Пятая переменная

«Я снова пересчитала варианты и пришла к выводу, который мне не нравится: старый план больше не работает. Он был построен на простой вещи — на контроле. Я держу дистанцию, я задаю правила, я веду её туда, куда мне нужно, а она, как умная девочка, думает, что ведёт себя сама.

Это было удобно, пока у неё не появилась причина смотреть на меня не снизу вверх, а в лоб. Теперь она смотрит именно так. И я сама дала ей причину.

Ошибка была не в том, что я подозревала. Ошибка была в том, что я поверила своей подозрительности больше, чем ей. Смешно: я всегда считала, что слабость — это «привязанность», а оказалось, что слабость — это привычка видеть предательство в каждом движении. Особенно там, где мне что-то действительно нужно.

А мне нужно. И даже не только она сама, хотя от этого слова хочется выругаться. Мне нужен результат. Мне нужен выход, который не развалится от первого же удара. Мне нужно продолжение рода Блэков, и если я позволю этой истории уйти в тупик из-за гордости, то можно сразу повесить на двери табличку «конец линии».

Нарцисса — Малфой. Андромеда — выжжена из ткани семьи. Я — последняя, у кого осталась и фамилия, и кровь, и возможность сделать так, чтобы через год, через пять, через двадцать на меня не смотрели как на красивую ошибку в родословной.

Её кровь Мраксов — не легенда и не утешение для моего самолюбия. Это факт. И это ключ. Я не собираюсь превращать это в романтическую чушь, мне не нужны свечи и стихи. Мне нужен расчёт.

Союз, который выдержит давление. Ребёнок, который не станет статистом в чужих войнах и чужих играх. И если для этого нужен ритуал, который выжег половину дур у нас в родословных, то я не из тех, кто отступает только потому, что кому-то стало некомфортно.

Проблема в том, что Грейнджер теперь не «удобная». Она не ломается, не просит, не бежит. Она умеет теперь уходить, даже когда внутри у неё всё горит, и она уже показала, что может поставить меня в ситуацию, где мне приходится говорить нормально, без нажима и без угроз.

Мне это до сих пор кажется оскорблением, но хуже другое: она поняла, что может не подчиняться. И это моя вина.

Значит, нужен новый план. Не тот, где я тащу её за локоть и рассчитываю на её жертвенную привычку «объяснять» и «доказывать». Этот план умер, когда она сказала «профессор Блэк» ровным голосом и не дрогнула.

Новый план должен работать иначе: через выбор, который будет выглядеть как её выбор. Через стабильность и через то, что она уважает — честность, последовательность, рамки, которые не меняются каждый раз, когда у меня портится настроение.

Я не собираюсь унижаться и не собираюсь просить прощения без сильной необходимости. Но я могу перестать ломать там, где нужно удерживать, и дать ей цель, которая важнее её обиды, и это будет честно.

Она умная, ей нужна не нежность, а смысл, а ещё ей надо понимать, ради чего она рискует. И если я хочу, чтобы эта история не утонула в гордости, мне придётся перестать делать вид, что мне всё равно.

Вальбурга, разумеется, в восторге от моего «всё равно». Она устроила это не ради морали, а ради власти. И мать теперь тоже будет орать из своей рамы на Гриммо. Прекрасно. Пусть орёт. Портреты много говорят, но мало что могут сделать. А вот живые куда опаснее.

И опаснее всего сейчас — Лорд. Он становится нетерпим и уже не играет в длинную партию. Он требует результата, и племянник, как обычно, пытается добыть его самым глупым способом. Дамблдор всё видит, и от этого меня тошнит. Иногда он смотрит так, будто давно сделал выводы, а я всё ещё думаю, что умнее его, раз смогла обмануть такого «великого волшебника».

И на этом фоне я должна заниматься не только войной, но и личной жизнью. Это звучит унизительно, но это правда. Если я не удержу Грейнджер не как игрушку, а как союзницу, как опору, как то, что может стать частью моей фамилии, я потеряю больше, чем пару ночей. Я потеряю род, который сама же пыталась построить.

Значит, действуем иначе. На людях — холод, дисциплина и ни единой щели. А наедине — договор, где нет лжи и внезапных обвинений. Больше никаких «проверок» на предательство и никаких истерик, когда мне больно.

И главное: если она снова начнёт уходить в эту свою гордую пустоту, я не буду тянуть силой. Я сделаю так, чтобы ей было выгоднее остаться.

Ничего романтического, лишь стратегия. Да, мне приходится писать это, чтобы не забыть».

— Фрагмент из личных записей Беллатрикс Блэк. Закрыто трёхступенчатым шифром и кровной печатью.

