттуда маленький флакон с прозрачной жидкостью. Это было не зелье, не яд и не лекарство, просто настой, который помогал держать голову ясной, когда хотелось сделать что-нибудь необдуманное. Беллатрикс никогда бы не призналась, что ей нужно что-то подобное, но сейчас ей было всё равно, как это выглядит. Она отпила немного, почувствовала горечь на языке, и только тогда позволила себе подумать дальше. Друэлла. Портрет Друэллы на площади Гриммо. Даже если это были только краска и память, этого всё равно казалось достаточно, чтобы её мать устроила ей настоящий ад, как только Беллатрикс появится там хотя бы на минуту. И это означало, что домой ей сейчас лучше не соваться. Это было бы глупо, это было бы уязвимо, а в нынешнем положении она не могла позволить себе ни глупости, ни уязвимости. Впрочем, Друэлла была не единственной проблемой. Драко. Беллатрикс сделала несколько шагов к столу, где лежали пергаменты, и взгляд её на секунду задержался на аккуратно сложенных проверенных работах. Она попыталась представить, что её день проходит как совершенно обычный рабочий день: уроки, замечания, холодные взгляды студентов, очередная перепалка с МакГонагалл о том, что «детям не нужна такая практика», и тихий вечер у камина. Но она не могла даже притвориться, потому что в голове уже стоял голос Драко из коридора, тот самый тон, которым он говорил ей в последнее время: не уважение и не страх, а обида и отчаяние, смешанные с подростковой гордостью. Беллатрикс резко поднялась, надела перчатки и подошла к зеркалу у камина. Она быстро привела в порядок волосы, поправила корсет так, чтобы не было ни одной лишней складки, и на мгновение задержала взгляд на собственном отражении. На лице была привычная маска из холода. Так и должно быть. Никаких трещин снаружи. Она вышла из покоев и закрыла дверь заклинанием так, что даже самые любопытные портреты не смогли бы уловить, что происходит внутри. Коридоры преподавательского крыла были полупустыми: где-то далеко слышались шаги, звон, чей-то смех, и по этому смеху Беллатрикс даже могла примерно угадать, что сейчас перемена и что ученики снова несутся по лестницам, как будто им всё позволено. Она шла быстро, но не торопливо, каблуки отбивали ровный ритм, и с каждым шагом в ней становилось меньше хаоса и больше ясности. В подземельях пахло сыростью и холодом. Весна там ощущалась особенно странно: наверху могло капать с крыш, где-то на дворе уже проступала мокрая земля, а здесь всё оставалось неизменным, как будто время в Слизерине шло по своим правилам. Беллатрикс остановилась у входа в коридор, ведущий к гостиной Слизерина, не потому что сомневалась, куда идти, а потому что прекрасно понимала: если она сейчас просто зайдёт, взорвётся и устроит ему разнос, он замкнётся ещё сильнее. А ей нужно было другое. Она дождалась, когда мимо пройдут двое первокурсников, прижав к груди учебники, как щиты. Они уставились на неё с таким страхом, что Беллатрикс даже не стала на них смотреть: это не стоило и минуты её внимания. Когда коридор снова опустел, она сделала шаг вперёд и произнесла тихо, почти лениво, обращаясь не к камню, а к тому, кто прятался за ним. Она почувствовав его взгляд почти сразу: — Драко. Выйди. Сначала не было ничего, только тишина. Потом из-за поворота показалась фигура — худощавая, напряжённая, с тем выражением лица, которое Беллатрикс видела всё чаще: будто он всё время готов к удару, но не знает, откуда он прилетит. Драко остановился и тут же натянул на лицо привычную маску холодной наглости, однако глаза его выдали раньше, чем слова. — Что вам надо? — спросил он, и в этом «вам» было слишком много подчеркнутой дистанции. Беллатрикс остановилась на расстоянии нескольких шагов, не приближаясь. Она не собиралась загонять его в угол. Пока. — Ты мне нужен. — Великолепно, — бросил он. — В очередной раз. — Не в коридоре, — отрезала Беллатрикс. — И не здесь. Идём. — Я не обязан… — Драко, — перебила Беллатрикс ровно, и он замолчал. — Сейчас ты либо идёшь со мной, либо я беру тебя за руку и веду, и тогда весь твой факультет будет смотреть, что твоя тётя и по совместительству профессор тащит тебя, как нашкодившего щенка. Выбирай. Драко стиснул зубы и сделал шаг вперёд, будто ему было противно это признавать, но спорить он не стал. Они шли молча, и Беллатрикс чувствовала, как он напряжён, как будто каждое движение даётся ему усилием. Она отвела его не в свои покои, куда он бы, вероятно, не пошёл добровольно, и не в кабинет Защиты, где слишком легко было наткнуться на кого-нибудь из учеников, а в маленькую комнату для преподавателей у северного крыла, куда редко кто заходил, потому что там было холодно, неудобно и пахло старым камнем. Она заперла дверь и наложила простейшее заглушающее заклятие. — Садись. Драко не сел. Он остался стоять у стены, скрестив руки, и взгляд у него был таким, будто он ждал удара. — Ну давайте, — бросил он. — Читайте нотации про честь, семью, про то, что я позор. Я всё это уже слышал. Беллатрикс смотрела на него несколько секунд, и ей хотелось сказать очень многое. Хотелось спросить прямо, как он вообще додумался устроить пожар в её покоях, как он посмел тронуть портрет, который был привязан к ней, как он мог подставить и себя, и Нарциссу. Но Беллатрикс знала: если начнёт с этого — он закроется. — Ты влез в мои покои, — сказала она спокойно. — Ты копался там и устроил пожар. Это факт. И ты уже понял, к чему это привело. Драко дернулся, будто хотел начать всё отрицать, но не нашёл сил. — Я не собираюсь обсуждать это с вами, — сказал он наконец, и голос у него был чуть хриплым. — Вы всё равно… вы всё равно не поймёте. Беллатрикс чуть наклонила голову. — Я обещала твоей матери, что ты останешься жив, — сказала она. — И я, в отличие от тебя, свои обещания держу. Драко усмехнулся, но эта усмешка вышла кривой. — О, конечно. Вы же у нас святая. Беллатрикс резко подняла взгляд. — Не начинай. Я далеко не святая, ты это знаешь, и сейчас я не в настроении слушать твою истерику. — Это у вас истерика, — огрызнулся он, и в этом вдруг