Пятая переменная

«Иногда мне кажется, что самым омерзительным из всех проклятий, которые существуют в этом мире, является не «Круциатус» и не любая из старых родовых штучек, а банальное «я скучаю». Всё, что связано с этим выражением, хочется выцарапать из собственной головы когтями. Особенно если это не просто мысль, а фраза, которую ты действительно записала в дневник и отправила девчонке, которая и без того слишком крепко засела в твоей жизни.

Говорить «я скучаю» равносильно тому, чтобы самой над собой посмеяться. Я много лет выстраивала репутацию человека, который не привязывается, который, если и остаётся рядом, то потому что так нужно, выгодно и логично.

А тут я веду себя как кто? Как влюблённая школьница, которая не знает, куда деть руки и куда спрятать глаза. Отвратительное состояние. И, что самое неприятное, оно настоящее.

Держать руки при себе — отдельная пытка. Я привыкла брать, когда мне нужно, и отпускать, когда мне удобно. Привыкла, что, если мне хочется почувствовать под ладонью шейный позвонок, горячую кожу или дрожь от удачно сказанного слова, я это получаю.

Сейчас я добровольно сижу в собственных покоях, смотрю на камин и повторяю себе как мантру: «не трогай, не тащи, не дави». Грейнджер в прошлый раз вполне ясно объяснила, что больше не собирается позволять себя хватать за локоть и вытаскивать из её уютного маленького гриффиндорского мира только потому, что мне вздумалось.

И если я хочу вернуть хоть какую-то опору, мне придётся учитывать её условия. Меня от этой мысли скручивает, но она остаётся фактом.

Особенно мерзко не то, что я скучаю. Самое мерзкое — что я понимаю, зачем мне пришлось это признать. Старый план с контролем и рывками умер, когда она спокойно посмотрела на меня и сказала «профессор Блэк» так, будто я одна из прочих. Глупо продолжать играть в то, что она всё ещё девочка, которую можно толкнуть в нужную сторону и ждать, что её чувство долга всё за меня доделает.

Она больше не толкается, она стоит и смотрит в лоб. И либо я меняю тактику, либо в какой-то момент просыпаюсь одна с красивым выжженным гербом рода на стене и пустым местом там, где должен был быть продолжатель этой истории.

Мне нужно вернуть её расположение не из-за сентиментальной чепухи, а потому что это единственный рабочий вариант. Грейнджер не ломается, у неё в крови Мраксы, как бы она ни думала, что всё её упрямство родом из библиотечных стеллажей. Она умеет держать удар, умеет думать, умеет спорить так, что даже мне приходится проглатывать ответ и считать до трёх. Это раздражает и одновременно успокаивает: если рядом со мной будет человек, который не развалится при первой ссоре, у этого союза есть шанс выстоять.

Но для этого сначала нужно пережить моё собственное отвращение к роли того, кто признаётся «я скучаю» и аккуратно убирает руки в карманы. Срывать маску сейчас — роскошь. Я прекрасно знаю, как это делается: один неверный шаг, одно честное движение на людях и вся выстроенная конструкция «профессор Блэк, холодная, расчётливая, неприкасаемая сука» трескается так, что слышно от Гриффиндора до Слизерина.

До этого мне нет дела по эстетическим причинам, но есть по стратегическим: я не могу позволить, чтобы в момент, когда Дамблдор и Лорд одновременно дёргают за белые и чёрные нитки, кто-то увидел, что у меня есть точка, в которую можно ударить и попасть не в броню, а в живое место.

Гермиона, разумеется, уже это место нашла. Она туда попала, когда в больничном крыле смотрела так, будто я для неё ничто, и в тот момент мне хотелось либо врезать ей, либо поцеловать, чтобы она перестала так смотреть.

Я выбрала третий вариант и промолчала, потому что любое движение было бы слабостью. Слабости я себе тогда не разрешила, зато теперь сижу и пишу «я скучаю», а от самой себя хочется вывернуться наизнанку.

От обоих фактов — от самого чувства и от осознания, что оно стратегически правильно — подташнивает одинаково. Это тот редкий случай, когда мозг и нутро синхронно хотят одного и того же: всё выкинуть, всё выблевать, хлопнуть дверью, закрыться в покоях с бутылкой огненного виски, выпить до состояния, когда не помнишь ни своего имени, ни чужих.

Был бы идеальный вариант — напиться так, чтобы утром не помнить, кому ты вчера писала и что именно признала, но, к сожалению, я слишком хорошо знаю свою голову: память у меня цепкая, как змеиная чешуя, и не слезет ни после одной бутылки, ни после трёх.

Поэтому приходится действовать трезвой. Держать руки при себе, язык тоже, и дозировать всё остальное, как сильнодействующее зелье. Пять минут в кабинете, а не в покоях. Без рывков, без закрытой двери, за которой можно забыться, и без привычки прижимать её к столу только потому, что так проще заткнуть и её, и себя.

Никаких «остановись, оставайся, я так решила», а только сухое «есть разговор», нейтральный тон, нормальное человеческое «ты» без того яда, который она сейчас вешает мне в виде «профессор Блэк».

Кстати, это «профессор Блэк» по-прежнему хочется ей выбить из головы вместе с парой зубов всякий раз, когда она произносит, но я держусь. Я его заслужила и получила вполне закономерную реакцию. Теперь мне приходится жить с тем, что человек, который знает обо мне больше, чем любой портрет в этом замке, официально называет меня так же, как остальные ученики.

И если я хочу когда-нибудь снова услышать от неё моё имя, не через зубы и не в момент, когда она почти теряет сознание от удовольствия, мне придётся быть терпеливой.

С отвращением к собственному «скучаю» можно жить. С тем, что эта девчонка стала частью моего плана тоже. Но невозможно жить только с одним — с ощущением, что я опять всё сломаю в тот момент, когда захочу сделать шаг дальше.

Поэтому я пишу себе: руки убери, голос держи ровным, не дави, не проверяй, не режь по свежим ранам. Если она уйдёт сейчас, тогда да, я имею полное право напиться до состояния нестояния и не просыпаться сутки. Но пока она отвечает в дневнике, пока она пишет «хорошо» вместо «отстань», я обязана быть умнее своих рефлексов.

Она стоит слишком дорого, чтобы проиграть её из-за собственной привычки к власти».

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Запись зафиксирована заклятием замыкания: при попытке прочесть третьими лицами текст рассеивается, оставляя лишь ощущение неприятного привкуса на языке и смутное раздражение без причины.