Гермиона проснулась с тем самым неприятным ощущением, которое в последние недели стало привычным: будто она проснулась не в начале дня, а уже где-то на середине, где всё началось раньше неё и закончится без её участия. За окном было серо, но не по-зимнему, а по-весеннему: сырое, расплывчатое утро, когда свет не режет глаза, а стекает по стеклу тонкой грязноватой пленкой. В башне Гриффиндора пахло огнём, влажной тканью и чернилами, которые, кажется, въедались в камень так же упрямо, как разговоры в память. В гостиной было непривычно тихо. У камина сидел Гарри, вытянув ноги к огню и глядя в пустоту так, как смотрят люди, которые всю ночь перебирали в голове одну и ту же мысль и не смогли найти ни одной двери. Рон устроился рядом, но не болтал, как обычно, он просто крутил в пальцах перо и время от времени бросал взгляд на лестницу, будто боялся, что кто-то сейчас спустится и задаст вопросы, на которые у него нет ответов. Живоглот стоял на ковре, прижав уши и разглядывая их обоих с видом судьи, которому надоело слушать оправдания. Гермиона поставила сумку у кресла и села, не снимая мантии. Ей не хотелось «начинать день», ей хотелось прожить его так, чтобы никто не заметил, сколько сил уходит на то, чтобы держаться ровно. — Ну что, — спросила она, глядя на Гарри, — сегодня ты опять пойдёшь к седьмому этажу и будешь три часа объяснять стене, чего тебе хочется? Гарри не обиделся. Он просто выдохнул. — Я уже сходил, — сказал он глухо. — С утра, пока никого нет. И знаешь, что я увидел? — Пустую стену? — Пустую стену, — подтвердил Гарри и бросил на неё взгляд, в котором было что-то упрямое и усталое одновременно. — И ещё один раз видел Малфоя. Он с Крэббом и Гойлом шёл так, будто у него под мантией кирпичи. И они сделали вид, что меня не заметили. Рон фыркнул. — Они вообще редко замечают что-то, кроме собственного желудка, — сказал он, но без обычного удовольствия. Потом замялся и добавил уже тише: — Это всё уже начинает… ну, доставать. Он будто специально бегает кругами. Гермиона кивнула. Её раздражало не то, что Малфой что-то замышляет, это в каком-то смысле было ожидаемо, её раздражало ощущение бессилия, которое постепенно прилипало ко всем их усилиям, будто грязь на ботинках после прогулки по двору. — Добби вчера ещё что-нибудь говорил? — спросила она. — Нет, — ответил Гарри. — Сказал, что Малфой снова был в той комнате и что опять слышал голос, но он не может понять откуда. Я даже не знаю, как с этим быть. Я не могу поймать его, Гермиона. Я не могу попасть туда, куда он ходит. Я не могу заставить Слизнорта открыть рот. Я как будто… не знаю. Делаю всё, а результат ноль, и я реально задолбался от этого. Гермиона уже открыла рот, чтобы сказать, что это не «ноль», что каждое «нет» иногда важнее «да», потому что оно очерчивает границы, но в этот момент к окну подлетела сова. Она не была школьной, не была из тех аккуратных, ухоженных, которые обычно приносили письма на уроки, это была большая, тяжёлая птица с мокрыми перьями и усталым видом, будто её выдернули из дождя и заставили лететь через всю страну ради чужой истерики. Сова ударилась о стекла, Гарри поспешил открыть окно, и сова развернулась в воздухе, шлёпнувшись на спинку кресла и громко ухнув. Рон поднял голову. — Это кому? Сова посмотрела на Гарри и вытянула лапу. Гарри осторожно снял с неё записку. Пергамент был смят, неровно сложен, и на нём виднелись пятна, будто кто-то пролил на него воду. Только это была не вода. Гермиона, едва увидев, как у Гарри на секунду дёрнулась щека, поняла: это слёзы. Гарри развернул записку и прочитал. Сначала молча, потом вслух, потому что молчать было невозможно, а голос у него в какой-то момент сорвался. — «Гарри… я… не знаю, как это писать… он умер. Арагог умер. Он… он был со мной так долго. Я его похороню сегодня вечером. Пожалуйста, придите. Мне очень плохо, я один это не вынесу. Хагрид». Рон уставился на Гарри так, будто ждал, что тот сейчас начнёт смеяться. — Он что, серьёзно? — спросил он наконец, и в этом «серьёзно» было больше растерянности, чем злости. — Это же… это же тот паук? — Ага, — коротко ответил Гарри. Гермиона почувствовала, как у неё в груди поднимается раздражение, которое она сразу же попыталась задавить. Хагрид мог плакать по кому угодно, но просить их «прийти» на похороны гигантского паука, который когда-то едва не сожрал Гарри и Рона в Запретном лесу, было, мягко говоря, странно. Она сказала осторожно, чтобы это не прозвучало как бессердечность: — Гарри, я понимаю, что Хагрид… ну, Хагрид, но Арагог — это не домашний кролик. Вы же чуть не умерли из-за него. — Мы чуть не умерли из-за его детей, — поправил Рон, и тут же скривился, потому что поправка не делала ситуацию лучше. — Но в целом, да. Это всё равно паук. Огромный. И он хочет, чтобы мы пришли и стояли там, как будто… как будто это нормальное дело. Гарри сжал записку, будто хотел смять её окончательно, но не решился. Он не любил отказывать Хагриду. Он вообще редко отказывал людям, которые просили его о помощи, и Гермиона прекрасно знала, что это качество однажды его подведёт. — Я не хочу, — сказал Гарри наконец, и в голосе у него было упрямство. — Я не могу туда идти. У меня и так… у нас и так всего хватает. Я не хочу идти на похороны Арагога и вспоминать… всё. Рон облегчённо выдохнул, будто ждал разрешения не быть героем. — Отлично, — сказал он слишком бодро. — Скажем, что у нас куча домашки. Или что у меня аллергия на похороны пауков. Гермиона посмотрела на записку ещё раз и увидела не просьбу про паука, а просьбу Хагрида «просто быть рядом». Это было ужасно неудобно, потому что в таких просьбах нельзя победить логикой. — Давайте хотя бы ответим ему, — сказала она. — Не так, что мы просто проигнорировали. Напишем, что… что нам очень жаль, но мы не можем и всё. Гарри кивнул. Он уже доставал перо, но рука дрогнула. — Я потом, — сказал он. — После уроков. — После уроков у тебя будет ещё одна попытка заговорить со Слизнортом, — напомнила Гермиона, и сама удивилась, как это прозвучало: не упрёк, а почти забота. — Ты забудешь. Дай мне, я напишу. Рон поднял брови. — Ты напишешь Хагриду, что мы не придём хоронить его паука? Ты уверена, что он не заплачет ещё сильнее? — Он заплачет в любом случае, — сухо сказала Гермиона и взяла пергамент. Она быстро вывела несколько строк, стараясь, чтобы это выглядело максимально мягко и честно. Она написала, что им очень жаль, что Хагриду тяжело, что они понимают, как много для него значил Арагог, но они не смогут прийти вечером, потому что у них занятия и подготовка к экзаменам, и что они надеются, что он не будет один, что, возможно, профессор Дамблдор или профессор МакГонагалл поддержат его. Рон скептически хмыкнул, но спорить не стал. Когда сова улетела, в гостиной снова стало тихо. Гарри смотрел на камин, будто пытался утопить в огне все свои неудачи, а Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что в последнее время их жизнь стала похожа на постоянное «не можем»: не можем попасть в комнату, не можем вытащить воспоминание, не можем понять, что делает Малфой, не можем даже поддержать Хагрида так, как он просит. И это ощущение беспомощности было хуже любого прямого удара. День потянулся как обычно: уроки, пергаменты, холодные коридоры, запах сырого камня, который весной становился особенно навязчивым. Джинни мелькнула на лестнице в окружении девочек с пятого курса, её медные волосы были собраны, лицо сосредоточено, она разговаривала о СОВ так, как будто от этого зависит жизнь. Она заметила Гарри и на секунду улыбнулась ему, совсем коротко, будто случайно, и тут же спрятала улыбку в разговоре. Гарри сделал вид, что не увидел, но Гермиона заметила, как он чуть сбился с шага. На Защиту они пришли чуть раньше. Гермиона по привычке заняла место так, чтобы видеть весь класс и дверь, хотя сама себе не могла объяснить, почему это стало для неё важным. Беллатрикс вошла так, будто время в её жизни никогда не смещалось и никогда не ломалось. Чёрное платье, перчатки, волосы в своём организованном хаосе, а взгляд холодный и цепкий. Она прошла к столу, бросила быстрый взгляд по рядам и начала урок без вступлений, как будто все слова уже сказаны до неё. Сегодня они отрабатывали связки защитных чар: короткие чистые блоки и контратаки, которые нужно было держать в голове одновременно, не запинаясь и не думая. Гермиона работала хорошо, не потому что ей хотелось произвести впечатление, а потому что ей нужно было куда-то девать напряжение. Любая ошибка здесь была слишком похожа на ошибку в реальной жизни, и Гермиона не хотела себе лишних напоминаний. Беллатрикс ходила между рядами, делала замечания ровно и точно. Иногда она задерживалась рядом с Гермионой на секунду дольше, чем возле других, но это можно было объяснить чем угодно: Гермиона сильная ученица, Гермиона любит детали, Гермиона всегда держит спину слишком ровно. Гермиона же не поднимала глаза, потому что знала: если поймает взгляд, внутри всё снова сдвинется на полшага, и ей будет сложнее сохранять эту ледяную дисциплину. Урок закончился без скандалов, что само по себе было почти приятной неожиданностью. Ученики собрали вещи, зашуршали мантиями, кто-то уже обсуждал домашнее задание, кто-то ругался на то, что у Беллатрикс всё «как у авроров». Гарри задержался у двери, явно собираясь уйти первым, чтобы успеть перехватить Слизнорта, но слова Беллатрикс заставили его замереть. Она сказала обычным преподавательским тоном, не повышая голос: — Мисс Грейнджер, задержитесь на минуту. Гарри дёрнулся, как будто это ему предложили лишний урок по Истории магии, а не Гермионе, и тут же посмотрел на подругу, словно спрашивал «всё хорошо?». Рон, стоявший рядом, нахмурился, но вмешиваться не стал. Он только коротко кивнул Гермионе и вышел, бросив на Беллатрикс взгляд, в котором была чистая неприязнь и старая, упрямая ревность, которую он сам себе никогда не признавал. Гермиона подошла к первой парте и остановилась, не приближаясь к столу Беллатрикс. — Что? — спросила она ровно. Беллатрикс мельком посмотрела на Гарри. — Мистер