прозвучало нечто почти отчаянное. — Вы ходите, как будто у вас внутри пусто, а потом вдруг срываетесь на всех. Вы думаете, я не вижу? Вы думаете, я идиот? Беллатрикс не ответила сразу. Она понимала, что он говорит о другом. Он видел её последние недели, её отсутствия, её злость и её молчание. Он видел, как она смотрела на Гермиону в больничном крыле, когда не смогла подойти. Он мог сложить два и два, но он всё равно ничего не знал по-настоящему, и Беллатрикс была благодарна судьбе хотя бы за это. — Я не обсуждаю свои дела с учениками, — произнесла она наконец. — Я не ваш ученик, когда вам удобно, — выплюнул Драко. — Тогда я «племянник». Тогда я «семья». Тогда я должен слушаться. А когда вам неудобно, я ученик, который должен молчать. Беллатрикс подошла ближе, медленно, без угрозы, но так, чтобы он почувствовал дистанцию, которой у него нет. — Ты ищешь выход, — сказала она. — И ты делаешь это как идиот. Ты лезешь туда, куда нельзя, ты сжигаешь то, что не понимаешь, и ты думаешь, что это решит проблему. Так вот, не решит, Драко, а только ухудшит. Драко резко отвернулся, но по его плечам было видно, как он напряжён. — Мне не нужны ваши советы. — Тебе нужен мозг, — холодно сказала Беллатрикс. — И, если ты не начнёшь его использовать, я не смогу тебя вытащить. Нарцисса просила меня не дать тебя сожрать. Я не дам. Но мне нужна правда. Что ты искал в моих покоях? Драко молчал долго, а Беллатрикс не торопила. Она знала, что молчание иногда работает лучше любого давления. Наконец он выдохнул, почти с ненавистью к самому себе: — Мне поручили… сделать то, чего я не могу сделать. Беллатрикс кивнула, будто это было очевидно. — И ты решил, что Исчезательный шкаф решит всё. Поэтому полез ко мне, чтобы узнать, есть ли у меня про него хоть что-то или хотя бы намёк как его починить, — сказала она. Драко резко вскинул голову. — Откуда вы… — Неважно, — отрезала Беллатрикс. — Я не слепая. И, к сожалению, ты тоже не так умен, как думаешь. Шкаф не решит твоих проблем. Он только принесёт в замок то, что ты потом не сможешь остановить. Драко сжал кулаки. — У меня нет выбора. — Выбор есть всегда. Он посмотрел на неё так, будто хотел что-то выкрикнуть, но вместо этого только выдохнул: — И что вы предлагаете? Сказать ему, что я не смог? Он убьёт меня, маму и отца, если ему захочется. Вы это понимаете? Беллатрикс молчала, потому что понимала лучше, чем он, но не собиралась утешать его. Она подняла руку и коротко, почти без нежности, поправила на его рукаве складку, как будто это был обычный жест, а не попытка удержать его на месте. — Я предлагаю перестать устраивать пожары, — сказала она. — И перестать быть героем, который всё делает один. Ты не справишься один, Драко. Не потому, что ты слабый, а потому что тебя загнали в угол. Драко резко усмехнулся. — И вы, конечно, меня спасёте. — Я уже это делаю, — ответила Беллатрикс. — Пока ты не успел сделать что-то, из-за чего тебя невозможно будет спасти. Он снова замолчал, и в этой паузе Беллатрикс почувствовала, как внутри у неё на секунду вспыхнула ещё одна мысль, уже не о Драко и не о Лорде, а о Гермионе. О том, как она стояла перед ней в покоях, не прося прощения, не умоляя, а просто упрямо держась на «вы» и «профессор Блэк», словно это был последний щит, который она не готова была отдать. Беллатрикс понимала: она сама дала ей этот щит, когда обвинила. И теперь сама должна была его снять, если хотела хоть что-то вернуть. — Иди, — сказала Беллатрикс наконец, отступая. — И запомни: если ещё раз тронешь что-то в моих покоях без спроса, ты будешь иметь дело не с Нарциссой и не с Лордом, а со мной. Драко выпрямился. — Угрожаете? — Предупреждаю. Он посмотрел на неё, будто хотел сказать ещё что-то, но вместо этого развернулся и вышел. Дверь закрылась негромко. Беллатрикс стояла несколько секунд в тишине, потом сняла заклятие и медленно выдохнула. Она не испытывала облегчения, но хотя бы постепенно приходила в себя, пытаясь разобраться, как исправить самый минимум. Драко был не потерян полностью, но времени оставалось мало, и это раздражало сильнее всего. Вернувшись в свои покои, Беллатрикс на мгновение остановилась у порога, как будто проверяла, не изменилось ли что-то в воздухе. Всё было как прежде: бархатные шторы, свечи в нишах, тяжёлый стол, ковёр с тёмным узором, камин, который она почти всегда держала на минимальном огне, и запах, впитавшийся в стены. Вальбурга сидела в портрете, беззвучно шевелила губами, явно продолжая ругаться, и Беллатрикс не позволила себе даже тени улыбки. Она прошла к столу, взяла перо и на секунду задумалась, куда направить удар дальше. К матери она сейчас идти не могла, но игнорировать это тоже было опасно. Оставался единственный разумный вариант: подготовить почву заранее, чтобы Друэлла, если вздумает устроить скандал, не получила удовольствия. Беллатрикс быстро написала короткую записку на узком пергаменте, сложила её втрое и позвала домовика. Маленькое существо появилось почти мгновенно, низко поклонилось и уставилось на неё круглыми глазами. — Передай на площадь Гриммо, двенадцать, — сказала Беллатрикс. — Зачитай лично портрету Друэллы Блэк. И запомни: никому больше. Домовик взял пергамент и исчез. Беллатрикс не сомневалась, что Друэлла всё равно устроит сцену, но хотя бы будет знать, что Беллатрикс не собирается оправдываться и не собирается просить прощения за то, что живёт так, как считает нужным. Это было важно даже не для матери, а для самой Беллатрикс. Оставалась Гермиона. Беллатрикс подошла к камину и остановилась, глядя на огонь, который отдавал фиолетовым и золотым оттенком, будто даже пламя здесь не могло быть обычным. Она знала, что Гермиона не придёт сама. Она слишком гордая. Она скорее будет до последнего делать вид, что ей всё равно, будет отвечать ровно на уроках, будет сидеть с Гарри и Роном и улыбаться Джинни, потому что это безопасно и потому что это её мир, где никто не требует доверия и не обвиняет в чём-то. Беллатрикс могла бы, конечно, сделать то, что делала раньше: выдернуть её с урока, взять