День, когда она должна была войти в кабинет Беллатрикс по собственному согласию, наступил с такой неумолимой ясностью, что Гермионе стало тесно в собственной коже. Весна в Хогвартсе была мягкой и обманчивой: коридоры уже не источали ледяной холод, зато в воздухе чувствовалась сырость и тянуло влажной землёй, а из оконного стекла каждое утро стекала мутная вода, оставляя тонкие прозрачные следы. Было ощущение, что замок тоже пытается выдохнуть после долгой зимы и не совсем понимает, как это правильно делать. Гермиона шла по коридорам осторожно, стараясь не цепляться взглядом за знакомые силуэты и не думать о том, что именно будет означать её «да», когда после урока Беллатрикс оставит её одну в кабинете. Она знала, что Беллатрикс не станет настаивать, если Гермиона скажет «нет», и это раздражало её больше всего. Легче было сопротивляться давлению, чем мягкому выбору, предложенному такой уверенной рукой. Она проснулась раньше всех, не стала завтракать, пробежала глазами несколько страниц книги по рунам, из которой не запомнила ни слова, и только Живоглот, лениво перешагивая с лапы на лапу, давал понять, что хотя бы кому-то в её окружении не всё равно на её нервное состояние. Джинни, мелькнувшая утром с какой-то своей заботой в глазах, успела обронить лишь короткое «привет», а Рон, как обычно, прятал напряжение за шутками, которые звучали вымученно даже для него. На уроке Защиты Беллатрикс держалась подчёркнуто ровно, не выделяла её ничем особенным и не задерживала взгляд дольше необходимого. Она была спокойна и безупречна, и это вызывало у Гермионы внутреннюю злость и растерянность. Проще было бы противостоять той Беллатрикс, которая надавливала, раздражала, оставляла следы пальцев на её запястье и говорила так, будто каждое слово — заклинание, которое может связать и причинить боль. Сейчас же она казалась нормальной, как все остальные преподаватели, а это было гораздо сложнее выдержать. Когда урок закончился, Гермиона начала складывать вещи медленнее обычного, не сразу поднимая глаза на доску, не смотря на дверь и не торопясь выходить, как будто давала Беллатрикс возможность сделать шаг первой. Это невыносимо раздражало её саму, но она не могла ничего поделать с собой: ожидание было нестерпимым, даже если она и пыталась показать обратное. — Мисс Грейнджер, — сказала Беллатрикс ровным голосом, не отрывая взгляда от пергамента на столе, как будто ей неважно было, услышат её остальные или нет. — Если у вас есть пять минут, останьтесь. Гермиона подняла глаза. Беллатрикс смотрела не на неё, а на перо, лежавшее рядом с её рукой. Её голос прозвучал так обыденно, что никто из учеников даже не посмотрел в их сторону. Гермиона почувствовала, как внутри дрогнуло что-то почти болезненное: Беллатрикс дала ей полную свободу выбора, и ей теперь хотелось, чтобы Беллатрикс сама забрала эту свободу назад. Тогда бы можно было снова злиться, а не ощущать ответственность за свой собственный шаг. — Да, — сказала она, и её собственный голос прозвучал странно. — Есть. Класс опустел быстро. Шум голосов растворился в коридоре, дверь закрылась мягко, и Гермиона осталась стоять у парты с сумкой в руках, будто бы готовая сбежать в любую секунду. Беллатрикс не торопилась начинать разговор. Она отложила перо в сторону, аккуратно сняла перчатки, положила их на край стола и только потом подняла глаза, встретившись с Гермионой взглядом. — Ты можешь подойти ближе, — сказала Беллатрикс спокойно. — Или нет, если тебе удобнее стоять там. Гермиона помедлила, вздохнула и сделала шаг вперёд, хотя расстояние, на которое она подошла, оставалось довольно большим. Беллатрикс отметила это коротким, почти незаметным кивком, не оценивая её вслух и не комментируя эту дистанцию. Гермиона почувствовала, как её раздражение постепенно перетекает в напряжение, а напряжение медленно превращается в то самое чувство, о котором Беллатрикс написала в дневнике. Скучаю. Простое, понятное и болезненно настоящее. — Ты хотела поговорить, — начала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без того вызова, к которому она привыкла. — Нет, — ответила Беллатрикс так же ровно и медленно. — Я хотела тебя увидеть. Это разные вещи. Гермиона почувствовала, как от этой прямой фразы в груди стало тесно. Она хотела бы сжать зубы и промолчать, хотела бы ответить язвительно, но не смогла заставить себя ничего сказать сразу. — Ты увидела, — сказала она наконец, но её голос уже не звучал жёстко. Беллатрикс немного улыбнулась — так, как могла улыбнуться только она, одним уголком губ, без тепла, но с точностью хирурга, который точно знает, где надо сделать надрез. — Это не совсем то, что я имела в виду, — сказала Беллатрикс, и её голос стал чуть тише, словно она говорила о чём-то, что важно не только для Гермионы, но и для неё самой. — Ты знаешь, о чём я говорю. Гермиона опустила глаза, её взгляд упёрся в пол, на котором переливались едва заметные пятна солнца, пробивавшегося сквозь витражное стекло. Она понимала, что если поднимет голову и посмотрит прямо в глаза Беллатрикс, то уже не сможет ничего скрыть. — Я не хочу знать, — ответила Гермиона тихо. — Я чертовски устала. — И, тем не менее, ты здесь, — заметила Беллатрикс мягко. — Ты сказала «да», хотя могла уйти сразу. Гермиона резко подняла голову. — Я сказала «да», потому что ты не стала давить, — произнесла она так, будто это была маленькая капитуляция, в которой она сама себя признала побеждённой. — Если бы ты давила, я бы уже была далеко отсюда. Беллатрикс молча поднялась из-за стола и сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы не нарушить её окончательно, но уже заставляя Гермиону чувствовать её присутствие всем телом. — Я знаю, — сказала Беллатрикс так, как говорят люди, которые не привыкли признавать, что им не всё равно, но сейчас намеренно делают это усилие. — Именно поэтому я не давлю. Ты сказала, как нужно, и я услышала. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание, а сердце забилось чаще. Это было неожиданно больно и приятно одновременно: Беллатрикс впервые признала её право говорить, как надо вести себя с ней, и Гермиона не знала, что с этим делать. Она снова попыталась спрятаться за привычную колкость: — И долго ты собираешься так себя вести? Пока я не скажу тебе спасибо и не забуду, как ты меня обвиняла? Беллатрикс не отвела глаз, не позволила себе даже тени раздражения. Она лишь чуть приподняла бровь, как будто услышала что-то очевидное и не слишком умное. — Я не жду от тебя благодарности и не надеюсь, что ты забудешь. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы тратить на это время. Гермиона молчала несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается та самая упрямая злость, но теперь она была направлена не на Беллатрикс, а на саму себя за то, что хочется сделать шаг ближе и признать, что она тоже скучала, что ей тоже не хватало этого взгляда, этих рук, этого голоса, который умел говорить так, чтобы каждое слово было важно. — Тогда чего ты ждёшь? — спросила Гермиона, уже почти без защиты. — Если ты знаешь меня так хорошо, то должна понимать, что я не умею делать вид, будто ничего не было. — Я и не прошу делать вид, — ответила Беллатрикс и осторожно, как если бы Гермиона могла снова исчезнуть, сделала ещё один шаг. Теперь расстояние стало совсем маленьким, и Гермиона могла бы просто протянуть руку и почувствовать её кожу под пальцами. — Я жду, чтобы ты сама захотела остаться рядом не потому, что я сказала, а потому что тебе этого хочется. Гермиона смотрела на неё, и ей становилось трудно дышать. Это было нечестно — Беллатрикс всегда была мастером нечестной игры, но сейчас она играла так, что Гермиона сама хотела поддаться. Она не сказала, что уже хочет, но Беллатрикс, похоже, прочла это в её глазах, потому что медленно и осторожно протянула руку, коснувшись её пальцев так легко, будто спрашивала разрешения. — Это не значит, что я тебе простила, — прошептала Гермиона, почти не слыша свой голос. — Я не простила, и я не знаю, прощу ли. Беллатрикс кивнула. — Я и не жду, что ты простишь прямо сейчас, — сказала она мягко, без нажима. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что я действительно скучаю. Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как её сопротивление рушится, и впервые за долгое время позволила себе сказать то, что думала: — Хорошо, ладно, чёрт побери… я тоже скучаю, но мне от этого не легче. Беллатрикс осторожно сжала её пальцы, не делая никаких резких движений, словно давая ей понять, что теперь каждый шаг будет только таким: мягким, осторожным и осознанным. — Мне тоже, — ответила она так, как будто это было важнее любых других слов. — Но мы хотя бы сказали это вслух, а это уже хоть какое-то начало. Несколько секунд они стояли молча, и Гермиона вдруг поняла, что тишина в этом кабинете всегда была не пустой, а той, в которой слышно, как кто-то на другом конце класса сдвинул стул, как по стеклу окна прошёлся ветер, как барабанит дождь, и сейчас эта тишина делала всё ещё более неловким, потому что в ней не было привычного конфликта, за который можно схватиться, чтобы не сорваться в простое человеческое «мне тоже плохо». Беллатрикс держала её пальцы осторожно, почти вежливо, и от этого жеста Гермиону всё раздражало ещё сильнее, чем если бы та сжала запястье как раньше, потому что раньше на злость можно было опереться, а сейчас она как будто висела в воздухе без опоры. Гермиона всё-таки выдернула руку, но не резко, а так, чтобы стало ясно: это не подарок и не разрешение. Она спрятала ладонь в складках мантии и сделала шаг в сторону, будто ей нужно было расстояние, чтобы снова вспомнить, что она вообще-то пришла сюда не для того, чтобы таять. — Не делай вид, что это какое-то достижение, — сказала она, глядя Беллатрикс прямо в лицо. — Сказать вслух можно что угодно. Ты и обвинять меня вслух прекрасно умеешь. Беллатрикс не дрогнула, только её взгляд стал чуть внимательнее, как всегда бывало, когда она решала, стоит ли отвечать прямо или лучше дать человеку догадаться самому. Гермионе хотелось, чтобы она ответила неправильно, резко, привычно, чтобы снова стало просто, но Беллатрикс, как назло, держалась. — Я не делаю вид, — сказала она спокойно. — Я фиксирую факт. Ты сказала, что скучаешь. Я сказала, что скучаю. Дальше у тебя начинается привычная реакция, где ты пытаешься сделать так, чтобы это не имело значения. — Потому что это не должно иметь значения, — ответила Гермиона, и она сама услышала, как это прозвучало не как убеждение, а как попытка уговорить себя. — Мы не можем просто перескочить через то, что было. Я не могу. Беллатрикс чуть наклонила голову, и в этом движении было что-то раздражающе аккуратное, как в её манере поправлять перчатку или лист пергамента на столе, когда она уже решила, что разговор пойдёт по её правилам. — Тогда не перескакивай, — сказала она, — а говори. — Ты правда хочешь, чтобы я говорила? — Гермиона усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Ты же не любишь, когда я говорю. — Я не люблю, когда ты говоришь одно, а делаешь другое, — ответила Беллатрикс ровно. — А когда ты говоришь честно, мне, в общем-то, всё равно, нравится тебе это или нет, я слушаю. Гермиона сжала зубы. Это было так похоже на Беллатрикс — звучать почти разумно, будто она вообще всегда была такой, а всё плохое случилось где-то само собой и без её участия. И всё-таки Гермиона видела: Беллатрикс сейчас действительно не давила, не подбиралась ближе, не пыталась вывести её на реакцию прикосновением или взглядом, она просто стояла и ждала, и от этого было сложнее. — Хорошо, — сказала Гермиона, медленно, будто выбирала слова не потому, что боялась, а потому, что хотела, чтобы они били точно. — Ты обвинила меня. Ты решила, что я… что я способна на такое. Ты даже не спросила, а просто взяла и решила. И мне до сих пор иногда кажется, что я в тот момент стала для тебя не человеком, а удобной версией, которую можно выкинуть, если она перестала быть удобной. Беллатрикс чуть прищурилась. — Я не выкидываю то, что мне нужно, — сказала она спокойно, но в голосе всё равно прозвучала сталь, в которой чувствовалась привычка говорить так, чтобы это не обсуждалось. — И ты это знаешь. — Я знаю только то, что ты умеешь себя убеждать, — ответила Гермиона, не отводя взгляда. — Ты умеешь придумать себе версию событий, и потом жить в ней, пока тебе удобно. Ты думала, что это я устроила пожар. Ты думала, что я каким-то образом причастна к уничтожению портрета твоей тёти. И только потом ты узнала, что это был Малфой, и ты всё равно… всё равно не сказала хотя бы что-то нормальное и вместо этого накинулась на меня со словами «почему я тебе не сказала?». Беллатрикс выдохнула коротко и почти неслышно. Гермиона заметила, как на секунду напряглись её пальцы, будто Беллатрикс захотела сделать шаг вперёд и остановила себя. Это было так не в её стиле, что Гермиона не решила: радоваться этому или злиться ещё сильнее. — Ты хочешь «что-то нормальное», — сказала Беллатрикс чуть тише. — Хорошо, я повторю ещё раз. Я ошиблась. Гермиона моргнула. Она ожидала чего угодно, от язвительного «не драматизируй» до холодного «ты сама виновата, что не додумалась со мной не расслабляться», но не такого короткого признания, которое не было украшено оправданиями. — И? — спросила Гермиона, потому что внутри у неё всё равно оставалась пустота, которую этим «ошиблась» не закрыть. Беллатрикс на секунду задержала взгляд на её лице, словно проверяла, сколько ещё можно позволить себе сказать, чтобы не выглядеть слабой, а потом всё-таки ответила так, как отвечают люди, у которых гордость не отменяет ума. — И я не собираюсь повторять эту ошибку, — сказала она. — Если ты хочешь, чтобы это звучало иначе, то мне жаль, но у меня нет привычки стоять и просить, чтобы меня простили. Я могу делать по-другому. Например, могу держать себя в руках или перестать ломать то, что мне нужно удерживать. Собственно, этим я и занимаюсь. Гермиона почувствовала, как внутри поднялась волна злости, но уже другая, не про боль, а про то, что Беллатрикс опять предлагает не эмоцию, а сделку. — Ты снова говоришь как будто о плане, — сказала Гермиона. — Как будто я — проект, который надо вести аккуратнее, чтобы не сорвать сроки. Беллатрикс усмехнулась уголком губ, и эта усмешка наконец была настоящей. — Ты слишком умная, чтобы делать вид, что у людей вроде меня нет планов, — сказала она. — Но, если тебе так проще, считай, что это одновременно и план, и… — она на секунду замолчала, будто отбирала слово, которое не звучало бы жалко, — и привычка, от которой я отвыкала дольше, чем ты живёшь. Гермиона сглотнула, не показывая этого. Ей не хотелось признать, что эти слова попали прямо в цель. Ей хотелось, наоборот, укусить в ответ, потому что иначе она начнёт верить, а верить сейчас было опасно. — И что теперь? — спросила Гермиона. — Ты сказала, что скучаешь. Я сказала, что скучаю. Мы подтвердили факт, как ты любишь. Дальше ты что собираешься делать? Попросишь меня не называть тебя «профессор Блэк» ещё раз? Или скажешь, что я обязана вести себя нормально, потому что тебе так удобнее? Беллатрикс посмотрела на неё так, что Гермиона почти физически почувствовала этот взгляд на коже, будто она видела её насквозь. — Ты называешь меня «профессор Блэк», потому что тебе так легче держать дистанцию, — сказала Беллатрикс. — Я это понимаю и мне это не нравится. Но я могу пережить пять минут, если это даёт тебе возможность не сорваться и не убежать. — Не делай вид, что ты такая терпеливая, — ответила Гермиона. — Тебя это бесит. — Конечно бесит, — спокойно согласилась Беллатрикс, и от этой простой честности Гермиона снова почувствовала, как у неё сбилось дыхание. — Я не обязана быть святой, чтобы вести себя разумно. Гермиона на секунду отвела взгляд к окну. Ей вдруг отчётливо захотелось, чтобы Беллатрикс сделала что-то привычное, резко приблизилась, сказала что-нибудь злое, взяла её за подбородок, как раньше, чтобы у Гермионы появился повод ударить по руке и уйти, но Беллатрикс не давала ей этого повода, и это было почти издевательством. — Ты всё равно хочешь меня поцеловать, — сказала Гермиона, не глядя. Слова вырвались сами, и она сразу пожалела, потому что это было слишком личное. Беллатрикс не стала изображать удивление. — Да, — ответила она спокойно. — Но я не собираюсь делать это так, чтобы потом ты снова неделю ходила по замку и пыталась убедить себя, что тебе всё равно. Гермиона резко повернулась к ней. — Ты думаешь, я убеждаю себя? — спросила она, и в голосе уже появилась та самая злость, которая была ей привычнее любых признаний. — Я не убеждаю себя, я просто пытаюсь не быть дурой. Потому что в прошлый раз, когда я позволила себе расслабиться, ты решила, что я могу тебя предать. Беллатрикс выдержала паузу, как будто давала Гермионе договорить до конца, и только потом сказала: — Ты не дура, ты просто злишься. И это вполне нормально. Гермиона фыркнула. — Нормально? — Нормально, — повторила Беллатрикс, и в этом повторе не было снисходительности. — Ты имеешь право злиться. Ты имеешь право не доверять. Ты имеешь право даже хотеть сделать мне больно. Вопрос только в том, что ты с этим правом будешь делать. Гермиона молчала. Она почувствовала, как у неё внутри действительно поднимается желание, не про слёзы и не про жалость к себе, а про грёбаное предательское возбуждение, про то, чтобы взять то, что хочется, и не спрашивать, не объяснять, не оправдываться. Её бесило, что это желание вообще появлялось рядом с Беллатрикс, потому что это было похоже на капитуляцию, но оно было. — Я не собираюсь тебя бить, — сказала Гермиона сухо. — Если ты к этому подводишь. Беллатрикс усмехнулась чуть шире. — А зря, — сказала она. — Тебе бы понравилось. — Очень смешно. — А я не шучу, — ответила Беллатрикс так же спокойно, и Гермиона уловила в её голосе тот самый тон, который появлялся на уроках, когда Беллатрикс переставала быть просто преподавателем и становилась человеком, который действительно умеет учить выживать. — Ты сейчас держишься на злости и на привычке контролировать своё поведение. Это неплохо, но это не бесконечно, и в конечном итоге ты сорвёшься либо на своих друзьях, либо на себе. Я же предлагаю вариант, в котором ты сорвёшься более… безопасно. Гермиона нахмурилась. — «Безопасно» — это когда рядом нет тебя, — сказала она. Беллатрикс посмотрела на неё чуть насмешливо, но без привычной жестокости. — Сиськи Морганы, какая ты стала дерзкая, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы всё было под контролем, но контролировать ты можешь только себя. Избавь себя от иллюзий. Меня ты всё равно не контролируешь, даже когда называешь «профессор Блэк». Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но Беллатрикс подняла руку, не касаясь, просто жестом, который был одновременно и спокойным, и властным, и в этом движении было то, от чего у Гермионы всегда напрягались плечи: мир привык слушаться Беллатрикс, и Гермиона, как бы ни злилась, тоже иногда ловила себя на том, что реагирует на этот тон быстрее, чем успевает подумать. — Я не предлагаю тебе мириться, — сказала Беллатрикс. — Я не предлагаю забыть. Я предлагаю тебе дуэль. Гермиона уставилась на неё так, будто не до конца поняла, что услышала. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — ответила Беллатрикс. — Без правил и без запретов, кроме Непростительных. Ты сможешь выпустить на меня всю свою злость, и я не буду делать вид, что я тебе поддаюсь, а ты не будешь делать вид, что тебе всё равно. Настоящая взрослая дуэль. Гермиона почувствовала, как у неё внутри что-то щёлкнуло. Это предложение было таким простым, что в нём действительно была логика, и от этой логики ей стало неприятно, потому что Беллатрикс снова нашла такой выход из ситуации, что было сложно сопротивляться. — Ты хочешь отправить меня в лазарет через пять минут, — сказала Гермиона, и голос у неё стал жёстче, привычнее. — А потом снова не прийти и сделать вид, будто меня не существует? Беллатрикс фыркнула. — Дорогая, если бы я хотела отправить тебя в лазарет, я бы не предлагала дуэль, я бы просто перестала сдерживаться, — сказала она, и от этой фразы у Гермионы по спине прошёл холодок, потому что она знала, что это не бравада. Потом Беллатрикс добавила уже спокойнее: — Я не собираюсь убивать тебя. Я просто предлагаю тебе способ, в котором ты сможешь выпустить всю свою злость и обиду на меня. — Ты лучшая дуэлянтка своего поколения, — сказала Гермиона, и ей не понравилось, что в голосе прозвучало не только обвинение, но и почти признание. — Ты прибьёшь меня, даже если не захочешь. Беллатрикс усмехнулась и сделала шаг к столу, на котором лежали пергаменты с домашними заданиями. Она не села и не спряталась за столом как за барьером, она просто оперлась на край ладонями, и от этой позы кабинет вдруг стал казаться ещё теснее. — Я учила тебя дуэлировать весь прошлый год так, как никто не учит в этом замке, — сказала она. — Ты почти прибила моего племянника, и да, Малфой не показатель, потому что у него самомнение больше, чем мозг, но он был с Забини, и ты была в меньшинстве. Так что не недооценивай себя. Гермиона помнила тот эпизод слишком хорошо, чтобы спорить. Она помнила, как тогда всё случилось быстро, как у неё дрожали пальцы от адреналина и злости, как заклинания вылетали почти без мысли, и как потом их МакГонагалл всех обездвижила и отнесла в лазарет. Она помнила и другое: как Беллатрикс приходила к Малфою, но не к ней. — Ты сейчас льстишь мне, чтобы я согласилась, — сказала Гермиона. — Я сейчас говорю факт, — спокойно ответила Беллатрикс. — Ты всё равно хочешь согласиться. Гермиона облизнула губы и сразу же разозлилась на себя за этот жест, потому что она почувствовала, как в ней действительно поднимается согласие, не потому что Беллатрикс «уговорила», а потому что в этом было то, что Гермиона понимала лучше любых разговоров: действие, ясные правила, возможность выплеснуть то, что не помещается внутри. Она шумно выдохнула и сжала пальцами переносицу, как будто это могло остановить её мысли. — Ты ненормальная. — Возможно, — отозвалась Беллатрикс, не споря. — Но сейчас моя ненормальность приносит пользу, а такое… довольно редко происходит. Гермиона опустила руку и посмотрела на неё внимательно, будто пыталась найти подвох, второе дно, ловушку, и она знала, что она там есть, потому что Беллатрикс не делала ничего просто так, но в этом случае ловушка была не против Гермионы, а против её собственного сопротивления. — Ты хочешь, чтобы я на тебя напала, — сказала Гермиона. — И ты будешь стоять и получать удовольствие от того, что я наконец сорвалась. Беллатрикс чуть приподняла бровь. — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться железной, — сказала она. — И нет, я не собираюсь стоять и «получать удовольствие». Я буду драться. Так что, если ты хочешь меня ударить, тебе придётся сначала пробить мои щиты. Гермиона почувствовала, как по коже прошла горячая волна, и она не стала анализировать, от чего именно, потому что анализ сейчас был бы попыткой снова спрятаться. — Хорошо, — сказала она наконец, и слово прозвучало так, будто она подписывает соглашение, от которого нельзя отказаться. — Когда? Беллатрикс прищурилась и на секунду стала похожа на человека, который уже давно знал ответ, просто ждал, чтобы Гермиона сама дошла до этого вопроса. — Завтра вечером, — сказала она. — После отбоя. Я закрою кабинет, поставлю купол, чтобы нас не услышали. Тебя устроит? Гермиона автоматически хотела сказать «нет», потому что «после отбоя» означало риск, означало коридоры, означало необходимость снова врать себе и миру, что она просто вышла подышать. Но потом она вспомнила, что Беллатрикс не просила её прийти к себе в покои, не тянула её куда-то, где любой шаг был бы интимом, Беллатрикс предлагала именно кабинет, пространство, которое Гермиона могла себе объяснить как «практика», как «дуэль», как «я сама решила», и это было важно. — Устроит, — сказала она, и на этот раз в голосе не было колебания. Беллатрикс кивнула, как преподаватель, который только что договорился с учеником о дополнительном занятии, и от этой почти деловой реакции Гермиона снова ощутила странный толчок внутри: Беллатрикс умела делать даже личное деловым, и это одновременно спасало и бесило. — Я приду, — добавила Гермиона, как будто ей нужно было закрепить это вслух. — Но, если ты думаешь, что я буду осторожничать, ты ошибаешься. Беллатрикс едва заметно улыбнулась. — Я на это и рассчитываю. Только без глупостей. — Ты сейчас говоришь «без глупостей» мне? — Гермиона усмехнулась, и эта усмешка впервые за долгое время была не злой, а живой. — Это ты предлагаешь дуэль посреди ночи. — Я предлагаю тебе перестать грызть себя изнутри, — ответила Беллатрикс. — Ты умная, но ты иногда ведёшь себя так, будто обязана быть правильной всегда. Гермиона хотела огрызнуться, но вместо этого сказала то, что давно сидело у неё в горле. — Мне мешает не «правильность», — сказала она. — Мне мешает то, что я рядом с тобой постоянно чувствую себя так, будто я либо должна сопротивляться, либо должна… — она не договорила, потому что не собиралась произносить вслух то, что дальше. Беллатрикс не стала добивать, не стала уточнять, не стала заставлять её говорить. Она выдержала паузу, и Гермиона внезапно поняла, что это, пожалуй, самый непривычный жест Беллатрикс за весь их конфликт: не взять, не дожать и не вытянуть фразу до конца. — Завтра будет проще, — сказала Беллатрикс наконец. — Ты придёшь злой, уйдёшь менее злой. Это уже можно будет считать маленькой победой. — А если я уйду ещё злее? — Тогда значит, нужно будет ещё устроить дуэль, — ответила Беллатрикс, и в этой фразе слышалась только спокойная уверенность человека, который привык разбирать проблемы до состояния, когда они становятся управляемыми. Гермиона посмотрела на неё ещё раз, и внутри у неё поднялось желание сделать что-то глупое, импульсивное, слишком личное, чтобы потом ненавидеть себя за это, но она удержалась, потому что удерживаться она умела. Вместо этого она сделала то, что было для неё почти таким же рискованным: она подошла к столу на полшага ближе, ровно настолько, чтобы Беллатрикс почувствовала, что Гермиона не уходит, и сказала тихо: — Если завтра ты снова попробуешь меня контролировать, я уйду без разговоров. Беллатрикс посмотрела на неё сверху вниз, и Гермиона отчётливо почувствовала разницу в росте не как унижение, а как вызов, потому что Беллатрикс привыкла, что люди рядом автоматически становятся чуть меньше, а Гермиона не собиралась становиться меньше. — Ты можешь уйти в любой момент, — сказала Беллатрикс спокойно. — Ты всегда так говоришь, — ответила Гермиона. — А потом оказывается, что держишь так, что самой себе не объяснишь. Беллатрикс чуть усмехнулась. — Я держала тебя так, как умела, — сказала она. — Это был плохой способ, но теперь я делаю иначе. Ты это уже заметила, иначе ты бы сейчас стояла у двери. Гермиона не нашла, что возразить, и это разозлило её, потому что она не любила, когда Беллатрикс была права, особенно в таких вещах. — Мне пора, — сказала Гермиона наконец, потому