Поттер, идите. Гарри открыл рот, явно собираясь возразить, но Гермиона едва заметно качнула головой. Гарри послушался. Дверь закрылась, шаги в коридоре растворились, и в классе стало особенно тихо, как всегда, когда остаёшься один на один с человеком. Гермиона не собиралась облегчать Беллатрикс задачу. Она скрестила руки на груди и произнесла с тем самым оттенком, который Беллатрикс терпеть не могла, но Гермиона сейчас держалась за него как за ремень безопасности: — Да, профессор Блэк? Беллатрикс подняла голову от стола, положила перчатки рядом с пером и посмотрела на Гермиону так, будто оценивала не ученицу, а ситуацию в целом. Этот взгляд всегда раздражал Гермиону, потому что в нём было слишком много расчёта, но сегодня он был необычно спокойным. — Не начинай, — сказала Беллатрикс почти лениво. — Я не для этого тебя оставила. Гермиона чуть приподняла бровь. — Тогда для чего? Беллатрикс не спешила. Она прошла вдоль стола, остановилась у окна, за которым было мутно и сыро, и сказала, не оборачиваясь: — Поттер всё ещё носится вокруг Слизнорта и делает вид, что это у него такая новая привычка, да? Гермиона не ответила сразу, потому что её удивило не то, что Беллатрикс это заметила, а то, что Беллатрикс вообще решила об этом говорить с ней. Она ответила осторожно: — Он пытается делать то, что от него требует Дамблдор. — Я в курсе, что от него требует Дамблдор, — сухо сказала Беллатрикс. — Вопрос в том, что получается у него, как обычно, через одно место. Гермиона не удержалась и чуть сжала губы, чтобы не улыбнуться. Это было сказано слишком по-человечески и без учительской маски. — У него не получается, — признала она. — Слизнорт его избегает. Беллатрикс повернулась и, опираясь на подоконник, посмотрела на Гермиону с тем самым выражением, которое у неё появлялось, когда она собиралась дать совет, но не хотела выглядеть так, будто она помогает. — Я помню, как весь ваш курс гудел, что Поттер выиграл «Феликс Фелицис», — произнесла она и на секунду прищурилась, словно проверяя реакцию Гермионы. Гермиона нахмурилась сильнее, чем собиралась. — И? Беллатрикс ухмыльнулась коротко, без тепла, но и без прежней жестокости. — Так пусть он его использует. Или он собирается хранить его до собственной смерти? В качестве сувенира от школы? Гермиона застыла. Мысль была настолько простая, что от этого даже было обидно. Она сама вспоминала про это зелье ещё зимой, но тогда было столько всего, что эта мысль так и осталась где-то на полке, как непрочитанная книга. — Он не любит пользоваться такими вещами, — сказала Гермиона, скорее оправдывая Гарри, чем споря. — Он считает это… нечестным. Беллатрикс пожала плечами. — У него на кону не школьный кубок, — сказала она ровно. — Пусть он перестанет изображать из себя святого на экзамене по морали. Ему нужен результат. Гермиона молчала несколько секунд. Беллатрикс сказала это без намёков, без давления, и Гермионе стало неприятно от того, что ей хочется поблагодарить. Неприятно не потому, что совет плох, а потому что сама возможность простого, полезного слова от Беллатрикс вдруг ударила куда-то глубже, чем Гермиона была готова признать. Она медленно кивнула. — Спасибо, — сказала она тихо. Беллатрикс не сделала вид, что не услышала, но и не приняла это как подарок. Она просто вернулась к столу, будто разговор закончился, взяла перо и начала просматривать пергаменты, как будто только что не помогла им решить проблему, над которой они бились неделями. Гермиона стояла ещё секунду, и ей хотелось сказать что-то ещё. Хотелось спросить, почему Беллатрикс вообще это делает, кому она помогает — Дамблдору, Гарри, Гермионе или самой себе. Хотелось спросить, почему она умеет быть такой спокойной, когда всё внутри у них обеих давно всё не спокойно. Хотелось спросить, почему каждое их нормальное слово теперь кажется редкостью, которую страшно спугнуть. Но Гермиона не сказала ничего. Она просто посмотрела на Беллатрикс ещё раз, пристально, как будто пыталась запомнить эту странную спокойную картинку: Беллатрикс Блэк, профессор Защиты, сидит за столом и проверяет домашние задания, как будто у неё нет ни проклятого директора, ни племянника, совершившего подлость, ни портретов, ни войны, ни Гермионы, которая стоит и не знает, как себя вести, когда ей только что помогли. — Мне можно идти? — спросила Гермиона наконец, и в её голосе всё равно прозвучало то самое «профессор», которое было её привычной бронёй. Беллатрикс подняла взгляд на секунду. — Ага, — сказала она. — И не делай из этого событие. Гермиона вышла быстро, не оглядываясь. В коридоре было шумно, дети сновали, кто-то смеялся, кто-то спорил о домашних заданиях, и эта обычность вдруг ударила по нервам, потому что внутри Гермионы всё было далеко от обычного. Она поймала себя на том, что не хочет, чтобы кто-то видел её лицо прямо сейчас, потому что на нём, наверное, слишком явно написано то, что ей не положено показывать. К вечеру она всё равно вернулась в гостиную Гриффиндора. Рон сидел у камина, ковыряя пером в пергаменте, будто надеялся, что буквы сами сложатся в разумные предложения. Гарри ходил туда-сюда вдоль окна, как зверь по клетке, и от этого у Гермионы внутри снова поднималась злость: не на Гарри, а на ситуацию, которая делает его таким. Она дождалась момента, когда в гостиной стало чуть тише, когда младшие ушли наверх, когда Лаванда и Парвати ушли обсуждать что-то своё, и отвела Гарри и Рона в дальний угол, туда, где обычно прятались первокурсники с запрещёнными сладостями. Живоглот, как всегда, пошёл за ней, будто считал себя частью любого совета. — Слушайте, — сказала Гермиона, и голос у неё звучал спокойнее, чем она ожидала. — У нас есть вариант, который мы почему-то всё это время не использовали. Гарри посмотрел на неё так, будто она сейчас скажет «давайте попросим Плаксу Миртл разговорить Слизнорта». — Какой? — спросил он. Гермиона выдохнула. — «Феликс Фелицис». Рон оживился сразу, словно ему предложили единственный понятный выход. — О, вот это да, — сказал он почти радостно. — Наконец-то что-то, что реально может помочь. Гарри нахмурился. — Это… это нечестно, — сказал он автоматически, но Гермиона уже видела, что он сам понимает, насколько это звучит глупо. — Это не соревнование по честности, Гарри, — сказала Гермиона ровно. — Тебе нужно получить воспоминание Слизнорта. Ты не можешь его заставить. Ты не можешь его обмануть прямым давлением. Значит, тебе нужен шанс, чтобы всё сложилось само, чтобы ты оказался там, где надо, сказал то, что надо, и чтобы он в этот момент не сбежал. Гарри молчал, но Рон ткнул его локтем. — Если тебе так хочется страдать, можешь потом пострадать отдельно, — сказал он. — А сейчас нам нужно дело сделать. Ты же сам говорил, что Дамблдор давит. Так вот, пусть «удача» за тебя сделает то, что ты не можешь выбить лбом. Гарри перевёл взгляд на Гермиону. — Ты уверена? — Да, — сказала Гермиона. — И не потому, что мне нравится идея чем-то поить тебя, а потому, что мы стоим на месте. И, если мы будем топтаться на месте ещё неделю, Дамблдор тебе ничего не скажет. Гарри провёл рукой по волосам, опустил голову, потом поднял глаза и кивнул. — Ладно, — сказал он. — Я выпью. Только… не здесь. Я не хочу, чтобы кто-то видел. — Конечно, — сказала Гермиона. — Выберем момент, когда Слизнорт точно будет в замке и когда ты сможешь не выглядеть так, будто ты идёшь его допрашивать. Рон улыбнулся, впервые за день по-настоящему. — Вот это план, — сказал он. — Мне нравится. И я заодно посмотрю, как выглядит Гарри Поттер, когда ему наконец везёт. Гермиона не улыбнулась широко, но в груди у неё на секунду стало легче. Это было странно: облегчение не от того, что Беллатрикс подсказала ей про зелье, а от того, что у них наконец появился шаг, который не был «попробуем ещё раз и снова ничего». Она не сказала, откуда пришла идея. Она не собиралась вплетать Беллатрикс в их круг, потому что это было слишком опасно, и Гермиона прекрасно понимала, что, если Гарри узнает хотя бы намёком, откуда такая мысль, вопросов станет больше, чем ответов. Позже, уже у себя в спальне, Гермиона долго лежала, глядя в темноту. Внизу было слышно, как потрескивает камин. Весна всё равно пробивалась сквозь холод, и это было почти обидно: мир продолжает идти, даже если ты внутри застрял в одном узком месте. Она думала о том, как Беллатрикс сказала ей это так просто, будто между ними нет трещин, будто их связь не висит на тонкой нити. Гермиона не хотела признавать, что благодарность к ней иногда приходит быстрее, чем обида успевает снова подняться изнутри. Не хотела признавать, что ей тяжело держать дистанцию там, где когда-то было так легко просто быть рядом. Живоглот устроился у неё в ногах, тяжёлый и тёплый, как маленький обогреватель, и Гермиона поймала себя на том, что впервые за долгое время засыпает не с одной мыслью «как бы удержать всё», а с другой: «завтра у нас хотя бы будет попытка, которая похожа на шанс». И где-то совсем глубоко, на самом краю сознания, шевельнулось тревожное, взрослое понимание: если завтра у Гарри действительно всё сложится, то дальше они уже не смогут притворяться, что это просто школьные интриги и странности Малфоя. Дальше начнётся то, где удача уже не заменит решений. Но утро всё равно пришло быстро, как всегда в Хогвартсе, когда ты не просишь его приходить: серое, влажное, с дрожащими пятнами света на потолке и с ощущением, что камень под ногами холоднее обычного, хотя это, конечно, было в голове. Гермиона проснулась раньше будильника, потому что привычка просыпаться до событий за последние месяцы стала почти автоматической, и какое-то время лежала неподвижно, слушая, как в спальне шуршат чужие одеяла и как кто-то во сне пробормотал что-то недовольное. Живоглот, до этого распластанный у её ног, лениво приоткрыл один глаз, будто проверял, действительно ли она собирается вставать, и снова тяжело устроился, как будто был уверен, что у него есть полное право на эту кровать. Она поднялась тихо, чтобы никого не разбудить, привела в порядок волосы и, уже застёгивая мантию, вспомнила