за локоть и затащить в покои. Но теперь это было опасно. Не потому, что кто-то заметит, а потому что Гермиона может просто сломать дверь и уйти. И Беллатрикс понимала: если это случится, она уже не сможет сделать вид, что ей всё равно. Она достала зачарованный дневник, который лежал глубже остальных бумаг, так, чтобы даже чей-то случайный взгляд не заметил. Беллатрикс ненавидела писать длинные сообщения, но сейчас ей было всё равно. Она вывела несколько строк, не пытаясь звучать мягко, потому что это было бы фальшиво: «Надо поговорить. Приходи сейчас. Но, если не придёшь, то я пойму и больше не трону». Она подождала, но ответа не было сразу. Беллатрикс закрыла дневник и отложила его в сторону, как будто это ничего не значило, как будто это не было единственным шагом, на который она решилась за последний месяц без расчёта. Она поднялась и начала ходить по комнате, проверяя пергаменты, заставляя себя думать о том, что действительно важно: о Лорде, о Дамблдоре, о крестражах, о Регулусе, о проклятии, которое нельзя остановить. Но мысли всё равно возвращались к одному: к тому, что она сама позволила Вальбурге вмешаться, сама дала подозрению вырасти, сама ранила Гермиону там, где больнее всего, потому что именно в этом месте она сама была уязвима. Когда в дверь тихо постучали, Беллатрикс сразу поняла, что это не домовой эльф и не кто-то из преподавателей. У стука был другой ритм, уверенный и короткий, как у человека, который не просит разрешения, но и не ломится внутрь. Беллатрикс замерла на секунду, а потом резко подняла подбородок и произнесла: — Войдите. Дверь открылась, и на пороге стояла Гермиона. Она была в мантии, волосы небрежно собраны, лицо спокойное, но это спокойствие было обманчивым — Беллатрикс слишком хорошо знала, как оно выглядит, когда внутри всё кипит. Живоглот протиснулся следом и сразу же направился к ковру, будто в этом доме у него были свои права. Гермиона не сделала ни шага дальше порога, и взгляд её был холодным. — Вызывали, профессор Блэк? — произнесла она ровно, подчёркнуто официально, и в голосе не было ни дрожи, ни смущения. Беллатрикс почувствовала, как внутри что-то коротко и зло дёрнулось. Она не улыбнулась. — Закрой дверь. Гермиона не двинулась. — Закрой, — повторила Беллатрикс уже тише. Гермиона сделала это аккуратно и без хлопка, а потом снова повернулась и посмотрела прямо на Беллатрикс. — Что? Беллатрикс медленно подошла ближе, но остановилась на расстоянии, не сокращая его до привычной дерзости. Она не собиралась хватать её за запястье. Не сейчас. — Я была неправа, — сказала Беллатрикс. Гермиона не моргнула. — Это всё? — Нет, — ответила Беллатрикс и почувствовала, как тяжело ей даётся каждое слово, потому что они звучали не как приказ и не как угроза, а как признание. — Я обвинила тебя, потому что было проще поверить в это, чем признать, что меня обвели вокруг пальца. Это не оправдание. Это просто факт. Гермиона чуть приподняла бровь. — Вы это мне сейчас объясняете или себе? Беллатрикс выдержала паузу. — Тебе. Гермиона усмехнулась коротко, без радости. — Отлично. Поздравляю. Вы, получается, умеете говорить через рот нормальными словами. Беллатрикс ощутила знакомое раздражение, но не дала ему вырваться наружу. Она посмотрела на Живоглота, который уже устроился у ковра и демонстративно зевал, как будто эта сцена его не касается. — Твой кот, — сказала Беллатрикс, потому что это было проще, чем сразу трогать самое больное. — Он, похоже, считает, что это его покои. — Он считает, что весь замок — это его покои, — ответила Гермиона, и в этом впервые за весь разговор мелькнуло что-то почти человеческое. — Особенно там, где тепло. Беллатрикс кивнула. Потом снова посмотрела на Гермиону, и в этом взгляде не было прежней охоты, только усталость и злость на саму себя. — Ты пришла, — сказала Беллатрикс. — Значит, тебе не всё равно. — Я пришла, потому что вы написали, что больше не тронете, — спокойно ответила Гермиона. — Я решила проверить, правда ли это. А ещё потому, что у меня завтра уроки, и мне не хочется, чтобы вы снова устраивали сцены в коридоре. Беллатрикс не удержалась от короткого выдоха, даже почти смешка. — То есть ты пришла только из этого? — А из-за чего бы ещё мне приходить к вам, профессор Блэк? — Твоя обида имеет право существовать, — сказала Беллатрикс. — Но, если ты хочешь, чтобы я это исправила, тебе придётся перестать прятаться за «профессор Блэк». Наедине это звучит глупо. Гермиона посмотрела на неё прямо, и взгляд этот был упрямый, тёмный, почти взрослый. — А мне нравится, что вам это не нравится. Беллатрикс медленно подошла ближе, и Гермиона не отступила. Разница в росте ощутилась сразу, как всегда: Беллатрикс смотрела чуть сверху вниз, а Гермиона немного снизу вверх, но это давно не было вопросом силы. Это было вопросом того, кто сейчас готов уступить первым. — Ты думаешь, что победила, — тихо сказала Беллатрикс. — Я думаю, что вы слишком привыкли, что все вокруг вас боятся, — спокойно ответила Гермиона. — А я не боюсь. Не так, как вам бы хотелось. Беллатрикс молча смотрела на неё несколько секунд, потом протянула руку и очень осторожно коснулась её запястья, не сжимая, не удерживая, а просто обозначая контакт. Гермиона же, вопреки всему, не отдёрнула руку, но и не ответила. — Я не собираюсь извиняться так, как этого хочет Вальбурга, — сказала Беллатрикс. — Но я признаю, что сделала тебе больно, и что я не имела права обвинять тебя без причины. Гермиона на секунду закрыла глаза, будто ей надоело держать лицо. — Поздновато, — произнесла она. — Я знаю, — ответила Беллатрикс. — Но это лучше, чем никогда. В комнате было тихо, только огонь в камине трещал и где-то в глубине слышалось мерное мурчание Живоглота. Гермиона стояла неподвижно, и Беллатрикс видела, как в ней борются две вещи: желание не уступать и желание перестать держать оборону хотя бы на минуту. — Я не собираюсь искать встречи с вами, — сказала Гермиона, наконец открыв глаза. — Мне достаточно того, что мы видимся на уроках. И если вы ещё раз решите, что я способна