что если она останется ещё на минуту, то либо скажет лишнее, либо сорвётся на привычную колкость, которая сейчас будет выглядеть не как сила, а как страх. Беллатрикс, не двигаясь, кивнула. Это было почти подозрительно. — Иди, — сказала она. — Только не накручивай себя до завтра. Я не люблю, когда ты приходишь уже выгоревшая. Гермиона резко подняла бровь. — Простите, профессор Блэк, я не знала, что мне нужно согласовывать с вами степень моего выгорания, — сказала она сладко, специально подбирая этот тон, потому что ей нужно было хоть чем-то уколоть, иначе она почувствует себя слишком мягкой. Беллатрикс на секунду прищурилась, и Гермиона увидела то самое настоящее раздражение, от которого ей почему-то стало легче, потому что это было привычнее любой «аккуратности». — Вот видишь, — сказала Беллатрикс, и голос её стал чуть ниже. — Ты можешь быть язвительной, когда хочешь. Значит, ты не развалилась. Это уже хорошо. — Я не разваливаюсь, — ответила Гермиона. — Я просто не хочу больше быть в положении, где меня можно обвинить и списать, потому что у вас… потому что у тебя плохое настроение. Беллатрикс не стала спорить с формой, не стала цепляться за переход «у вас» на «у тебя», хотя Гермиона знала, что она заметила. — Завтра, — сказала Беллатрикс. — После отбоя. И да, если тебе так спокойнее, можешь прийти как староста на обход. У тебя ведь всегда есть причина быть в коридоре. Гермиона замерла на секунду. Беллатрикс не просто предлагала дуэль, она ещё и заранее закрывала ей путь к панике, давала объяснение, которое Гермиона могла использовать, если вдруг кто-то увидит. Это было продуманно, и от этого Гермионе стало одновременно легче и противно, потому что она снова увидела ту самую Беллатрикс, которая всегда всё просчитывает. — Хорошо, — сказала Гермиона коротко. Она развернулась и пошла к двери, стараясь не сорваться на бег. Она чувствовала спиной внимательный взгляд Беллатрикс, как будто та действительно следила не за тем, как она уходит, а за тем, не передумает ли она на середине и не сорвётся ли на бегство. — Грейнджер, — сказала Беллатрикс уже тогда, когда Гермиона взялась за ручку двери. Гермиона остановилась, но не обернулась сразу. — Что? — Никаких разговоров со мной через дневник сегодня, — сказала Беллатрикс спокойно. — Если захочешь написать, напишешь завтра после дуэли. Гермиона повернулась к ней резко. — Ты что, теперь и это контролируешь? Беллатрикс посмотрела на неё без улыбки. — Я не контролирую, а лишь предлагаю не срываться в тексте, — сказала она. — Ты умеешь писать так, что потом сама себе хуже делаешь. А мне не хочется, чтобы ты приходила завтра уже с новой обидой поверх старой. Гермиона хотела возразить, но вдруг поняла, что Беллатрикс права хотя бы в одном: в дневнике легко сказать лишнее, легко уколоть, легко сделать вид, что ты сильная, потому что чернила не смотрят в глаза. А Гермионе сейчас почему-то не хотелось облегчать себе жизнь дешёвой резкостью, ей хотелось удержать тот странный хрупкий факт, что Беллатрикс сегодня не сделала ни одного лишнего движения. — Ладно, — сказала Гермиона наконец. Беллатрикс кивнула, и Гермиона всё равно почувствовала его как отметку: договор заключён. Она вышла в коридор, и шум замка сразу накрыл её привычным фоном, хотя рядом никого не было. Где-то далеко хлопнула дверь, где-то внизу засмеялись ребята, и в этом обычном звуке было что-то странно успокаивающее, потому что он напоминал: мир не крутится вокруг её внутренней войны, даже если ей самой иногда кажется, что крутится. Гермиона шла к лестнице медленно, не потому что хотела растянуть момент, а потому что ей нужно было прийти в себя и снова собрать лицо. Она чувствовала, как сердце всё ещё бьётся слишком быстро, и злилась на себя за это, потому что это было не про разум и не про выгоду, это было про тело, которое помнит, как рядом с Беллатрикс всё становится слишком острым и слишком настоящим. Ей хотелось вытащить из кармана перо и написать себе на ладони «не будь дурой», но она не стала, потому что взрослые люди, как она сама себе напомнила, не пишут себе на ладони дурости, они просто идут и делают то, что решили. У Гриффиндорской башни она задержалась на секунду, слушая, как за портретом Полной Дамы живёт их обычная жизнь: шорох пергамента, чей-то спор, скрип кресел. Ей хотелось раствориться в этом, стать частью нормальности, но в голове уже стояло завтрашнее «после отбоя», и это слово теперь звучало не как подростковая глупость, а как точка, в которую она сама себя поставила. Когда она вошла в гостиную, Живоглот почти сразу вынырнул откуда-то из-под кресла и подошёл к ней, лениво потираясь боком о её щиколотку, как будто отмечал: ты вернулась, значит, можно снова быть хозяином территории. Гермиона наклонилась, провела пальцами по его тёплой шерсти и почувствовала, как немного отпускает напряжение. — Ты хотя бы не задаёшь вопросов, — пробормотала она тихо, и кот, разумеется, никак не отреагировал, кроме того, что довольно прищурился. Гермиона выпрямилась, вытерла ладонь о ткань мантии и заставила себя пройти к ближайшему столу у камина, где уже кто-то оставил раскрытый учебник и чернильницу, и только теперь заметила, что в гостиной Гриффиндора было удивительно спокойно для вечера: часть ребят ушла наверх, часть сидела по углам с пергаментами, кто-то тихо спорил из-за шахмат, огонь потрескивал ровно, а весенняя сырость всё равно пробиралась из камня, будто замок не верил, что март закончился и можно перестать тянуть холод из стен. Она сняла сумку, достала два свёрнутых пергамента, положила рядом учебник по Древним рунам и эссе по Зельеварению, которое Слизнорт умудрился задать так, будто они все уже выпускники, а не шестикурсники, и, не давая себе времени на раздумья, открыла чистый лист, обмакнула перо и написала сверху аккуратно: «ЗОТИ. Щитовые чары: разновидности, ошибки в построении, способы пробития». Это было почти смешно, потому что завтра вечером, если Беллатрикс не шутила и действительно собиралась устроить дуэль, ей придётся не рассуждать о «способах пробития», а выживать, и мысль об этом сидела под рёбрами тяжёлым грузом. Живоглот запрыгнул на соседний стул и устроился так, словно делал одолжение и лично контролировал её учебный процесс. Гермиона машинально провела пальцами по его голове, он тихо уркнул, и от этого звука ей стало немного легче, хотя бы потому, что это было простое ощущение, не связанное ни с Беллатрикс, ни с завтрашним «после отбоя», ни с тем, что Гарри сейчас был у Дамблдора. Она написала два абзаца про базовые ошибки при «Протего» и поймала себя на том, что выводит буквы слишком сильно, будто пытается продавить пергамент насквозь, и только тогда заставила руку расслабиться. Потом перечитала написанное и поняла, что слова выходили сухими правильными, как всегда, но внутри всё равно было напряжение, из-за которого даже аккуратность казалась способом не развалиться. Ей очень хотелось достать дневник, потому что дневник был единственным местом, где она могла сказать лишнее без свидетелей, но она не достала, потому что обещания, даже дурацкое и навязанное чужим голосом, она привыкла держать, и ещё потому, что ей было важно доказать самой себе: она не побежит туда, где проще, если решила идти другим путём. С другой стороны стола раздался знакомый шорох, и через секунду рядом опустилась чья-то тяжёлая рука, сдвинувшая её чернильницу. — Ты как всегда, — сказал Рон, даже не пытаясь сделать вид, что не смотрит на заголовок. — Ужин пропустила, потому что решила написать ещё одну книгу? Гермиона подняла на него глаза и увидела, что он держал в руке небольшой пакетик от домовиков с чем-то сладким, и лицо у него было такое, будто он пришёл спасать её от самой себя, хотя на самом деле просто не умел спокойно сидеть и ждать новостей от Гарри. — Я не пропустила, я просто не пошла, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И это не «ещё одна книга», это два листа. — Два листа, — повторил Рон с видом человека, которому сообщают, что он должен добровольно прыгнуть в Чёрное озеро. — Ты в курсе, что нормальные люди хотя бы иногда смотрят на улицу, а не в пергамент? — Нормальные люди, — отрезала Гермиона, — не имеют привычки откладывать задания до ночи, а потом ныть, что не успевают. Рон фыркнул, положил пакет на стол и развалился на стуле так, словно собирался провести здесь ближайшие три часа, даже если она будет выгонять его метлой. — Я не ною, — сказал он. — Я обсуждаю трагедию нашего факультета, которая сидит напротив и считает отдых личным оскорблением. Гермиона хотела сказать, что трагедия их факультета сейчас где-то там, в кабинете директора, и вообще-то это не повод устраивать здесь цирк, но вместо этого просто взяла пакетик, вытащила оттуда одну конфету и положила обратно, даже не развернув, потому что сладкое сейчас не лезло. — Гарри ещё не вернулся? — спросила она. Рон пожал плечами, но по нему было видно, что этот вопрос он задавал себе каждые две минуты. — Не видел, — сказал он. — Джинни говорила, что он ушёл сразу после