календарь, который висел у них в комнате: аккуратный, с мелкими пометками, которые делала Парвати, потому что ей нравилось всё подчёркивать разными чернилами. Вчера Парвати обвела дату жирным кружком и подписала рядом «АППАРАЦИЯ — ИСПЫТАНИЕ», а Гермиона, увидев это, только поморщилась и ничего не сказала. Это было глупо, конечно: она умела аппарировать лучше половины курса, но сама мысль о том, что сегодня всё будет «официально», с проверкой и под чужими взглядами, почему-то раздражала, словно ей снова пытались поставить оценку за то, что она и так умеет. В гостиной Гриффиндора ещё было полупусто. У камина кто-то из первокурсников пытался согреть руки, а рядом с портретом Полной Дамы один из семикурсников дописывал домашнее задание, изредка ругаясь себе под нос. Гарри сидел на подлокотнике кресла и смотрел в какую-то точку над огнём так, будто пытался убедить себя, что сегодня всё получится, если он будет достаточно долго думать об этом правильно. Рон был рядом, вяло перебирал пергаменты и явно жалел, что вообще проснулся. — Ты опять не спал, — сказала Гермиона, подходя ближе. Гарри посмотрел на неё так, будто хотел соврать, но не стал, потому что сил на ложь у него тоже не было. — Немного, — ответил он. — Я думал, когда лучше… ну, ты понимаешь. Рон хмыкнул, даже не поднимая головы. — Он думал, как лучше поговорить со стеной, — сказал он. — Седьмой этаж уже скоро начнёт ему отвечать, если он будет туда ходить так часто. Гермиона не улыбнулась, но и ругать Рона не стала: иногда его туповатая прямота была полезнее любых осторожных слов. — Ты флакон взял? — спросила она у Гарри, и ей самой не понравилось, как деловито это прозвучало, будто они обсуждают домашку, а не зелье, которое должно чуть ли не подвинуть мир в нужную сторону. Гарри коротко кивнул и машинально коснулся кармана мантии. — Да. Я… я не выпью его прямо сейчас, — быстро добавил он. — Я хочу выбрать момент. Чтобы не выглядело, будто я… не знаю… устраиваю шоу. — Ты и без зелья выглядишь так, будто устраиваешь шоу, — пробормотал Рон, и Гермиона толкнула его локтем, чтобы он не разгонялся. — Я не хочу, чтобы Слизнорт что-то заподозрил, — сказал Гарри, упрямо не глядя на Рона. — Он и так от меня бегает. Если я стану… слишком бодрым, он просто исчезнет. — Ты станешь не бодрым, — спокойно ответила Гермиона. — Ты станешь удачливым. Это разные вещи. И да, пожалуйста, не делай этого на глазах у половины школы. Мне и так хватает разговоров о том, что «Грейнджер опять что-то мутит», спасибо. Рон наконец поднял глаза на неё, и в этом взгляде мелькнуло то, что Гермиона в последнее время замечала всё чаще: не раздражение и не привычная насмешка, а какая-то тихая, упёртая внимательность, от которой ей становилось неудобно. Он быстро отвёл взгляд, будто сам испугался, что смотрит слишком долго. — Сегодня ещё эти испытания, — сказал он, делая вид, что говорит об этом просто так. — Мы успеем до обеда или после? — По расписанию — после, — ответила Гермиона, и это было проще, чем думать о том, как он на неё посмотрел. — Двукрест любит, чтобы у всех были одинаковые условия, то есть чтобы все успели устать. Рон скривился. — «Нацеленность, настойчивость, неспешность», — произнёс он с таким выражением, будто цитировал заклинание для выведения бородавок. — Три «Н». Я уже придумал, как это правильно переводится: «неспешность, невразумительность и настырность». Гарри, вопреки всему, чуть улыбнулся. — Это вообще-то почти то же самое, — сказал он. Гермиона вздохнула, чувствуя, как в груди появляется тонкий, осторожный клочок облегчения: не потому, что смешно, а потому, что они хотя бы разговаривают, как обычно, и это значит, что их ещё не сломали все события окончательно. Они вышли из гостиной вместе, но уже на лестнице разошлись: Гарри пошёл к Большому залу, а Гермиона с Роном свернули в сторону коридора, где вела на занятия их обычная дорожка. По пути им навстречу попалась Джинни, окружённая девочками с пятого курса; у неё на лице было то самое сосредоточенное выражение, которое появлялось перед контрольными, и веснушки на носу почему-то казались особенно заметными на фоне усталости. Она поймала взгляд Гермионы на секунду, коротко улыбнулась, так, будто улыбка была чем-то вроде обещания «потом», и тут же отвернулась, продолжая обсуждать что-то про СОВ и списки тем. Рон увидел эту улыбку и сразу же напрягся, хотя сделал вид, что ему всё равно. — У неё вообще-то экзамены, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Если Гарри опять начнёт отвлекать её своими драмами, я ему… — Рон, — перебила Гермиона, не давая ему договорить, потому что ей не хотелось слушать очередную попытку Рона изображать старшего брата, когда на самом деле он просто не знал, куда девать собственные чувства. — Гарри не отвлекает её. Они просто… ну, они. Рон бросил на Гермиону быстрый взгляд, в котором было что-то острое. — Ага, — сказал он. — «Они просто они». Отличное объяснение. Запишу себе на будущее. Она могла бы ответить резче, могла бы поставить его на место, как делала раньше, но сейчас у неё не было сил на семейные драмы Уизли, потому что впереди было то, что требовало собранности: испытание по аппарации, а потом ещё ожидание вечера, который должен был решить слишком многое. Экзамен проходил в большом, почти пустом помещении, которое обычно использовали для всяких дополнительных занятий. Мистер Двукрест стоял у стены, как всегда бледный и какой-то выцветший, будто его действительно слишком часто разбирали и собирали обратно по частям, и сейчас он смотрел на пришедших студентов с привычным спокойствием человека, которому, кажется, было всё равно, кто из них сегодня облажается, потому что это не его тело будет потом отскребать мадам Помфри. — Доброе утро, — произнёс он ровно, как будто «доброе» было просто словом из устава. — Сегодня мы переходим к экзамену. Напоминаю: «три Н». Нацеленность. Настойчивость. Неспешность. Если кто-то из вас считает, что неспешность — это для слабаков, вы можете считать иначе, но расщепляться вы будете всё равно с одинаковой скоростью. Кто-то в группе тихо хихикнул. Рон закатил глаза так выразительно, что Гермиона едва не толкнула его снова, но Двукрест, кажется, заметил только движение и перевёл взгляд на Рона. — Мистер Уизли, — сказал он, не меняя тона. — Попробуйте держать лицо. Тело у вас не всегда поддается аппарации, так хотя бы лицо удержите. Рон открыл рот, явно собираясь сказать что-нибудь возмущённое, но передумал, потому что спорить с Двукрестом было всё равно что спорить с камнем: камень просто стоял и молчал, а ты выглядел идиотом. Испытание было простым по форме и неприятным по сути: нужно было аппарировать на небольшое расстояние внутри помещения, ровно в отмеченный круг, так, чтобы не сместиться, не завалиться и не оставить где-нибудь за собой «сувенир». Гермиона смотрела на эти круги на полу и думала о том, что взрослые волшебники, похоже, обожают рисовать круги и потом заставлять людей стоять в них, как будто это автоматически делает всё безопаснее. Двукрест вызывал по одному. Кто-то исчезал и появлялся чуть в стороне, кто-то вообще не мог заставить себя сдвинуться, и воздух при этом будто становился гуще от напряжения и чужого страха. Гермиона не боялась, но ей всё равно не нравилось, что ей нужно «показывать», как она умеет, потому что она всю жизнь делала всё так, чтобы ей не пришлось доказывать очевидное, а здесь это было обязательным. Когда Двукрест наконец произнёс её фамилию, Гермиона сделала шаг вперёд и услышала, как кто-то за спиной тихо прошептал: «Ну, Грейнджер точно сделает». Это было сказано не со злостью, а с усталым признанием факта, и почему-то именно это признание неожиданно разозлило её, как будто ей снова пытались повесить на шею чужие ожидания. Она встала в круг, посмотрела на отмеченную точку в другом конце, заставила себя не торопиться и не делать из этого соревнование, а затем, удерживая в голове цель, решимость и сосредоточенность, которые Двукрест повторял так часто, что они уже звучали как реклама, исчезла с хлопком. Она появилась ровно там, где нужно, чуть покачнулась, но удержалась, потому что знала, как распределить вес, и потому что уже успела привыкнуть держать себя в руках даже в воздухе. Двукрест моргнул, и это было почти как аплодисменты от человека, который вообще не умеет аплодировать. — Хорошо, мисс Грейнджер, — сказал он. — Вот так и надо. Без дерготни и без желания доказать миру, что вы быстрее всех. Вы, как ни странно, поняли смысл «неспешности». Можете вернуться в строй. Гермиона вернулась, стараясь не выглядеть слишком довольной, но внутри всё равно было то самое короткое удовлетворение: не от похвалы, а от того, что хотя бы здесь она не подвела себя. Рон смотрел на неё так, будто одновременно гордился и раздражался, и это было уже почти привычно. — Ну конечно, — пробормотал он, когда она встала рядом. — Я скоро начну подозревать, что ты подкупила Министерство. — Я подкупила мозг, — ответила Гермиона. — Попробуй, может, тебе тоже понравится. Он фыркнул, но улыбнулся краем губы, и это была нормальная, человеческая улыбка, без шутовства, из-за чего Гермионе стало чуть теплее, хотя она бы ни за что не сказала это вслух. Когда пришла очередь Рона, он вышел к кругу с таким видом, будто его ведут на казнь, и Гермиона почувствовала, как у неё в животе чуть сжалось. Она знала, что он может, знала, что он уже делал это на тренировках, пусть и не так ровно, как она, но знала также, что Рон умел проваливаться в собственную злость и тем самым всё портить. — Цель, — тихо сказала она ему, когда он проходил мимо, не потому что хотела его учить, а потому что иногда даже одно слово помогало удержать голову на месте. Рон кивнул, старательно делая вид, что её подсказка его не тронула, встал в круг и сосредоточился. На секунду он выглядел даже серьёзным, и это было непривычно. Он исчез и появился почти точно в нужной точке, и Гермиона уже хотела выдохнуть, но в следующую секунду Рон взвыл так громко, что кто-то из девочек вскрикнул, а кто-то засмеялся от нервов. — Ай! Да