на такую гадость, я просто… я не знаю. Я не буду больше оправдываться. Я устала. Беллатрикс кивнула. — Тогда не оправдывайся, — сказала она. — Просто скажи мне один раз, что ты не уйдёшь, если я буду вести себя нормально. Гермиона усмехнулась, но уже без прежнего яда. — Вы сейчас правда просите? Беллатрикс выдержала паузу. — Да. Гермиона посмотрела на неё долгим взглядом, и Беллатрикс впервые за всё это время не пыталась прочитать этот взгляд как задачу и не пыталась угадать, где там слабое место. Она просто смотрела и ждала. — Я не уйду, если вы перестанете делать из меня врага, — сказала Гермиона. — Это, по-моему, честно. — Честно. И только тогда Беллатрикс позволила себе сделать то, что хотела с самого начала: она наклонилась и поцеловала Гермиону коротко, спокойно, без прежней жадности и без попытки доказать, кто здесь главный. Это был поцелуй, который не требовал ответа и не отнимал воздух. Гермиона не оттолкнула её. Она замерла на секунду, но потом всё-таки ответила, хоть и не сразу, и не охотно, но достаточно, чтобы Беллатрикс поняла: мост не сгорел окончательно. — Вот так, — тихо сказала Беллатрикс, когда они отстранились. — Не делайте вид, что всё теперь хорошо. — Я не делаю, — ответила Беллатрикс. — Я просто не хочу, чтобы стало ещё хуже. Гермиона кивнула, будто это был самый разумный договор на свете, и отвела взгляд. — Мне пора, — сказала она. — Мне завтра рано вставать. Беллатрикс не стала удерживать. Она лишь слегка сжала её пальцы, а потом отпустила. — Иди, — сказала она. — Но дневник держи поближе и не потому, что мне скучно. Потому что это… безопаснее. Гермиона посмотрела на неё так, будто хотела спросить, что именно она имеет в виду, но промолчала. Потом развернулась к двери, и Живоглот, словно по команде, поднялся и потрусил следом, бросив на портрет Вальбурги короткий взгляд, в котором было что-то очень кошачье и осуждающее. Беллатрикс смотрела им вслед, пока дверь не закрылась. Когда в комнате снова стало тихо, Беллатрикс медленно выдохнула и опустилась в кресло. Вальбурга на портрете беззвучно шевелила губами, явно выкрикивая что-то очень неприличное, и Беллатрикс впервые за вечер не почувствовала к ней ни злости, ни боли, а лишь сплошное усталое раздражение. Она подняла палочку и, не глядя, произнесла: — Спи. Портрет дёрнулся, как будто его пригвоздили, и Вальбурга замерла, уставившись в пустоту. Беллатрикс откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Завтра ей предстояло снова быть профессором, снова быть Блэк, снова держать лицо перед Дамблдором и Лордом, снова следить за Драко, снова играть в ту партию, где все думают, что знают её ход, а она должна просчитывать ход, который не относится ни к одной из сторон. И теперь к этому добавлялось ещё одно: мать, которая будет ждать объяснений, и Гермиона, которая больше не позволит ей ошибиться так легко.

***

Дни после того разговора у Беллатрикс потянулись странно: вроде бы ничего не менялось, расписание оставалось прежним, звонки на уроки звучали с той же бодрой бессмысленностью, а в коридорах, как всегда, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то вечно куда-то опаздывал, но у Гермионы появилось ощущение, что внутри у неё всё сдвинулось на полшага и так и не вернулось обратно. Весна входила в Хогвартс не торжественно, а исподволь: в каменных нишах стало пахнуть влажной пылью, окна по утрам плакали конденсатом, снег на дворе сначала превращался в серые островки, а потом исчезал совсем, оставляя грязь и холодную, тяжелую землю, от которой тянуло сыростью. Рон ворчал, что это худшая погода из возможных, Гарри молчал и всё чаще сжимал в ладони палочку, как будто это могло помочь, а Джинни, постоянно куда-то бегущая со своими подготовками к СОВ, появлялась рядом с ними урывками, но именно эти урывки и становились неожиданно важными. Иногда достаточно было короткой улыбки в коридоре или обычного «ты не забыла про эссе?» и Гермионе становилось легче, будто кто-то подкладывал под её внутреннюю устойчивость маленькую подпорку. Беллатрикс тоже не делала ничего такого, что можно было бы назвать примирением. Она не лезла к Гермионе в коридорах, не ловила её после уроков так демонстративно, как раньше, и не устраивала сцен. Она словно выбрала другую тактику, и Гермиона это чувствовала: вместо резких рывков появились короткие, почти незаметные попытки вернуться в привычный для них ритм, не разрушая того, что уже и так трещало. На уроках Защиты Беллатрикс смотрела на неё чаще, чем следовало бы профессору смотреть на любую ученицу, но делала это так, что никто бы не смог придраться: взгляд вроде бы проверяющий, будто оценивает стойку и реакцию, будто ищет ошибки во взмахе палочки, а по факту Гермиона ощущала этот взгляд кожей, как тепло, от которого невозможно спрятаться, даже если отвернуться. Ей хотелось притвориться, что она ничего не замечает, что у неё нет привычки мгновенно угадывать, где Беллатрикс стоит в помещении, что у неё не появляется глупое желание поднять глаза и поймать ответный взгляд, но тело было предательски честнее головы, и Гермиона злилась на себя за это сильнее, чем на Беллатрикс. Она держалась упрямо, и это было не позой. Она не искала встреч в покоях, не стучала ночью, не «проверяла», не пыталась вернуть прежнюю близость любыми средствами, потому что для этого пришлось бы снова признать себя той, кто готов бежать первой, а Гермиона больше не хотела быть первой ни в чём, что связано с унижением. Слишком легко Беллатрикс когда-то поверила в худшее, слишком спокойно отнеслась к мысли, что Гермиона могла оказаться способна на подлость, и это воспоминание не проходило, как синяк, оно сидело глубже. Гермиона не прощала быстро, особенно когда её пытались поставить в позицию виноватой без доказательств. Даже теперь, когда Беллатрикс признала ошибку, внутри оставался кусок холодного упрямства: «Я больше не буду доказывать свою честность тем, кто сам не умеет доверять». И потому она продолжала говорить «профессор Блэк» там, где раньше звучало «ты», и слышала, как