уроков, даже в гостиную не заглядывал. Это нормально вообще, когда тебя директор таскает по вечерам, как будто ты его личный проект? Гермиона сжала перо чуть сильнее, чем нужно. — Дамблдор не «таскает», — сказала она. — Если он зовёт, значит, есть причина, а ты знаешь, что она есть. — Да, причина всегда одна: мы опять влипли, — пробормотал Рон и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ладно, я принёс тебе… ну, чтобы ты не умерла тут от голода, и чтобы Живоглот не съел тебя раньше времени. Живоглот, словно услышал своё имя, поднял голову и посмотрел на Рона так, будто оценивал, насколько тот пригоден в качестве закуски. — Он меня не съест, — сухо сказала Гермиона. — Он слишком разборчивый. — Вот! — оживился Рон. — Хоть кто-то в этой башне разборчивый, потому что ты, между прочим, разборчива только в книгах. Гермиона подняла взгляд от пергамента и посмотрела на него внимательно. Он пытался шутить, как всегда, когда ему становилось тревожно, но сегодня эти шутки слишком цеплялись за нервы. — Рон, — сказала она тихо, но жёстко. — Если ты пришёл меня дёргать, то лучше уйди. Он замер на секунду, явно не ожидая такого тона, потом нахмурился и шумно выдохнул. — Я не дёргаю, — сказал он уже без улыбки. — Я просто сижу. Нельзя, что ли? Гермиона поняла, что перегнула, но уступать сейчас не хотела, потому что внутри у неё и так всё держалось на тонкой грани. Она вернулась к пергаменту, сделала вид, что пишет, хотя буквы поплыли, и только потом сказала, не поднимая глаз: — Можно. Просто не надо вот этого. Рон помолчал, потом кивнул, будто принял правила игры, и действительно замолчал на пару минут. Тишина продержалась ровно до тех пор, пока из кресла у камина не поднялся кто-то из младших и не прошёл мимо с ворохом пергаментов, и тогда Рон снова заёрзал, потому что ждать у него никогда не получалось. — Ты правда думаешь, там что-то серьёзное? — спросил он, понизив голос. — Я не думаю, я знаю, что серьёзное, — ответила Гермиона, и в этот момент ей стало неприятно от собственной уверенности, потому что в последнее время всё серьёзное происходило слишком часто, и она уже не помнила, как это — жить без постоянного ожидания очередной плохой новости. — Ну да, — пробормотал Рон и снова попытался изобразить лёгкость. — Может, Дамблдор наконец решил рассказать Гарри, что он на самом деле наследник какого-нибудь волшебного престола и ему осталось только найти корону в подвале. — Рон. — Всё, молчу, — быстро сказал он, подняв руки, как будто она уже направила на него палочку. Гермиона вновь заставила себя писать. Она описала «Протего» против режущих чар, потом перешла к «Протего Тоталум», попыталась вспомнить, как Беллатрикс озвучивала «ошибки в стойке», когда они отрабатывали щиты, и от этой мысли пальцы на секунду похолодели. Ей пришлось заставить себя не смотреть на часы каждые пять минут, но она всё равно смотрела, потому что время тянулось вязко, как густое зелье, и каждое тикание напоминало: завтра будет поздно, завтра будет после отбоя, завтра она сама пойдёт туда, куда не обязана идти, и её раздражало, что даже в голове она формулирует это как оправдание. Где-то ближе к девяти в гостиную заглянула Джинни. Она выглядела усталой, волосы были собраны наспех, на носу заметно выделялись веснушки, как всегда, а в руках у неё была стопка учебников, которая могла бы свалить с ног первокурсника. — О, вы тут, — сказала она, бросив взгляд на стол. — Я думала, вы уже спите. — Я собиралась, — ответила Гермиона и поймала себя на том, что рада её видеть, потому что Джинни была из тех людей, кто умеет не задавать лишних вопросов, но при этом быть рядом. — Гарри ещё не вернулся? — спросила Джинни, и в её голосе прозвучало то, что она явно пыталась спрятать. Рон сразу оживился. — Нет, — сказал он. — Мы тут сидим, караулим, как два идиота. Гермиона, правда, караулит ещё и свои листы, чтобы они не сбежали. Джинни усмехнулась, но взгляд у неё остался внимательным. — Если он придёт, скажите, что я… — она запнулась, будто не решила, как это сформулировать без лишних слов, — что я у себя буду. Мне завтра рано вставать, у нас повторение перед СОВ. — Скажу, — ответила Гермиона. Джинни кивнула, уже развернулась, но на секунду задержалась и посмотрела на Гермиону так, будто хотела добавить что-то ещё, но не нашла подходящих слов. — Ты как? — спросила она наконец. Рон сразу отвёл взгляд в сторону, делая вид, что его это не касается, но Гермиона заметила. — Нормально, — ответила она. — Просто устала. Джинни снова кивнула, как будто приняла это, и ушла наверх, оставив после себя лёгкий запах влажного воздуха и ощущение, что в этой башне всё равно кто-то замечает больше, чем говорит. — Она взрослеет, — буркнул Рон, как будто сам себе. — Она всегда была взрослее, чем кажется, — ответила Гермиона, и только потом поняла, что сказала вслух. Рон посмотрел на неё мельком, как будто хотел что-то спросить, но не спросил, потому что в этот момент в гостиной послышался шум у портрета, Полная Дама возмущённо что-то сказала, и в следующую секунду в комнату вошёл Гарри. Он выглядел так, будто за эти пару часов постарел на год. Мантия была влажная, волосы растрёпаны сильнее обычного, лицо бледное, и он даже не попытался улыбнуться, хотя заметил их сразу. Гермиона встала автоматически, почти не осознавая, что делает. — Ну как? — выпалил Рон. Гарри посмотрел на них, потом быстро оглянулся на гостиную, где несколько человек подняли головы, и махнул рукой, показывая, чтобы они подошли ближе к лестнице, туда, где за высоким книжным шкафом был небольшой закуток, почти не видимый с основной части комнаты. — Пойдёмте, — сказал он тихо. — Не здесь. Гермиона схватила пергамент и перо, как будто ей нужно было занять руки, но тут же положила обратно и пошла за ним. Рон двинулся следом, бросив на Живоглота взгляд, будто кот мог рассказать новости раньше Гарри. Живоглот лениво зевнул и остался на стуле, как будто предупреждал: человеческие проблемы — не его специальность. В закутке было тесно, пахло старой бумагой и пылью, и туда почти не долетал свет от камина. Гарри прислонился плечом к книжному шкафу и на секунду закрыл глаза, словно собирался с силами, прежде чем начать. Гермиона ждала, сдерживая себя, чтобы не засыпать его вопросами сразу, потому что он и так выглядел так, будто любое лишнее слово может его сорвать. — Ну? — не выдержал Рон. — Что там? Гарри открыл глаза и посмотрел на них. — Мы с Дамблдор посмотрели настоящее воспоминание Слизнорта. Гермиона почувствовала, как у неё внутри сжалось. Слизнорт, Омут памяти, изменённое воспоминание — всё это уже звучало плохо, потому что, если взрослый профессор столько лет носит в себе что-то и пытается это скрыть, значит, дело было не в мелкой глупости. — Реддл, — сказал Гарри, и Гермиона поняла, что он не спрашивает, он утверждает. — Том Реддл спрашивал его о крестражах. Рон моргнул. — О чём? — спросил он. Гермиона почувствовала, как у неё по спине прошёл холод, но не от неожиданности, а от узнавания. — Крестражи, — повторил Гарри, и голос у него стал чуть увереннее, как будто он за эти пару часов прогнал это слово через голову слишком много раз. — Слизнорт сначала пытался отшутиться, но Реддл давил, и потом… потом Слизнорт всё-таки сказал, что это такое. Он сказал, что крестраж — это предмет, в который прячут часть души. Рон нахмурился так, будто пытался представить себе душу как что-то, что можно положить в коробку. — Как это — часть души? — спросил он. Гермиона не удержалась и вмешалась, потому что иначе Рон начнёт задавать вопросы вразнобой и Гарри окончательно запутается. — Это тёмная магия, — сказала она тихо. — Чтобы отделить часть души, нужно… нужно совершить убийство. Душа рвётся, и её часть можно закрепить в предмете. Рон посмотрел на неё резко. — Откуда ты это знаешь? — спросил он, и Гермиона сразу почувствовала, как внутри всё напряглось, потому что этот вопрос был не то, чтобы опасный, но неприятный. — Я читала, — ответила она быстро и ровно. — Это упоминалось в одной книге, ещё в прошлом году, я тогда искала кое-что по Тёмным артефактам. Это было правдой наполовину, и полуправда всегда оставляла на языке неприятный вкус, но сейчас было не время разбираться в собственной честности. Гарри кивнул, как будто ему было всё равно, откуда Гермиона знает, потому что он сам сейчас держался на фактах. — Слизнорт сказал, что, если человек сделал крестраж, он не может окончательно умереть, — продолжил Гарри. — Даже если его тело уничтожат, он всё равно… он всё равно не исчезает полностью, потому что часть души привязана к миру. Рон выругался вполголоса. — Это же… — он замолчал, потому что подходящего слова не нашёл. — Мерзко, — подсказала Гермиона, и это слово оказалось достаточно точным. Гарри посмотрел на неё с благодарностью, потому что ему, похоже, было легче, когда кто-то называл вещи своими именами. — А потом Реддл спросил кое-что ещё, — сказал Гарри, и на секунду у него дрогнул голос, потому что это было то место, где даже в пересказе становилось страшно. — Он спросил, а