чтоб… Это что было?! Двукрест подошёл к нему без суеты, как будто Рон просто запнулся, и Гермиона уже увидела, что именно пошло не так: у Рона на лице был странный перекос, и когда он поднял руку, чтобы потрогать бровь, на пальцах остались лишь редкие волоски. — Расщеп, — спокойно сообщил Двукрест, как будто говорил «дождь». — Небольшой. Мистер Уизли, вы оставили часть брови там, где стояли. Рон замер, а потом уставился на Гермиону с таким выражением, будто это она лично украла у него бровь. — Скажи, что он шутит, — выдавил он. — Он не шутит, — ответила Гермиона, уже вытаскивая палочку, потому что рефлексы у неё были быстрее эмоций. — Рон, не трогай. Пойдём к мадам Помфри, она это вернёт на место, и ты перестанешь орать так, будто тебе оторвали голову. — Мне оторвали важную часть лица! — возмутился Рон, и это было настолько по-роновски, что кто-то снова хихикнул. — Не драматизируйте, — сказал Двукрест. — Лицо на месте. Бровь тоже будет на месте, если вы перестанете трясти головой. Гермиона взяла Рона под локоть и вывела из помещения, стараясь не думать о том, как всё это выглядит со стороны: она опять ведёт его куда-то, опять решает проблему, которую он себе устроил, и он снова будет злиться, потому что ему неприятно быть тем, кого спасают. Рон действительно шёл напряжённо, и по тому, как он сжимал челюсть, Гермиона поняла: ему больно не только физически. — Я почти сделал, — сказал он глухо уже в коридоре. — Почти. Почему всегда «почти»? — Потому что ты в момент, когда нужно быть сосредоточенным, начинаешь думать о том, как выглядишь и переживаешь, — ответила Гермиона честно. — А ты должен думать о точке, а не о том, что тебя сейчас оценят. Рон бросил на неё злой взгляд. — Спасибо, профессор Грейнджер. — Пожалуйста, мистер Уизли, — отозвалась она так же сухо, и это было почти смешно, потому что в этом дурацком обмене репликами вдруг стало легче идти. В больничном крыле мадам Помфри встретила их с таким выражением лица, будто только и ждала, когда очередной шестикурсник притащит себе какую-нибудь часть тела отдельно от основного комплекта. — Опять? Я вас предупреждала, мистер Уизли, что аппарация не любит спешки. — Я и не спешил! — возмутился Рон. — Это было… это было… просто не повезло! — Очень трогательно, — сказала мадам Помфри. — Садитесь. Она занялась им быстро и уверенно, как человек, который тысячу раз пришивал, клеил и заживлял то, что взрослым волшебникам почему-то казалось хорошей идеей оторвать. Гермиона стояла рядом, наблюдала и чувствовала, как её постепенно отпускает напряжение, потому что здесь хотя бы всё было понятно: есть проблема, есть лечение и в следствии результат. Рон лежал на кушетке и смотрел в потолок с таким видом, будто сейчас решает философский вопрос о смысле жизни без бровей. — Если я останусь кривым, я прокляну всех в Министерстве, кто отвечает за аппарацию, — сообщил он Гермионе, когда мадам Помфри на секунду отошла за чем-то в шкаф. — Ты и так кривой, — ответила Гермиона. — Просто теперь официально. Он фыркнул, и звук прозвучал почти как смех, и Гермиона поймала себя на мысли, что давно не слышала от него подобного звука без напряжения. Когда их наконец отпустили, день уже заметно перевалил за середину. Коридоры были более шумными, воздух пах мокрыми мантиями и едой из Большого зала, и Гермиона вдруг вспомнила про Гарри, который сейчас был на Зельях, и про то, что вечером они собирались использовать «Феликс Фелицис». Она почувствовала, как в груди снова поднимается то самое тревожное ожидание, которое она с утра успешно прятала за списками и «тремя Н». По пути к башне Гриффиндора они столкнулись с Малфоем. Это было почти буднично и оттого неприятно: он вышел из бокового коридора, словно из-под земли, рядом с ним были Крэбб и Гойл, и оба шли так, будто действительно несли что-то тяжёлое или, по крайней мере, делали вид, что несут. Малфой увидел их, и в его глазах мелькнуло что-то резкое, но он тут же натянул привычную маску скуки. — О, — протянул он. — Уизли, ты что, наконец-то лишился последнего достоинства в виде своего лица? Оно было хотя бы плюс-минус адекватным, по сравнению с… остальным. Рон автоматически схватился за бровь, будто боялся, что она снова сбежит, и Гермиона увидела, как у него напряглись плечи. — Заткнись, Малфой, — сказал Рон, но голос у него был глухой. Малфой ухмыльнулся и сделал шаг ближе, явно рассчитывая на реакцию, но Гермиона встала так, чтобы оказаться между ними, и сказала спокойно, но так, что Малфой остановился. — У тебя есть дела, Малфой. И у нас есть дела. Не трать время на дешёвые попытки самоутвердиться. Он посмотрел на неё сверху вниз с тем выражением, которое раньше всегда выводило её из себя, но сейчас Гермиона поймала себя на странном спокойствии: она больше не чувствовала себя маленькой девочкой, которую можно задеть фамилией и интонацией. — Слышали, — протянул Малфой. — Грейнджер опять решила, что она главная. — А ты опять решил, что ты смешной, — ответила Гермиона. — У нас у всех свои иллюзии. Крэбб и Гойл переглянулись, будто не поняли половины слов, но Малфой понял. Его глаза сузились, и на секунду Гермиона увидела в нём не только высокомерие, но и усталость, ту самую, которую Гарри описывал, когда говорил, что Малфой выглядит так, будто не спит. Малфой резко отвернулся. — Пошли, — бросил он своим, и они ушли, оставив после себя неприятное ощущение, как после сквозняка. Рон посмотрел им вслед, а потом на Гермиону. — Ты его не боишься, — сказал он тихо, как будто это было не утверждение, а наблюдение, которое его самого удивило. — Ну… а чего его бояться? Слишком много всего произошло с нами с первого года, чтобы переживать из-за этого хорька. Они поднялись в гостиную, и там уже был Гарри. Он сидел на диване, уставившись в один из своих учебников, но по тому, как он резко поднял голову, увидев их, Гермиона поняла: он ждал. — Ну? — спросил он сразу. — Как прошло? Рон показал на бровь. — Я теперь наполовину красивый, — сообщил он. — Или наполовину уродливый, это как посмотреть. Гарри выдохнул, и Гермиона заметила в его лице облегчение: значит, он тоже переживал, но не говорил. — А ты? — спросила Гермиона, потому что это было важнее всего остального. — Слизнорт? Гарри поморщился, будто от кислого. — Я сделал Эйфорийный эликсир, — сказал он, и Гермиона сразу поняла по его тону, что здесь замешан учебник Принца-полукровки, даже если он ещё не сказал о нём. — Он требовал приготовить что-нибудь… ну, «забавное». Я добавил мяту, как было написано, и Слизнорт чуть не расплылся от счастья. Он сказал, что это гениально, что мята нейтрализует побочные эффекты, что я «прирождённый зельевар» и всё такое. — И? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, хотя внутри уже было раздражение: она ненавидела то, что Гарри доверял какой-то неизвестной руке в учебнике больше, чем людям рядом. Гарри пожал плечами. — И ничего. Он похвалил меня и… ушёл. Просто ушёл. Я пытался заговорить, я пытался подвести к разговору, но он снова сделал вид, что у него дела. Он прямо физически от меня ускользает. — Слизнорт ускользает от всего, что может сделать ему неудобно, — сказала Гермиона. — Это его талант. Ладно. Значит, делаем то, что планировали. Рон поднял палец. — Поддерживаю. Пока у меня есть бровь, которая не до конца вернулась, я хочу, чтобы нам хоть в этом сегодня повезло. Гермиона не стала тянуть. Она поднялась, подошла ближе к Гарри и кивнула на лестницу в спальни. — Возьми флакон и иди сюда, но мы отойдём от всех. В гостиной полно народу, а я не хочу, чтобы кто-то потом неделю обсуждал, почему Поттер вдруг стал «слишком довольным». Гарри кивнул и поднялся, но остановился на ступеньке. — А если… — начал он и замолчал, потому что не хотел произносить вслух «если не сработает». — Если не сработает, — спокойно закончила Гермиона за него, — мы будем думать дальше. Но сначала попробуем нормальный способ, а не бесконечные попытки поймать кого-то в коридоре. Он ушёл наверх, и Гермиона осталась с Роном, который сел в кресло и вдруг стал необычно тихим. Она поняла, что он в такие моменты тоже нервничает, просто делает вид, что ему всё равно, потому что иначе ему придётся признать, что он переживает за Гарри так же сильно, как и она. — Ты сегодня… — начал Рон и замолчал, будто сам себе не понравилось начало фразы. — Что? — спросила Гермиона, не глядя на него. — Ты на Малфоя так сказала… — Рон пожал плечами, будто это было неважно. — Раньше ты бы его… ну, не знаю. Ты бы злилась. Гермиона села на край дивана и наконец посмотрела на него. — Я и злюсь, Рон, — сказала она. — Просто я больше не хочу выливать это на него. У меня хватает людей, которые и правда могут сделать хуже. Рон чуть кивнул, и в этом кивке было слишком много понимания для человека, который обычно прятался за шутками. Когда Гарри спустился, он держал маленький стеклянный флакон так, будто это было что-то хрупкое и одновременно опасное. Гермиона жестом показала ему в дальний угол, туда, где их обычно никто не трогал, и они втроём отошли, почти не разговаривая. Живоглот поднялся и потрусил следом, как будто считал, что без него ничего важного всё равно не решится. Гарри открыл флакон, посмотрел на золотистую жидкость и задержал дыхание, как перед прыжком. — Ну, — сказал Рон. — Давай. Если что, я потом буду говорить всем, что видел, как ты добровольно выпил жидкую удачу и стал нормальным человеком. — Спасибо, — сухо ответил Гарри, сделал глоток и на секунду замер. Гермиона внимательно следила за ним, ожидая хоть какого-то изменения, но оно произошло не так, как она думала. Гарри не стал смеяться, не стал сиять, он просто… расслабился. Будто кто-то снял с него тяжёлый плащ, который давил на плечи. Он выдохнул, посмотрел на них, и в его глазах появилось странное, спокойное уверенное выражение, как будто он вдруг точно знал, куда идти. — О, — сказал он тихо. — Вот теперь понятно. — Что понятно? — напряжённо спросила Гермиона. Гарри улыбнулся, и эта улыбка была какой-то неправильной для него: не нервной, не кривой, а лёгкой. — Мне нужно к Хагриду, — сказал он так, будто это было самым очевидным решением в мире. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё резко напряглось. — Гарри, — сказала она. — Мы же написали ему, что не придём. И вообще… ты серьёзно? Похороны Арагога? Рон уставился на Гарри, потом на Гермиону. — Я, конечно, люблю приключения, — сказал он осторожно, — но если приключение включает в себя похороны и гигантского паука, то я, наверное, пропущу. Особенно с этой бровью. Она только вернулась и уже хочет жить. Гарри даже не спорил. Он просто посмотрел на них так, будто они пытаются отговорить его от того, что уже случилось. — Я должен, — сказал он. — Не потому, что Хагрид будет плакать, хотя он будет плакать, и это ужасно, но… просто должен. Это правильно. Я не могу объяснить, но это точно правильно. Гермиона сжала пальцы, чувствуя раздражение, потому что в его уверенности не было упрямства, как обычно, и именно это пугало больше всего: он не спорил, он не «доказывал», он просто был уверен. — Хорошо, — сказала она, заставляя себя говорить ровно. — Тогда иди. Но будь осторожен. И не… не делай глупостей. — Я? — удивился Гарри с таким искренним выражением лица, что Рон не выдержал и фыркнул. — Конечно ты, — сказал Рон. — Кто же ещё в этой школе занимается глупостями так профессионально. Гарри сунул флакон в карман и пошёл к выходу из гостиной, даже не оглядываясь, и Гермиона вдруг поймала себя на том, что ей хочется догнать его и схватить за рукав, не потому что она не доверяет «Феликсу», а потому что всё это выглядело слишком легко, слишком гладко, как будто кто-то специально стелет дорожку, и Гермиона не любила, когда дорожки стелили без её участия. — Мы должны пойти за ним? — спросил Рон, когда дверь закрылась. — Нет, — ответила Гермиона сразу. — Если он под «Феликсом», то любая попытка вмешаться может всё испортить. И вообще… именно ему там надо быть, а не «нам». Рон посмотрел на неё внимательно. — Ты сейчас звучишь как Двукрест. — Спасибо за комплимент, — сухо сказала Гермиона. Они остались вдвоём в гостиной, среди чужого шума, который теперь казался особенно бессмысленным. Гермиона пыталась читать, пыталась написать пару строк в эссе, но мысли всё время возвращались к одному: Гарри сейчас где-то в коридорах, а потом выйдет за пределы замка, пойдёт к Хагриду, и там может произойти всё что угодно. Она знала, что «Феликс Фелицис» не отменяет опасности, он просто делает так, что ты оказываешься в нужном месте в нужное время, но «нужное» не всегда означало «безопасное». Прошёл почти час, потом второй, а Гарри всё не возвращался. Рон несколько раз вставал, подходил к окну, делал вид, что просто смотрит на двор, но Гермиона видела, что он тоже ждёт, просто не хочет признавать. Она поднялась и пошла в коридор не для того, чтобы искать Гарри, а потому что сидеть и ждать было невозможно. Ей нужно было движение, чтобы не сойти с ума от собственного воображения. Она дошла до лестницы, ведущей вниз, и уже собиралась повернуть обратно, когда увидела Беллатрикс. Та шла по коридору преподавательского крыла, и это было настолько не похоже на случайность, что Гермиона сначала подумала, что её опять задержат, что сейчас прозвучит сухое «мисс Грейнджер», и ей придётся снова ставить себе броню. Но Беллатрикс не сказала ничего. Она просто шла, и мир вокруг неё реагировал так, как всегда: портреты притихали, ученики, попавшиеся на пути, инстинктивно отступали в сторону, кто-то даже переставал говорить на полуслове. Это не было театром, это было привычкой мира: когда рядом проходит человек, который привык, что ему уступают, и ты уступаешь, даже если ненавидишь это. Гермиона остановилась у стены, потому что иначе они бы столкнулись, а столкновение сейчас было последним, что ей нужно. Беллатрикс увидела её, взгляд скользнул по лицу, по мантии, по тому, как Гермиона держит плечи, и задержался буквально на долю секунды дольше, чем у обычного преподавателя. Гермиона почувствовала этот взгляд, как прикосновение, и сразу же напряглась. Беллатрикс остановилась в паре шагов, но не подошла ближе. Это было странно: раньше она бы подошла, обязательно бы сказала что-нибудь, обязательно бы проверила, как Гермиона отреагирует. Сейчас же она просто стояла и смотрела так, будто решала, стоит ли вообще открывать рот. — Ты не на занятиях, — сказала Беллатрикс тихо. Гермиона автоматически подняла подбородок. — У нас сегодня был экзамен по аппарации, профессор, — ответила она, и «профессор» она произнесла намеренно, даже не задумавшись. Беллатрикс едва заметно сузила глаза, будто это обращение её укусило, но она сдержалась. Гермиона отметила это почти механически, как фиксируют факт в уме: сдержалась. — И как? — Я сдала, — ответила Гермиона спокойно. — Рон… слегка не сдал. Беллатрикс усмехнулась краем губ, без злости. — Уизли расщепился? — спросила она так, будто говорила о погоде. — Немного. Ничтожный расщеп, как выразился мистер Двукрест. Полброви всего. — Жаль, — отозвалась Беллатрикс. — Было бы полезно, если бы он расщепился мозгом и оставил его где-нибудь в круге, тогда хоть был бы шанс, что он им воспользуется. Гермиона не удержалась и выдохнула почти смешок, но сразу же взяла себя в руки, потому что ей не хотелось давать Беллатрикс эту маленькую победу. Та же увидела этот срыв контроля и взглядом отметила его так точно, что Гермионе стало неприятно. — Вам что-то нужно? Беллатрикс наклонила голову. — Нет, — сказала она. — В этом и смысл, Грейнджер. Гермиона почувствовала раздражение, потому что Беллатрикс сказала это так, будто объясняет очевидное, но раздражение было не про слова, а про то, что внутри у неё что-то дрогнуло. «Я рядом, но не лезу», — это было именно то, что Гермиона требовала, и теперь это работало как ловушка: ей нечего было предъявить. — Тогда я пойду. — Иди. Только перестань ждать от меня чего-то, от чего ты защищаешься. Мы же договорились, помнишь? Гермиона застыла. — Помню, — сказала она резко. Беллатрикс развернулась и пошла дальше, не оглядываясь, оставив Гермиону у стены с ощущением, что ей только что сказали что-то очень простое и очень точное, и от этого стало не легче, а хуже, потому что простые точные вещи сложнее всего игнорировать. Гермиона вернулась в гостиную с ещё большим напряжением, чем вышла, и с этим напряжением просидела ещё какое-то время, пока наконец дверь не распахнулась, и на пороге не появился Гарри. Он выглядел… нормально, даже слишком нормально. Лицо было чуть розовее, чем обычно, волосы растрёпаны, глаза блестели от живого возбуждения, и в нём не было того затравленного выражения, которое преследовало его последние недели. — Вы не поверите, — сказал он, и Гермиона поняла, что он сейчас начнёт говорить без остановки. Рон вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул. — Ты живой, — сказал он с облегчением и тут же добавил, чтобы не выглядеть слишком мягким: — Это уже успех, поздравляю. — Я добыл настоящее воспоминание. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё сжалось и одновременно разжалось, будто кто-то на секунду отпустил ту самую тонкую нить, на которой держалось всё, и тут же снова натянул её. — Как? — спросила она, и голос у неё был ровный, но внутри уже всё разрывалось от вопросов. Гарри сунул руку в карман и вытащил небольшой флакончик, в котором переливалась серебристая жидкость — воспоминание. Гермиона смотрела на него, и ей хотелось потрогать, проверить, убедиться, что это не иллюзия, но она удержалась: это была работа Гарри, и он сейчас держал в руках то, чего он добивался слишком долго. — Это вышло… само, — сказал Гарри, и в его улыбке было что-то почти виноватое. — Я выпил «Феликс», и мне стало ясно, что надо идти к Хагриду. Просто ясно. Я пошёл, и по дороге встретил Слизнорта. Он шёл… ну, как обычно, будто ему нужно срочно куда-то, где не я. И я сказал ему, что иду к Хагриду, потому что умер Арагог. Рон поморщился. — Ты сказал ему про паука? — спросил он так, будто это было самым странным в истории. — Да, — сказал Гарри. — И знаешь, что было дальше? Слизнорт вдруг… оживился. Сказал, что яд акромантула — это редкость, что он стоит кучу денег, и что, возможно, он… э-э… ну, он решил «проявить уважение» и пошёл со мной. Гермиона слушала и пыталась представить это так, будто она там была, потому что иначе голова отказывалась верить: Слизнорт, который бегает от Гарри по коридорам, вдруг добровольно идёт с ним в хижину Хагрида. — Хагрид, конечно, был в шоке, — продолжил Гарри. — Мы же написали ему, что не придём, а тут я один появляюсь. Он сначала даже не понял, потом начал… ну, Хагрид. Он сразу растрогался. А Слизнорт принёс вино. Рон округлил глаза. — Слизнорт принёс вино на похороны паука? — Ага, — сказал Гарри, и теперь он уже улыбался шире, потому что сам понимал, как абсурдно это звучит. — И там всё пошло так… гладко. Слизнорт всё время говорил, что Арагог был «величественным созданием», хотя он его видел первый раз в жизни, а потом начал спрашивать Хагрида, можно ли… ну… взять яд. Хагрид сначала обиделся, а потом решил, что это «уважение к памяти», и разрешил ему. Гермиона закрыла глаза на секунду, потому что это было настолько в стиле Слизнорта, что даже злиться не хотелось: человек видит смерть, думает о выгоде, и при этом умудряется выглядеть прилично. — Потом Слизнорт выпил, — продолжил Гарри. — И ещё выпил. И я… я применил заклинание Подзаправки, как ты меня учила, Гермиона, и он не заметил. А Хагрид тоже пил, и в какой-то момент… ну, он отключился. Рон фыркнул. — Ну да, — сказал он. — Хагрид слабак в этом плане. — Он не слабак, — машинально возразила Гермиона, и тут же поймала себя на том, что ей сейчас вообще всё равно, кто слабак, потому что главное было впереди. — И тогда Слизнорт начал говорить, — сказал Гарри, и теперь его голос стал чуть тише, потому что он понимал, насколько это важно. — Он начал говорить про маму. Какой она была… какой она была хорошей, какой она была умной, и как он её любил как ученицу. И я… я сказал ему, что знаю, что она бы не хотела, чтобы он… прятался. Я сказал, что мне нужно это