это раздражает Беллатрикс, почти физически. Это было мелочно, Гермиона знала. Но это было единственное, что она могла себе позволить, не нарушая собственные границы. На фоне этой личной войны всё остальное не остановилось ни на день. Гарри продолжал биться головой о две стены сразу, и обе стены были одинаково равнодушны к его усилиям. Слизнорт, сначала любезный, потом осторожный, затем откровенно уклончивый, в конце марта начал избегать Поттера так мастерски, будто всю жизнь только этим и занимался. Он исчезал из коридоров в последний момент, нырял за углы, прятался за группами учеников, внезапно вспоминал про неотложные дела в подземельях, а однажды, увидев Гарри издалека, развернулся и практически убежал в противоположную сторону, едва не уронив собственные пергаменты. Рон, наблюдая это, хмыкал и говорил, что, если бы он так бегал всегда, был бы явно худее, но Гермиона понимала: Слизнорт не просто уклоняется. Он боится. А с трусливым человеком сложнее всего: его нельзя брать нахрапом, но и ждать, пока он сам созреет, бессмысленно. Вторая стена — Малфой. Гарри не оставлял эту тему, как ни пытались отвлечь его уроки, домашние задания и даже разговоры Дамблдора. Иногда Гермионе казалось, что Гарри в этом упорстве похож на неё: если в голове одна мысль, она не отстанет, пока не получит подтверждение, иначе превратится в зуд, который невозможно игнорировать. Разница была только в том, что Гермиона обычно находила способ превратить зуд в план, а Гарри чаще превращал его в марафон по коридорам. Слежка, которую устроили Добби и ещё один домовой эльф, приятель Добби с кухни, дала больше, чем любые попытки Гарри «взять Малфоя за хвост» лично. Эльфы рассказывали это вечером в гостиной Гриффиндора, в углу у камина, где Гермиона старалась держать лицо нейтральным, хотя сама мысль о том, что за Малфоем следят существа, которых он презирал, вызывала у неё злое удовлетворение. Добби стоял, вытянувшись стрункой, нервно мял свой колпак и говорил взахлёб, а второй эльф, более осторожный и явно менее восторженный по отношению к Гарри Поттеру, подтверждал короткими фразами. — Малфой ходит в Выручай-комнату, сэр, — говорил Добби, выпучив глаза. — Очень часто ходит! Малфой там сидит, и делает, и делает… Добби не знает, что он делает, сэр, потому что Малфой запирается! — Как это «запирается»? — резко спросил Гарри, подаваясь вперёд. — Малфой делает так, чтобы дверь была только для него, сэр, — вмешался второй домовой эльф, глядя на Гарри без восторга, но уважительно. — Мы не можем зайти, сэр. Мы чувствуем, что комнату «держат», и она не пускает, сэр. — А кто-нибудь ещё? — спросил Рон, уже заранее злой. — Он что, один туда ходит? Добби энергично затряс головой. — Нет, сэр! Малфой ставит двоих больших мальчиков сторожить. Большой мальчик Крэбб и большой мальчик Гойл. Гермиона, не отрываясь от пергамента, который она якобы проверяла, сказала ровно: — И ты уверен, что это они? В смысле — именно они? Их легко спутать. Добби посмотрел на неё так, будто Гермиона задала самый страшный вопрос. — Это они, мисс, но они иногда… как девочки! Добби видел! Добби видел два раза! Они стали маленькими девочками и стояли там, и хихикали, и всё равно сторожили! Рон подавился воздухом. — Что значит «стали девочками»? Гермиона, уже понимая, сказала чуть тише, чтобы Добби не испугался собственного сообщения: — Оборотное зелье. Гарри резко выпрямился. — Значит, у него есть доступ к Оборотному зелью. И он не боится его использовать. — Слизнорт бы заметил, если бы кто-то стащил ингредиенты, — пробормотал Рон, но звучало это не уверенно. — Слизнорт замечает то, что считает важным, — сухо ответила Гермиона. — Если кто-то берёт по чуть-чуть, не наглея, он может и не заметить. Особенно если у него в голове одновременно десять рецептов и двадцать любимчиков. Гарри закусил губу, и Гермиона видела, что он уже строит план, как всегда: «если Малфой ходит в Выручай-комнату, значит, нужно туда попасть». Он заговорил об этом сразу, не выдержав и минуты. — Я пойду туда сегодня. Пока он там. Если я поймаю его с поличным… — Ты даже не знаешь, как он её вызывает, — перебила Гермиона, и в голосе прозвучала усталость, потому что она повторяла это уже не первый раз. — Выручай-комната — не дверь с табличкой. Она появляется в зависимости от того, что тебе нужно. Если тебе нужно «поймать Малфоя», ты получишь либо пустой коридор, либо комнату, где тебя будут подстерегать ловушки. И если ты думаешь, что это смешно, вспомни, как в прошлом году мы туда попали, потому что это была штаб-квартира Отряда Дамблдора, а теперь это не штаб-квартира, и тебя туда никто не звал. — Ты предлагаешь сидеть и ждать? — упрямо спросил Гарри. — Я предлагаю перестать биться лбом в стену, — спокойно ответила Гермиона. — И подумать, как сделать так, чтобы комната дала тебе то, что ты хочешь. Не «поймать Малфоя», а, например, «увидеть, что делает человек, который использует Выручай-комнату». Это разные формулировки. Рон фыркнул. — То есть ты предлагаешь составить правильное желание, как на контрольной по чарам? Отлично. «Уважаемая комната, пожалуйста, предоставьте нам доступ к преступной деятельности Драко Малфоя…» — Не язви, — устало сказала Гермиона, и Рон тут же притих, потому что он привык, что Гермиона язвит редко, а когда язвит — это значит, что она на грани. Гарри всё равно попробовал. И не один раз. Гермиона знала об этом, потому что он возвращался в гостиную поздно, раздражённый, с грязью на ботинках и тем выражением лица, которое появлялось у него, когда он чувствовал себя бессильным. Он рассказывал, как пробовал пройти по коридору на седьмом этаже, как ходил туда-сюда, как пытался думать о Малфое, о шкафе, о том, что ему нужно увидеть, и как в итоге получал либо пустую стену, либо дверь, которая открывалась в комнату, где стояли только старые горшки и сломанные метлы. Гермиона слушала, не злорадствуя, потому что ей было жаль Гарри: он упирался в закрытую магию, а закрытая магия всегда била по самолюбию. Одним вечером, когда он вернулся особенно злой