что, если разделить душу не на две части, а… на семь. Рон уставился на Гарри так, будто тот сказал что-то бессмысленное. — На семь? — переспросил он. — Слизнорт пришёл в ужас, — ответил Гарри. — Он начал говорить, что это безумие, что это… что это невозможно, что никто не должен даже думать о таком. Он… он фактически выгнал Реддла, и всё закончилось. Гермиона медленно выдохнула. Она знала про магическое число семь, знала, как оно работает в теории, как его любят упоминать в старых трактатах, и именно поэтому ей стало ещё хуже, потому что Реддл, даже будучи школьником, думал не о границах, а о том, как эти границы обойти. — И что сказал Дамблдор? — спросила она. Гарри провёл рукой по лицу, словно пытался стереть усталость. — Он сказал, что это подтвердило его догадки, — ответил Гарри. — Он давно подозревал, что дневник Реддла был крестражем. После Тайной комнаты он почти был уверен, а теперь… теперь он уверен окончательно. И он сказал, что, если Реддл говорил о семи частях души, значит, он мог сделать шесть крестражей, а седьмая часть осталась в его теле. Рон медленно опустился на корточки, как будто ноги отказались держать. — Шесть? — пробормотал он. — То есть… мы уничтожили один дневник, и это был только один? — Дамблдор сказал, что два уже уничтожены, — продолжил Гарри. — Дневник уничтожил я. А второй… он уничтожил сам. Это было кольцо Марволо Мракса. — Кольцо? — переспросил Рон. — То самое кольцо? — Дамблдор нашёл его летом, — ответил Гарри. — В развалинах дома Мраксов. Он сказал… — Гарри запнулся, и Гермиона заметила, что он явно вспоминает то, как говорил Дамблдор, — он сказал, что это было очень опасно, и что он допустил ошибку, когда взял его в руки. Гермиона вспомнила, почерневшую руку Дамблдора выглядевшая, словно ожог, который не заживал. Она никогда не спрашивала, потому что спрашивать у Дамблдора было всё равно что спрашивать у стены, но теперь эти детали встали в один ряд. — И остальные? — спросила Гермиона, уже понимая, что ей не понравится ответ. — Он думает, что Волан-де-Морт использовал для крестражей важные магические реликвии, — сказал Гарри. — Что-то, что имеет значение, что-то, что он считал достойным. Дамблдор уверен, что среди них медальон Слизерина и чаша Пенелопы Пуффендуй. Рон поднял голову. — Чаша Пуффендуя? — переспросил он. — Это та, про которую все говорят, что она где-то в семье… ну, пуффендуйцев, как они там, в старых сказках? — Пенелопы Пуффендуй, — поправила Гермиона автоматически, хотя сейчас это звучало почти неуместно. — Это одна из основательниц. — Я знаю, кто она, — буркнул Рон. — Я просто… я не понимаю, как можно… как можно вообще додуматься до такого, это же… — он снова замолчал. — Он додумался, — тихо сказала Гермиона, и в этот момент ей стало не по себе от того, как спокойно она это произнесла, будто речь шла о сложном заклинании, а не о том, что кто-то сознательно делал из убийства инструмент. Гарри кивнул. — Дамблдор ещё сказал, что есть основания думать, что один из крестражей — Нагайна, — продолжил он. — Его змея. Рон дёрнулся. — Змея… — выдохнул он. — То есть… живое существо? — Да, — сказал Гарри. — И это… это, по-моему, хуже всего, потому что это значит, что он не ограничивался вещами. Гермиона почувствовала, как у неё свело горло. Она вдруг вспомнила разговор с Беллатрикс про крестражи. Гермиона не собиралась сейчас говорить об этом, но мысль всё равно зацепилась за мозг, как крючок. — И ещё один, — сказал Гарри, будто вытаскивал из себя последнюю часть. — Ещё один крестраж неизвестен. Дамблдор сказал, что, вероятно, это тоже что-то связанное с основателями, возможно, Когтевран или Гриффиндор. Гермиона медленно кивнула. В голове уже начали складываться варианты, как складывались всегда, когда ей давали задачу, даже если задача была кошмарной. У Когтевран были легенды про диадему, у Гриффиндора был меч, который появлялся у достойных, и если Волан-де-Морт действительно собирал символы, то он мог попытаться дотянуться до любого из этих предметов. — Меч Гриффиндора у Дамблдора, — сказала она, скорее себе, чем другим. — Его сложно взять так, чтобы никто не заметил. — Но он мог пытаться, — пробормотал Рон. Гермиона посмотрела на Гарри. — Он сказал, что после уничтожения всех крестражей Волан-де-Морт станет смертным? — спросила она, потому что ей нужна была эта простая логика, иначе всё превращалось в бесконечность. — Да, — ответил Гарри. — Он сказал, что тогда его можно будет уничтожить окончательно. И ещё… — Гарри замолчал и на секунду посмотрел куда-то мимо них, как будто вспоминал не факты, а то, что Дамблдор говорил уже не как исследователь, а как человек, который пытается удержать другого человека на ногах. — Что ещё? — спросил Рон. Гарри выдохнул. — Он сказал, что надеется скоро найти ещё один крестраж, — сказал Гарри. — И что возьмёт меня с собой, чтобы уничтожить его. И он сказал… он сказал, что у меня есть то, чего нет у Волан-де-Морта. Рон криво усмехнулся, но это было скорее от нервов. — Ага, очки? Гермиона повернулась к нему резко. — Рон, — сказала она таким тоном, что он сразу замолчал. Гарри посмотрел на Рона устало, но без злости. — Он сказал, что у меня есть любовь, — сказал Гарри, и от того, как он это произнёс, Гермиона поняла, что для него самого это звучало странно, но он всё равно повторил. — И что Волан-де-Морт этого не понимает. Он сказал, что из-за пророчества Волан-де-Морт сам сделал всё, чтобы оно сбылось, потому что… потому что он выбрал меня как врага, и этим дал мне защиту. И что я… что я свободен выбирать, а он, наоборот, как будто идёт по рельсам. Рон молчал, а Гермиона почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на злость, но направленное не на Гарри и не на Рона, а на саму ситуацию, потому что говорить про любовь как про «оружие» было одновременно правильно и невыносимо, особенно когда оружие требовалось ребёнку, который никогда не просил стать частью этой истории. — Дамблдор иногда говорит так, будто это просто, — сказала Гермиона наконец, выбирая слова осторожно. — Но он не говорил, что это легко. Он только говорил, что это важно, и что это то, чего Волан-де-Морт не умеет учитывать. Это разное. Гарри кивнул, и Гермиона заметила, что ему важно было услышать нормальный человеческий смысл в словах. — И что теперь? — спросил Рон. — Мы что, будем искать чашу и медальон, как будто это носки, которые потерялись под кроватью? — Мы не будем ничего искать без Дамблдора, — сказала Гермиона резко, потому что именно так обычно начинались их проблемы: с «мы сами справимся». — Гарри, он сказал, где он будет искать? Он сказал хоть что-то конкретное? Гарри покачал головой. — Не-а. Он сказал, что это дело времени, что он уже близко, но деталей не сказал. И он… — Гарри запнулся, — он попросил меня никому не рассказывать. Даже вам. Рон вспыхнул. — Спасибо, — сказал он обиженно. — Приятно, что мы в одной лодке, но нас всё равно держат за детей. — Он попросил, потому что так безопаснее, — быстро сказала Гермиона, хотя внутри у неё самой поднялось неприятное чувство, потому что «безопаснее» означало ещё и «мы не доверяем». — И ты всё равно рассказал. Гарри пожал плечами, и в этом движении было что-то усталое и упрямое одновременно. — Я не мог молчать, — сказал он. — Потому что у меня это в голове уже не умещается, и потому что, если я буду один это носить, я свихнусь. Извини. Гермиона почувствовала, как у неё сжалось горло, и она вдруг ясно поняла, что Гарри сейчас просит не разрешение, а просто поддержку, самую простую, без умных слов. — Ты правильно сделал, — сказала она тихо. — Только на людях мы тоже должны вести себя так, будто мы этого не знаем. — И не надо об этом орать в гостиной, — добавил Рон мрачно, явно пытаясь вернуть себе хоть какую-то роль, кроме «тот, кто не понял половину». Гермиона на секунду прикрыла глаза. Она подумала о том, что завтра ей придётся смотреть на Беллатрикс на уроке как обычно, как на преподавателя, и в то же время в голове будет сидеть всё это, и ещё завтрашняя дуэль, и ещё тот факт, что Беллатрикс говорила про крестражи так, будто это часть её нормального словаря. Гермионе хотелось поподробнее расспросить её о Лорде. Может всё-таки она что-то знает и просто решила не рассказывать, чтобы уберечь, но она тут же напомнила себе, что не будет искать встреч, что не будет бегать по замку и хвататься за неё как за спасательный круг, потому что это унизительно, и потому что Беллатрикс уже один раз показала, как легко может сделать больно даже не желая этого. — Гермиона, — окликнул её Гарри, и она поняла, что снова ушла в себя. — Да, прости, — сказала она и посмотрела на него. — Просто… мы должны подумать, что это значит для нас. Не в смысле «мы пойдём и всё сделаем», а в смысле осторожности. Любое лишнее слово, любая глупость, любая привычка спорить с преподавателями, где не надо, может привести к тому, что это услышит кто-то не тот. Рон хмыкнул. — «Осторожность», — повторил он. — Сказала Гермиона, которая вечно лезет туда, куда не надо, чтобы доказать, что она права и