воспоминание, потому что иначе мы проиграем, и что он не может оставить всё так. Гермиона смотрела на Гарри и понимала, что «Феликс» не вкладывал нужные слова в рот, но он делал так, что Гарри говорил ровно то, что надо, не из упрямства, а из попадания в точку. — Он сначала сопротивлялся, — продолжил Гарри. — Говорил, что это ужасно, что он не может, что он не хочет вспоминать. А потом… потом он достал флакон и отдал мне. Просто отдал. И сказал, чтобы я… ну… чтобы я берёг это. И чтобы я не думал, что он монстр, потому что он просто… испугался. Гермиона почувствовала, как у неё в горле появился ком, которого она не хотела. Она не жалела Слизнорта, но понимала, что страх взрослого человека иногда хуже страха ребёнка, потому что взрослый знает, чего боится, и всё равно не может с этим справиться. — Он вспомнит завтра ваш разговор? — спросила она, и это был практичный вопрос, потому что, если Слизнорт вспомнит, они получат проблему. Гарри пожал плечами. — Он был… очень пьян, — сказал он честно. — И я думаю, что не будет помнить и половины. Рон покачал головой. — Я хочу такую удачу, — сказал он. — Я хочу, чтобы у меня тоже было зелье, которое делает так, что взрослые мужики сами отдают мне то, что мне нужно. — А что тебе нужно? — сухо спросила Гермиона. Рон на секунду замолчал, будто понял, что может ляпнуть лишнее, потом буркнул: — Бровь. Гермиона выдохнула, и напряжение наконец-то начало спадать, но вместе с этим пришло другое: понимание, что теперь всё действительно сдвинулось. У них было воспоминание, у Гарри была победа, Дамблдор получит то, что просил, и это значит, что дальше у них больше не будет права на «просто ещё одна попытка». Дальше начнутся решения, от которых нельзя будет отшутиться. — Завтра к Дамблдору, если он на месте, — сказала она, глядя на флакон в руке Гарри так, будто он мог сейчас исчезнуть. — Только не тяни с этим. — Я не буду, — ответил Гарри. — Я и сам хочу, чтобы это закончилось. Рон зевнул, потёр глаз и попытался снова включить шутки, потому что иначе ему станет страшно. — Ладно, — сказал он. — Я предлагаю отметить это тем, что мы все наконец-то поспим хотя бы пять часов, а не будем сидеть и думать о пауках, Малфое и страшных воспоминаниях. Гарри усмехнулся. — Согласен. Они разошлись по лестницам без лишних разговоров, как будто слово «согласен» само по себе могло закрыть день, отрезать его ножницами, сложить в коробку и убрать на дальнюю полку. В коридоре кто-то пробежал мимо, хлопнула дверь, в гостиной за спиной уже начинали шуршать страницы и скрипеть стулья — Хогвартс никогда не умел затихать полностью, даже ночью он сохранял свой глухой шум, будто замку было страшно остаться наедине с тем, что происходит в его стенах. Гермиона поднялась в спальню, стараясь не думать о том, что завтра всё может стать другим, и в то же время понимая, что она всё равно будет думать, потому что иначе у неё просто не получится заснуть. Парвати уже лежала, отвернувшись к стене, Лаванда что-то бормотала во сне, будто продолжала ругаться с кем-то в своей голове. Гермиона переоделась, сложила мантию на спинку стула и села на край кровати, потому что лечь сразу было слишком похоже на капитуляцию. Живоглот, который поднялся вместе с ней, как положено охраннику, обошёл спальню кругом и в итоге устроился у её ног, тяжёлый, довольный и тёплый, будто таким образом объявлял: я запрещаю тебе думать, давай спать. Она уже почти позволила себе лечь, когда под подушкой, где лежал зачарованный дневник, что-то едва заметно шевельнулось, как если бы бумага внутри сама сдвинулась от чьего-то прикосновения. Гермиона замерла не потому, что испугалась, а потому, что у неё всегда был один и тот же рефлекс: сначала злость, потом попытка взять себя в руки, и только потом любопытство. Она достала дневник осторожно, словно боялась разбудить соседок, открыла на чистой странице и секунду смотрела на пустой пергамент, ожидая чего угодно — короткого замечания, сухого вопроса, какой-нибудь формальной фразы, которая поможет Беллатрикс сделать вид, что она просто проверяет, не случилось ли с Грейнджер чего-нибудь. Чернила проступили не сразу. Сначала едва заметно, как если бы кто-то думал слишком долго и не хотел писать. Потом буквы стали плотнее, уверенно легли на страницу, ровные и угловатые, слишком узнаваемые. «Я скучаю по тебе» Гермиона почувствовала, как у неё в груди резко и неправильно ударило сердце, будто кто-то толкнул её изнутри. Она даже не сразу поняла, что это не раздражение и не злость, а чистая растерянность, та самая, которую она терпеть не могла, потому что растерянность лишала её привычного оружия. Она перечитала фразу ещё раз, медленно, будто от этого она станет менее настоящей, но она оставалась такой же простой, почти бесстыдной в своей прямоте. Она закрыла глаза на секунду и выдохнула через нос, стараясь дышать ровно. В голове мгновенно всплыло всё, что было между ними: тяжёлый холод обвинения, её собственная гордость, эти «профессор Блэк», которыми она колола Беллатрикс, потому что иначе бы не удержалась, потом короткое примирение, осторожные взгляды и то, как Беллатрикс вместо того, чтобы тащить её куда-то и требовать, просто подсказала про «Феликс» и отступила. Это было похоже на попытку, но «я скучаю по тебе» было уже не попыткой, а шагом, который Беллатрикс обычно не делала, если не была уверена, что выиграет. И вот это, пожалуй, и раздражало сильнее всего: Гермиона не понимала, выигрыш это или риск. Она положила ладонь на страницу, как будто могла этим прикрыть слова, и почти физически ощутила, как ей хочется ответить сразу, быстро, бездумно, так, как отвечают люди, которым плохо и хорошо одновременно. Ей хотелось написать «я тоже», потому что это было бы правдой, и от одного этого хотелось выругаться. Ей хотелось написать «не надо», потому что это тоже было правдой: не надо было так, не надо было внезапно ставить её в положение, где любой ответ выглядит слабостью. Она сглотнула и всё-таки встала, садясь за стол, нащупывая перо и открывая чернила. Краешком сознания она понимала, что может просто закрыть дневник, сделать вид, что ничего не видела, что она устала и завтра рано вставать, но эта фраза уже была в ней, и закрытый дневник её не отменял. Она написала медленно, стараясь, чтобы почерк оставался ровным. «Это не отменяет того, что было. И не делает всё проще» Чернила исчезли почти сразу, как всегда, и на секунду ей стало стыдно за свою резкость, потому что она услышала в собственной фразе не силу, а защиту. Ту самую защиту, которая в последнее время стала автоматической. Гермиона знала, что Беллатрикс раздражают автоматические защиты, потому что Беллатрикс привыкла ломать их, но сейчас, если Беллатрикс действительно пытается вести себя иначе, ей придётся терпеть и это тоже. Ответ появился быстро, и это было ещё более тревожно: значит, Беллатрикс ждала. «Я не прошу, чтобы ты забыла. Я пишу, потому что молчать глупо и я не собираюсь снова делать вид, что мне всё равно» Гермиона уставилась на эти строчки с неприятным ощущением, что Беллатрикс сейчас делает именно то, чего не делала почти никогда: признаёт, что ей не всё равно, но при этом не валяется у ног и не просит прощения на коленях. Это было похоже на Беллатрикс, и от этого фразы звучали ещё убедительнее. Гермиона поймала себя на том, что ей хочется улыбнуться, и тут же почувствовала раздражение к самой себе, потому что улыбаться было рано. Она ответила короче, чем хотела, потому что длинные сообщения в этом дневнике всегда выглядели слишком интимно. «Тогда зачем ты это написала» Ответ не заставил себя ждать. «Потому что ты держишь дистанцию так, будто я снова ударю, а я не собираюсь. Я рядом, но я не лезу, как ты просила, и это не мешает мне скучать» Гермиона почувствовала, как у неё снова ускорилось сердцебиение, и впервые за последнее время ей захотелось не спорить, не колоть, не проверять, а просто сесть и позволить себе быть человеком. Но она не позволила. Она знала себя: если сейчас даст слабину, завтра же проснётся и снова возненавидит себя за то, что «потекла», как сказала бы Джинни, и эта ненависть будет хуже любого холода Беллатрикс. Она ответила медленно, выбирая слова так, будто они были заклинаниями, которые нельзя произносить небрежно. «Я держу дистанцию не потому, что хочу, а потому, что у меня всё ещё в голове твой голос, когда ты решила, что я способна на такое. И это не проходит» Чернила исчезли, и на секунду в дневнике стало пусто. Гермиона уже решила, что Беллатрикс замолчит, потому что это был прямой укол, а Беллатрикс терпела прямые уколы только тогда, когда считала, что они ей полезны. Но ответ появился. «Я знаю. И я не буду просить тебя перестать помнить. Я могу только сделать так, чтобы у тебя было меньше причин вспоминать» Гермиона почувствовала, как у неё в горле стало сухо. Это было сказано спокойно, без красивых слов, без показушности, и именно поэтому звучало сильнее всего. Ей хотелось ответить «поздно», потому что это было бы проще, но она уже сказала это раньше, и повторять снова было бы просто привычкой. Она вместо этого написала другое, тоже честное, но менее уязвимое. «Завтра Гарри пойдёт к Дамблдору с воспоминанием. Я не знаю, что будет дальше» Ответ был мгновенным, словно Беллатрикс всё это время держала в голове не только Гермиону. «Я знаю. И да, дальше будет только хуже. Именно поэтому держи дневник при себе, и, если что-то пойдёт не так, ты напишешь мне, а не кому-то ещё». Гермиона поймала себя на том, что эта фраза одновременно раздражает и успокаивает. Раздражает, потому что Беллатрикс всегда звучит так, будто решает за неё, кому писать, а успокаивает, потому что в этом была конкретика: если что-то случится, есть канал, который не перехватят, есть человек, который умеет действовать быстро. И как бы Гермиона ни злилась на Беллатрикс, она не могла отрицать очевидное: Беллатрикс умела выживать так, как мало кто умел. Она закрыла дневник, потому что иначе могла написать лишнее. Ей вдруг стало ясно, что сейчас она уже не заснёт быстро, но, к удивлению, внутри