и бросил мантию на спинку дивана так, что та почти упала, Гермиона увидела на его руке тонкую царапину, свежую, красную, как будто его задело чем-то острым. — Что это? Гарри махнул рукой. — Ничего. Просто… дверь хлопнула. Там какой-то дурацкий гобелен и я зацепился. Рон, сидевший рядом и делавший вид, что занят шахматами, поднял глаза. — Ты зацепился за гобелен? Ты что, теперь воюешь с тканями? — Рон, — предупредила Гермиона. Рон поднял руки, изображая капитуляцию. — Ладно, ладно. Но если он завтра заявит, что его побила занавеска, то я не выдержу. Гарри не улыбнулся. Он просто сел, опустил голову и сказал глухо: — Я видел Плаксу Миртл. Гермиона подняла глаза. — В туалете? — Да, — сказал Гарри, и в голосе звучала странная смесь раздражения и растерянности. — Она сказала, что у неё появился новый друг. Какой-то мальчик, который очень несчастен и одинок. Она рассказывала так, как будто наконец-то нашла себе смысл жизни. Рон фыркнул. — Миртл всегда так говорит. Ей стоит один раз услышать «привет», и она уже считает, что это любовь всей её жизни, точнее… смерти? — Она сказала, что он приходит к ней плакать, — продолжил Гарри, не обращая внимания на Рона. — И что он… она не сказала имя, но намекнула, что он из Слизерина. И что он… не знаю. «Очень страдает». Гермиона почувствовала холодок, который не имел отношения к погоде. — И ты думаешь, что это Малфой, — сказала она. Гарри посмотрел на неё так, будто это было очевидно. — А кто ещё будет плакаться Миртл? Забини? Нотт? Они бы скорее удавились. Рон нахмурился. — Малфой плачет? Не верю. — Ты видел его в последнее время? — спокойно спросила Гермиона. — Он выглядит так, будто не спит. И, если у него действительно есть задание… он может быть в отчаянии. Не потому, что он стал хорошим, а потому что он боится. Рон хотел сказать что-то ещё, но промолчал, потому что Гермиона сказала это слишком спокойно, и в этой спокойности была неприятная правда. Весна приносила не только сырость и усталость, но и продолжающиеся занятии по аппарации. Инструктор, сухой и раздражительный, заставлял их снова и снова повторять три условия, как молитву: цель, решимость, сосредоточенность. Гермиона делала это лучше других, хотя и у неё иногда выходило не идеально, потому что невозможно было идеально сосредоточиться, когда в голове одновременно живут война, Малфой, Дамблдор, чужие тайны и собственная обида. Рон, к удивлению Гермионы, иногда показывал неплохие результаты: он морщился, ругался себе под нос, но у него получалось «схватить» точку в пространстве, хотя бы на мгновение. Гарри же постоянно срывался, потому что его голова была занята другим, и Гермиона видела, как он злится на себя, как будто из-за этого проигрывает не урок, а что-то гораздо более важное. Однажды, возвращаясь после урока по коридору, где особенно сильно пахло мокрыми камнями и старой древесиной, Гарри вдруг резко остановился, почти натолкнувшись на кого-то впереди. Гермиона, шедшая следом, тоже остановилась и увидела Нимфадору Тонкс. Она стояла у окна, в мантии, которая сидела на ней небрежно, как будто ей было всё равно, как она выглядит, но на Тонкс это было не похоже. Волосы были какого-то тусклого оттенка, лицо усталое, а глаза будто выцветшие. Гермиона помнила Тонкс другой: шумной, смешливой, слишком живой даже для взрослой ведьмы. Сейчас она выглядела так, будто с неё сняли весь этот слой. Тонкс увидела Гарри и чуть улыбнулась, но улыбка вышла слабой. — Привет, Гарри. — Тонкс, — Гарри сделал шаг вперёд. — Ты… ты в порядке? — Конечно, — сказала Тонкс слишком быстро, и Гермиона сразу поняла, что это ложь. — Просто… работы много. Гермиона молчала, потому что не знала, что здесь уместно. Она только заметила, как Тонкс бросила взгляд на неё и Рона, словно оценивая, можно ли говорить при них. — Я приходила к Дамблдору, — сказала Тонкс, отворачиваясь к окну. — Но его снова нет. — Его постоянно нет, — раздражённо сказал Гарри. — Он зовёт меня на занятия, потом исчезает, а потом снова зовёт… Я не понимаю. Тонкс посмотрела на него внимательно. — Ты злишься. — Да, — резко ответил Гарри. — Потому что у нас всё рушится, а он… он как будто играет. Тонкс слегка вздрогнула, будто слово «играет» попало в больное место. — Он не играет, — сказала она тихо. — Он просто… делает то, что считает нужным. И, если тебе кажется, что это невыносимо, значит, ты впервые почувствовал, что не контролируешь ничего. Привыкай. Это было сказано без злобы, почти устало, и Гермиона вдруг поняла, что Тонкс сама сейчас живёт в этом ощущении, просто не говорит об этом вслух. Гарри замолчал. Он хотел спросить что-то ещё, но Тонкс уже сделала шаг назад, словно торопилась уйти. — Береги себя, ладно? — сказала она, глядя на Гарри. — Ты тоже, — пробормотал он. Тонкс кивнула, бросила короткий взгляд на Рона и Гермиону, словно хотела сказать им что-то, но передумала, и ушла по коридору, оставив за собой ощущение холода, который не имел отношения к погоде. — Она совсем не похожа на себя, — тихо сказал Гарри. — Люди не обязаны быть одинаковыми всегда, — ответила Гермиона, и сама удивилась, как это прозвучало взросло. Рон молчал, но у него на лице было что-то такое, как будто он тоже понял: иногда человек ломается не от одного факта смерти, а от накопившегося. Всё это время Беллатрикс была рядом, но как будто по другую сторону стекла. Она вела уроки, задавала домашние задания, ходила по коридорам так, будто ей принадлежит весь замок, и Гермиона ненавидела то, как легко Беллатрикс умела быть собой на людях, когда Гермиона внутри кипела. Иногда Беллатрикс оставляла её после урока Защиты, делая это так, чтобы никто не заметил: «Грейнджер, задержитесь на минуту», сказано тем же тоном, каким она могла бы сказать любому ученику, и Гермиона каждый раз ощущала, как в ней поднимается раздражение, потому что Беллатрикс будто пыталась вернуть их прежний формат, а Гермиона не хотела возвращаться так легко, будто ничего не было. Один раз Гермиона всё-таки осталась. Класс опустел, ученики, стуча ботинками по каменным плитам, выбежали