отправила Малфоя с Забини в лазарет. — Я не лезу, чтобы доказать, — огрызнулась Гермиона, и злость, которую она держала весь вечер, наконец нашла хоть какую-то щель. — Я лезу, потому что если никто не будет думать, то мы все просто будем ждать, пока нас прибьют. — Вот, — сказал Рон, будто поймал её на чём-то. — Она опять. Гарри посмотрел на них обоих устало, но в уголках губ у него мелькнуло что-то похожее на улыбку, и Гермиона поняла, что им всем сейчас нужна именно эта глупая нормальность: даже если мир рушится, они всё ещё могут спорить, как спорили всегда. — Ладно, — сказал Гарри. — Я просто хотел, чтобы вы знали. И чтобы вы… чтобы вы не думали, что я молчу, потому что мне всё равно. — Мы и не думали, — сказала Гермиона, уже спокойнее. — Мы просто… мы просто не хотим, чтобы ты варился во всём это один. Гарри кивнул, и в этот момент Гермиона увидела, как он устал, и как он всё равно держится, потому что привык, что другого выбора у него никогда и не было. — Я пойду к себе, — сказал он. — Джинни… она спрашивала про меня? Гермиона вспомнила, как Джинни задержалась на секунду у лестницы, и как в её голосе прозвучало то, что она не сказала. — Она сказала, что будет у себя, — ответила Гермиона. — И что у неё завтра повторение. — Хорошо, — сказал Гарри тихо и на секунду сжал плечо Гермионы, словно благодарил за то, что она вообще есть рядом. Потом он посмотрел на Рона. — Не ругайся с ней, ладно? Рон фыркнул. — Я и не ругаюсь, — сказал он. — Я просто иногда напоминаю, что она моя сестра, а не… — он не договорил, потому что в этот момент Гарри уже отвернулся. Гермиона не стала комментировать. Она видела, как Рону тяжело держать в себе то, что он чувствует, и как он прячет это в раздражении и шутках, и её бесило, что даже теперь, когда вокруг были крестражи и Волан-де-Морт и Дамблдор с Омутом памяти, человеческая ревность всё равно умудрялась лезть наружу, как сорняк между камнями. Гарри ушёл, растворившись в гостиной так же быстро, как появился, и никто из ребят, сидевших у камина, кажется, даже не понял, что только что рядом прошёл разговор, который мог бы перевернуть любую жизнь. Гермиона и Рон остались в закутке ещё на минуту, потому что выходить сразу было странно, как будто разговор ещё не закончился, хотя слов больше не осталось. — Ты знала про эти крестражи, да? — спросил Рон наконец, уже тише и без привычной насмешки. Гермиона медленно кивнула. — Я знала, что такое бывает, — сказала она, стараясь врать достаточно убедительно. — Но я не думала, что кто-то действительно… что кто-то реально сделает это не один раз. Рон почесал затылок и выдохнул. — Всё это звучит так, будто кто-то взял главное магическое… да и чего уж, человеческое тоже, правило и просто разорвал его, — сказал он. — Так это и случилось, Рон. Он натворил херни, а мы теперь разгребаем всё это дерьмо обычными «правильными» способами. Рон немного шокировано посмотрел на неё, не привыкший к ругательствам от Гермионы, из-за чего было непонятно что именно он испытывает: удивление, раздражение или усталое, почти детское отчаяние, которое он обычно скрывал за громкостью. — Мне иногда кажется, что мы никогда не выберемся, — сказал он совсем тихо. Гермиона могла бы ответить ему что-нибудь правильное, рациональное, про планы, про исследования, про то, что они уже столько пережили, но правильные слова сейчас были бы бессмысленными. — Мы выберемся, потому что нам просто придётся, понимаешь? С первого года мы всё делали, потому что приходилось. И сейчас ничего не изменилось, просто ставки стали выше. Рон хмыкнул, как будто это было не то утешение, которое он хотел, но всё равно кивнул. Они вернулись к столу у камина. Живоглот лениво поднялся, потянулся и ткнулся ей в руку, и Гермиона на секунду позволила себе остановиться и просто почувствовать эту тёплую тяжесть, потому что после разговора про душу, разорванную на части, любой живой тёплый вес казался чем-то правильным. Рон сел напротив, посмотрел на её пергамент, и, к её удивлению, не стал шутить. — Ты будешь занимать домашкой дальше? — Ну, попробую, — ответила Гермиона. Она взяла перо, написала ещё пару строк, но мысли всё равно скакали, и в каждой паузе всплывало лицо Беллатрикс и завтрашняя ночь, и то, как легко в её голосе звучали слова «дуэль» и «без правил». Гермиона поймала себя на том, что от одной мысли о завтрашнем столкновении у неё напряглись пальцы, как перед настоящей дракой, и внутри поднялось то самое чувство, которое она ненавидела признавать: не только злость, но и ожидание, потому что в их странной связи с Беллатрикс все разговоры всегда упирались в действие, и сегодня Беллатрикс снова предложила действие так, что это выглядело почти заботой, но Гермиона не собиралась позволять себе называть это заботой, пока не увидит, чем всё закончится. — Ты какая-то… — начал Рон и запнулся, словно понял, что любое слово сейчас может быть неверным. Гермиона подняла на него глаза. — Какая? — Не знаю, — буркнул Рон. — Словно ты всё время где-то не тут. Гермиона почувствовала укол раздражения, потому что он попадал слишком точно, хоть и сам не понимал куда. — Я тут, — сказала она. — Просто я думаю над эссе и словами Гарри, это же не преступление. — Да я не про преступление, — сказал Рон и махнул рукой, раздражаясь уже на себя. — Ладно, забудь. Просто… ты не хочешь иногда просто посидеть, как нормальные люди, и не думать? — Если я перестану думать, — сказала Гермиона, — то, кто тогда будет думать? Ты? Рон закатил глаза. — Иногда мне кажется, что ты родилась с пером в руке. — А ты с бутербродом, — ответила Гермиона автоматически, и Рон усмехнулся, потому что это были их старые нормальные подколки. Они просидели так ещё какое-то время. В гостиной стало тише, кто-то ушёл наверх, кто-то уснул прямо в кресле с книгой на лице. Гермиона дописала нужные два листа, хотя качество её собственного текста ей не нравилось, потому что она знала, как может писать, когда сосредоточена, и как получается, когда внутри всё в раздрае. Она свернула пергамент, убрала в сумку, отставила чернила и наконец позволила себе выдохнуть. — Пойдём? — спросил Рон, будто боялся, что, если он оставит её одну, она опять начнёт грызть себя до утра. — Ага, идём. Она поднялась, Живоглот прыгнул на пол и пошёл рядом, задрав хвост, как будто сопровождал её на личный совет. Рон молча шёл чуть позади, потому что любые слова опять свели бы их либо к шуткам, либо к тревоге, а ни то, ни другое не давало сил. У лестницы в спальни Гермиона остановилась. — Рон, — сказала она, не оборачиваясь полностью. — Что? Она хотела сказать ему «спасибо», хотя бы за то, что он принёс конфеты и пытался быть рядом, но слово «спасибо» в горле почему-то застряло. — Не говори никому, что Гарри рассказал, — сказала она вместо этого. — Ты думаешь, я совсем идиот? — буркнул Рон. — Конечно не скажу. Гермиона кивнула, как будто это и было тем самым «спасибо», и пошла наверх. В спальне было темно, несколько девочек уже спали, и только слабый свет из окна давал понять, что снаружи снова моросило. Гермиона тихо разделась, легла, Живоглот устроился рядом, свернувшись тёплым комком у её бедра, и это, в отличие от всего остального, не требовало объяснений. Она лежала, глядя в потолок, и мысли снова пошли по кругу: крестражи, шесть предметов, куски души, кольцо в развалинах дома Мраксов и завтрашняя ночь, кабинет Защиты, купол тишины, Беллатрикс, которая будет стоять напротив и смотреть так, будто заранее знает, где она дрогнет, но при этом обещала не давить, обещала не ломать и обещала дать ей выпустить злость. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается почти физическое напряжение, не только от страха, но и от того, что в её жизни наконец появлялась точка, где она может не только говорить, но и что-то сделать, и от этой мысли ей стало одновременно легче и опаснее, потому что делать что-либо с Беллатрикс всегда было проще, чем думать о последствиях. Она повернула голову, и взгляд сам упал туда, где под подушкой лежал дневник. Достать его было так просто, лишь одно движение, и она могла бы написать всё: про Гарри, про крестражи, про то, что ей страшно и одновременно странно спокойно, потому что завтра она будет стоять с палочкой напротив человека, который умеет делать больно лучше большинства, и всё же именно этот человек предложил ей способ не развалиться. Но Гермиона не достала дневник. Она медленно положила ладонь на подушку, как будто проверяла, что он там, и убрала руку, потому что если она сейчас начнёт переписываться с Беллатрикс, то утром проснётся с новой злостью к себе, а ей нужно было прийти завтра не с истерикой, а с ясной головой. Живоглот тихо мурлыкнул, как будто одобрил это решение, и Гермиона наконец закрыла глаза, позволяя себе одну короткую мысль: завтра она не будет просить, не будет объяснять, не будет оправдываться, она будет держаться и бить, если придётся, и пусть Беллатрикс удивится, если ещё не поняла, что Гермиона давно перестала быть девочкой, которую можно взять за руку и повести куда захочется.