было не то привычное жжение злости, а что-то более ровное, как будто кто-то на минуту снял напряжение с плеч. Живоглот, почувствовав, что она наконец снова устроилась на кровати, удовлетворённо вздохнул и прижался к её ногам плотнее. Но утро пришло слишком быстро, но на этот раз Гермиона проснулась не с ощущением, что её опять потащат куда-то без её участия, а с ясным пониманием, что сегодня она хотя бы знает один факт: Беллатрикс скучает, и это уже не выдумка, не интерпретация запахов, не Амортенция и не фантазия. Это написано чёрным по пергаменту, и от этого никуда не деться. Она спустилась в гостиную раньше Гарри и Рона, потому что ей нужно было занять голову чем-то практичным, иначе она начнёт думать о дневнике и опять разозлится сама на себя. В Большом зале было шумно, пахло тостами и кашей, и Гермиона заставила себя есть, хотя аппетита не было. Рон пришёл чуть позже, уже с почти нормальной бровью и с видом человека, который пережил унижение и решил, что теперь ему всё равно, но Гермиона знала, что это временно. Гарри появился последним, и по его лицу сразу было видно, что он не спал. Он держал флакон с воспоминанием так, будто это было чем-то одновременно важным и мерзким. — Ты пойдёшь сразу после завтрака? — спросила Гермиона тихо, чтобы не привлекать внимание. — Да, — ответил Гарри. — Если он в замке. Если нет, я… я не знаю, буду ждать. Рон ткнул его локтем. — Он будет, — сказал он с такой уверенностью, будто лично договаривался с Дамблдором. — Дамблдор вечно появляется, когда у тебя уже нет сил. Это его стиль. Гарри попытался улыбнуться, но улыбка вышла усталой. Они договорились встретиться после уроков, и Гарри ушёл, потому что ему действительно нужно было идти к Дамблдору, а Гермиона осталась с тем ощущением в груди, которое не имело отношения к Гарри и воспоминаниям. Она всё время ловила себя на том, что ищет взглядом Беллатрикс в Большом зале, хотя Беллатрикс, конечно, могла не появиться, могла быть на совещании, могла быть где угодно. Но Гермиона всё равно искала, как ищут источник света в темноте, даже если заранее знают, что солнце сегодня не покажется. На Защиту Беллатрикс пришла ровно, как всегда, и класс притих. Гермиона поймала себя на том, что это притихание по-прежнему действует на неё странно: оно раздражает, потому что ученики слишком легко поддаются, и в то же время она понимает, почему они поддаются. Урок был практический, и это было даже хорошо: практика всегда помогала Гермионе держать себя в руках. Они отрабатывали защитные связки, но Беллатрикс сегодня задала чуть другой темп, чем обычно: меньше резких замечаний, больше точных коротких корректировок, как будто ей не нужно было лишний раз давить, чтобы показать власть. И Гермиона поймала себя на том, что именно это бесит больше всего: когда Беллатрикс становится спокойной, у неё не остаётся за что зацепиться. В какой-то момент Гермиона допустила маленькую ошибку, не опасную, а скорее из тех, что замечают только те, кто действительно смотрит. Она слишком рано подняла щит, на долю секунды открыв бок, и Беллатрикс остановилась рядом, не касаясь, не вторгаясь, просто сказав тихо, чтобы слышала только Гермиона: — Не торопись. Ты всё время спешишь, когда злишься. Гермиона повернула голову, и у неё было готово привычное «я не злюсь», но она вдруг поняла, что это будет ложь, и Беллатрикс всё равно увидит. Она вместо этого сказала другое: — Я не просила анализировать меня. Беллатрикс не улыбнулась, но и не вспыхнула, как раньше. Она просто наклонила голову, как будто признавая право Гермионы на эту колкость. — Я и не анализирую, — сказала она. — Я исправляю ошибку. Это ведь моя работа. Гермиона хотела ответить, что «ваша работа» раньше прекрасно сочеталась с тем, чтобы обвинять её без доказательств, но она не сказала этого, потому что заметила, как Беллатрикс отступила ровно на шаг, оставив ей пространство, и это было слишком явным усилием, чтобы его не заметить. Беллатрикс действительно не лезла. После урока та не задержала её, не окликнула, не устроила «разговор», и Гермиона, выходя из кабинета, поймала себя на странном разочаровании, которое тут же превратилось в злость на себя. Она не хотела, чтобы Беллатрикс лезла, и теперь, когда та не лезет, Гермиона всё равно испытывает что-то, похожее на пустоту. Это было оскорбительно. Она поднялась в гостиную после занятий позже обычного. Рон уже был там, сидел у камина и делал вид, что занят пергаментами, но по тому, как он то и дело смотрел на дверь, было ясно: он ждёт Гарри. Гермиона села рядом, не говоря ни слова, потому что слова сегодня были лишними. Гарри появился спустя полчаса, и по тому, как он вошёл, Гермиона сразу поняла: что-то произошло. Он был бледный, но в глазах было напряжение. — Он был в своём кабинете, — сказал Гарри сразу, даже не поздоровавшись. — Я отдал ему воспоминание. Рон выдохнул. — И что он сказал? — Он… — Гарри провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть ощущение разговора. — Он сказал, что это очень важно. И что завтра… завтра будет ещё разговор, где он покажет, что это за воспоминание. Он попросил меня прийти вечером. И чтобы я никому… ну, вы понимаете. Рон хотел спросить ещё, но остановился, потому что увидел лицо Гарри и понял: сейчас лучше не трогать. Они посидели молча, пока шум гостиной не стал более ровным, пока кто-то не начал ругаться из-за шахмат, пока Живоглот не устроился на ковре так, будто охраняет весь их маленький круг. И только тогда, когда Гарри ушёл наверх, чтобы лечь, а Рон остался у камина, делая вид, что читает, Гермиона достала дневник. Она не собиралась писать Беллатрикс о Дамблдоре, не собиралась втягивать её в разговоры, которые могут быть опасны даже на пергаменте, но пальцы сами легли на обложку, потому что вчерашняя фраза не отпускала. Она открыла дневник, и страницу снова заполнили знакомые угловатые буквы, как будто Беллатрикс ждала. «Ты не ответила» Гермиона сжала зубы. В этом было всё: и контроль, и привычка требовать, и одновременно что-то уязвимое, потому что Беллатрикс никогда не говорила «ты не ответила», если ей действительно всё равно. Она написала ровно. «На что?» Ответ пришёл почти мгновенно. «На то, что я скучаю» Гермиона почувствовала, как у неё опять ускорилось сердце, и раздражение снова поднялось первой волной, потому что это было нечестно: Беллатрикс сказала это один раз, а теперь повторяет, как будто проверяет, что Гермиона сделает. Она написала жёстче, чем собиралась. «Ты думаешь, мне легко это читать?» Чернила исчезли, и на секунду стало пусто. Гермиона уже ожидала резкого ответа, ожидала раздражённого «не драматизируй», но вместо этого появились другие слова. «Я не думаю, что тебе легко. Я думаю, что тебе нужно знать, что это не игра. Я слишком долго делала вид, что мне всё равно, и это уже стоило нам больше, чем я готова признать вслух» Гермиона смотрела на эти строчки и чувствовала, как в ней борются две вещи: желание уколоть в ответ и желание просто сказать «да», потому что она устала воевать, особенно внутри себя. И одновременно с этим ей хотелось написать: «я тоже скучаю», но она не могла, потому что это было бы первым признанием, которое Беллатрикс могла бы счесть победой, а Гермиона не хотела давать ей победу слишком легко. Она написала другое, почти деловое, и всё равно в нём было больше чувств, чем она хотела. «Если ты хочешь, чтобы это было не игрой, перестань провоцировать меня своими словами. Просто делай то, что обещала. Не лезь и не обвиняй. Тогда, возможно, я перестану держать дистанцию» Ответ появился после паузы, и эта пауза была важнее любого текста: Беллатрикс думала, а значит, воспринимала это серьёзно. «Хорошо. Тогда я не буду тянуть тебя к себе. Но если я захочу тебя увидеть, я скажу. И ты скажешь «нет» или «да» без истерик и без огрызаний. Устроит?» Гермиона поймала себя на том, что ей хочется написать «устроит», потому что это звучало как нормальный договор, а не как ловушка или давление. «Устроит» Сразу же, будто Беллатрикс только этого и ждала, на странице появилась следующая строка. «Тогда завтра после урока, я тебя задержу на пять минут. Если скажешь «нет», значит отпущу тебя без настойчивости» Гермиона посмотрела на эту фразу и впервые за долгое время почувствовала не злость, а странное напряжённое ожидание. Пять минут в кабинете Защиты — это не интим, не ночной визит, не нарушение правил, это почти ничего, и в то же время это было признание: Беллатрикс хочет видеть её не ради игры, а потому что действительно скучает. Гермиона закрыла дневник. Она не ответила сразу. Ей нужно было время, чтобы не сделать шаг на эмоциях. Она сидела в гостиной, слушала, как Рон переворачивает страницу и делает вид, что не замечает её, и думала о том, что у неё есть две привычки, которые постоянно ссорятся друг с другом: привычка быть умной и привычка быть живой. Умная часть говорила: «не рискуй, держи дистанцию», живая часть молчала, но от этого молчания становилось ясно, что она уже согласилась. Она всё-таки открыла дневник снова и написала одно слово. «Хорошо» Чернила исчезли, и на странице появилось последнее на сегодня. «И не называй меня «профессор Блэк» хотя бы эти пять минут» Гермиона закрыла дневник с таким раздражением, будто это условие её укусило. Она не обещала. Она вообще ничего не обещала. Но где-то глубоко, там, где обида уже не могла править единолично, она почувствовала, что завтрашние пять минут будут не просто «пятью минутами». Это будет проверка не Беллатрикс, а её самой: сможет ли она говорить с человеком, которого любит и которому не доверяет до конца, без своей брони. Живоглот, как будто понимая, что хозяйка снова застряла в голове, поднялся, подошёл к её ноге и уткнулся лбом, требовательно, по-кошачьи грубо. Гермиона машинально погладила его, и от этого простого движения в груди стало чуть тише. Она ещё не знала, что скажет завтра. Она только знала, что Беллатрикс впервые за долгое время дала ей выбор, а выбор — это куда опаснее любых приказов, потому что за него потом невозможно обвинить никого, кроме себя.