в коридор, и двери закрылись. Беллатрикс стояла у стола, сложив перчатки, и смотрела на Гермиону так, будто сейчас будет что-то важное. Гермиона остановилась у первой парты, не подходя ближе. — Что? — спросила она сухо. Беллатрикс прищурилась. — Ты опять начинаешь. — Я не начинаю, — ровно ответила Гермиона. — Вы меня задержали. Я спрашиваю зачем. Беллатрикс выдохнула, и Гермиона увидела, что она действительно сдерживается. Это было почти смешно, потому что Беллатрикс в принципе редко сдерживалась, если хотела давить. — Я хотела сказать, что сегодня ты хорошо работала, — произнесла Беллатрикс. Гермиона подняла бровь. — Вы ради этого оставили меня? — Не будь занудой, — раздражённо сказала Беллатрикс. — Это звучит забавно из ваших уст, профессор Блэк, — ответила Гермиона и почувствовала, что впервые за день ей хочется улыбнуться, но она удержалась. Ей не хотелось давать Беллатрикс это маленькое «всё нормально». Беллатрикс посмотрела на неё долго, потом сказала тихо: — Ты в последнее время не спишь. Гермиона почувствовала, как внутри что-то напряглось. Что ж, это было слишком точное замечание. — Я сплю, — солгала она. Беллатрикс усмехнулась. — Ага, вижу. Гермиона посмотрела прямо на неё. — Я не обсуждаю с вами своё здоровье. Беллатрикс сделала шаг вперёд, и Гермиона инстинктивно напряглась, хотя класс был пуст. Беллатрикс остановилась, не подходя слишком близко, будто помнила их договор. — Ты можешь продолжать делать вид, что я тебе никто, — сказала Беллатрикс тихо. — Но не делай вид, что тебе всё равно, когда ты изматываешь себя. — А вам-то какое дело? — Гермиона сказала это резко, и сама почувствовала, что в этом вопросе слишком много личного. Беллатрикс улыбнулась, но улыбка была короткой и сухой. — Мне есть дело. Но, раз ты так хочешь держать дистанцию, держи. Только не жди, что я буду смотреть, как ты себя разрушаешь, и молчать. Гермиона сжала пальцы на ремешке сумки и почувствовала, как ей хочется сказать: «а вы уже смотрели и молчали», но она не сказала, потому что это было бы слишком просто и слишком больно. — Мне нужно идти, — сказала она наконец. — У меня аппарация. Беллатрикс кивнула, будто это её не задело. — Иди. Гермиона уже повернулась к двери, но услышала за спиной: — И перестань думать, что, если ты будешь держаться на «вы», это что-то исправит. Гермиона остановилась на секунду, но не обернулась. — Это не исправит, — сказала она ровно. — Но это помогает мне не забывать, что вы умеете бросаться на близких с обвинениями. Она вышла, не дав Беллатрикс ответить, и шла по коридору быстро, чувствуя, как сердце бьётся слишком громко, будто она только что пробежала всю лестницу. Ей хотелось одновременно злиться и смеяться, потому что всё было абсурдно: она, Гермиона Грейнджер, влюблённая и упрямая, пытается учить Беллатрикс Блэк ответственности за собственные слова, а Беллатрикс Блэк пытается учить Гермиону Грейнджер не разрушать себя из гордости. Это было бы довольно смешно, если бы не было так опасно. Ближе к концу марта Гарри стал ещё более нервным, потому что у него появилась идея, которая казалась ему единственно правильной, а Гермионе единственно провальной. Он хотел проникнуть в Выручай-комнату через Плаксу Миртл. Он говорил об этом вечером, когда они сидели у камина, а Рон играл в шахматы и делал вид, что ему всё равно, хотя Гермиона видела: Рон слушает каждое слово. Джинни тогда не было рядом, она ушла на какой-то факультатив, и Гермиона даже порадовалась этому, потому что иногда ей казалось, что чем меньше людей слышат их планы, тем меньше шанс, что эти планы превратятся в катастрофу. — Я пойду к Миртл, — сказал Гарри. — Я скажу ей, что мне нужно… ну, не знаю. Я скажу ей, что мне нужно поговорить. Она любит, когда её слушают. — Она любит, когда её жалеют, — сухо сказала Гермиона. — Ты умеешь жалеть людей так, чтобы это выглядело искренне? Потому что, если ты будешь играть, она почувствует. — Я не буду играть, — раздражённо ответил Гарри. — Я просто… я хочу понять, что там делает Малфой. Если он действительно туда ходит ныть, значит, он там не просто прячется. Рон фыркнул, не отрываясь от шахмат. — Ты хочешь сказать, что Малфой устраивает себе терапию в туалете? — Рон, — предупредила Гермиона, но сама тоже не удержалась от короткого выдоха, потому что мысль была идиотская и страшная одновременно. Гарри посмотрел на них с такой злостью, будто они лично мешают ему спасти мир. — Да смейтесь сколько хотите, — сказал он. — А я пойду. Потому что, если мы ничего не сделаем, будет поздно. Гермиона посмотрела на него внимательно. Она знала этот тон. Гарри уже решил и спорить с ним дальше было бессмысленно. — Ладно, — сказала она наконец. — Только не делай этого один. Возьми хотя бы мантию-невидимку. И если увидишь что-то, что не сможешь объяснить, не лезь. Просто запомни. Гарри кивнул, но в его глазах было упрямство, которое Гермиона знала слишком хорошо. В тот же период, когда они пытались разобраться с Малфоем, Слизнорт окончательно ушёл в режим «я ничего не знаю и ничего не слышал». Он всё чаще устраивал свои «клубные» посиделки, приглашая тех, кто мог быть ему интересен, и демонстративно не приглашая Гарри. Гермиона, наблюдая это, ощущала раздражение, потому что это было слишком явно и слишком трусливо. Ей хотелось схватить Слизнорта за моржовые усы и сказать: «вы взрослый человек, перестаньте прятаться», но она прекрасно понимала, что это не сработает. Слизнорт ценил комфорт больше всего. И страх у него был такой же частью комфорта, как мягкое кресло и сладкая настойка. Однажды утром, когда Гермиона вышла из библиотеки с книгой по рунам и уже собиралась свернуть к лестнице, она увидела Гарри у окна. Он стоял там, как будто ждал кого-то, и лицо у него было напряжённым. — Что-то случилось? — спросила Гермиона, подойдя ближе. — Ничего, — ответил Гарри слишком быстро. Гермиона прищурилась. — Гарри. Он выдохнул и посмотрел на неё, как на человека, которому можно сказать правду. — Я видел, как Малфой вчера вечером нёс что-то, — сказал он. — Что-то… в тканях. И он шёл в сторону седьмого этажа. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. — Ты уверен? — Да, — сказал Гарри. — И Добби тоже говорил, что он таскает туда какие-то вещи. Я думаю, он что-то собирает там… не знаю. Но я не могу попасть внутрь. — Ты пытался? — Три раза, — зло ответил Гарри. — И ничего. Гермиона молчала. Ей хотелось сказать: «оставь», потому что в ней жила усталость от постоянных попыток, но она не могла, потому что это было важно. — Ладно, — сказала она наконец. — Попробуем иначе, но не сегодня. Сегодня у нас Защита, и я не хочу приходить туда в состоянии, когда голова забита Малфоем. Это плохая идея. Но вечером… вечером можем подумать. Гарри кивнул. — Спасибо, — сказал он тихо, и Гермиона поняла, что он благодарит не за «план», а за то, что она не смеётся. Когда март окончательно начал сдавать позиции, в замке стало заметно светлее, даже если холод всё равно держался. Иногда из окон можно было увидеть, как на земле появляются первые зелёные пятна, почти незаметные, и Гермиона ловила себя на мысли, что ей хочется, чтобы внутри у неё тоже появилось что-то такое — простое, зелёное, живое и без этой постоянной злости. Но злость не уходила. Она лишь меняла форму: вместо ярких вспышек становилась постоянным фоном, как влажный холод в коридорах. И в тот день, когда Гарри снова попытался попасть в Выручай-комнату и снова не смог, когда Миртл, по его словам, «вела себя странно», когда Рон, уставший от собственных мыслей, пытался шутить про «женские интриги Малфоя», а Гермиона думала только о том, что они ходят кругами, произошла мелочь, которая почему-то зацепила сильнее всех крупных событий. На Защите Беллатрикс устроила практикум. Никаких громких объявлений, никакой театральности: просто выстроила класс, магически создала мишени и спокойно сказала, что сегодня они будут отрабатывать невербальные блокирующие чары в условиях ограниченного времени. Гермиона делала всё идеально, потому что злость, к которой она уже привыкла, всегда помогала ей концентрироваться. Она чувствовала взгляд Беллатрикс на себе, но не поднимала глаз. Она не хотела давать Беллатрикс это чувство «я тебя снова контролирую». Когда урок закончился, Беллатрикс подошла к ней на секунду, словно случайно, и сказала негромко, так, чтобы слышала только Гермиона: — Ты снова делаешь вид, что меня не существует. Гермиона подняла глаза и, не улыбаясь, ответила так же тихо: — Я не делаю никакой вид, я просто учусь. Беллатрикс прищурилась. — Учишься чему? — Держать себя в руках, — спокойно сказала Гермиона. — Вам бы тоже не помешало. Беллатрикс на секунду замерла, а потом её губы дрогнули, будто она хотела сказать что-то резкое, но сдержалась. Гермиона увидела это и почувствовала странную, почти болезненную удовлетворённость: не потому, что она «победила», а потому что Беллатрикс хотя бы попыталась не сорваться. Это было ничтожно мало, но почему-то важно. Гермиона вышла из класса и уже в коридоре поймала себя на мысли, что скучает. Не по дракам, не по ссорам, не по этим нервным разговорам. Она скучала по тому, как можно было когда-то просто зайти, закрыть дверь, услышать смешок и почувствовать, что в этом холодном замке есть место, где её понимают, обнимают и целуют. Она ненавидела себя за эту слабость и всё равно скучала, потому что от этого нельзя было отмахнуться, как от лишней домашки. К вечеру, когда они снова собрались в гостиной Гриффиндора, Гарри сидел на полу, уткнувшись в карту и какие-то записи, Рон пытался делать вид, что ему всё равно, но постоянно поглядывал на Гермиону, как будто хотел спросить что-то личное и не решался, а Живоглот, довольный тем, что наконец-то все собрались в одном месте, устроился у камина и мурлыкал так, что Парвати из дальнего угла сказала, что «этот кот когда-нибудь сведёт её с ума». Гермиона смотрела на огонь и думала, что завтра будет новый день, и что завтра ей снова придётся делать вид, что у неё всё под контролем, хотя на самом деле контроль был тоньше нитки, и любая случайность могла его порвать. И именно тогда, когда она уже почти убедила себя, что день закончился спокойно, в гостиной появился Добби, запыхавшийся и взъерошенный, как будто бежал, и сразу же уставился на Гарри. — Гарри Поттер, сэр! Добби видел! — выпалил он. Гарри вскочил так резко, что Гермиона вздрогнула. — Что ты видел? Добби судорожно сглотнул и понизил голос, чтобы никто лишний их не услышал. — Малфой был в Выручай-комнате, сэр. И он говорил… он говорил с чем-то. С чем-то, что отвечает! Добби не видел лица, сэр, потому что Малфой закрылся, но Добби слышал голос. Низкий голос. И голос сказал Малфою, что «время идёт». Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Рон выпрямился. — С чем-то? С кем-то? Добби затряс головой. — Добби не знает. Но это было не привидение, сэр, и не портрет. Добби чувствует портреты. А это было другое. И ещё… — Добби посмотрел на Гарри так, будто боялся сказать, — Малфой сказал, что «почти готов». И что «скоро». Атмосфера вдруг стала напряжённее, даже Живоглот перестал мурлыкать и поднял голову, словно почувствовал всё. Гарри посмотрел на Гермиону. — Вот и всё, — сказал он глухо. — Это уже не просто мои выдумки и теории, что Малфой тоже ходит туда ныть. Это что-то другое. Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как внутри снова поднимается злость, но не яркая, а скорее холодная и собранная. — Тогда нам придётся действовать умнее, — сказала она. — И быстрее. Она сама не заметила, как в этот момент её взгляд метнулся к двери гостиной, будто она ожидала увидеть там Беллатрикс, хотя Беллатрикс, конечно, не могла оказаться здесь. Это был глупый рефлекс. Однако рефлексы часто были честнее мыслей. Гермиона сжала пальцы на подлокотнике кресла и подумала, что теперь у неё есть ещё одна проблема, кроме Малфоя и крестражей: ей нужно было решить, на кого она рассчитывает, если всё действительно начнёт рушиться. На Гарри и Рона — да. На Джинни — да. А на Беллатрикс? Она больше не знала. И от этого незнания становилось по-настоящему тревожно.