Пятая переменная

«Иногда кажется, что это уже даже не дневник, а какой-то справочник по личным провалам, которые я тщательно каталогизирую для потомков, чтобы те знали, чего никогда не делать, если вдруг потеряют голову.

Я опять сижу здесь, в собственных покоях, и методично грызу себя за то, что позволила этой девчонке не просто переступить черту, а буквально перешагнуть через неё в наглую, даже не сняв грязных башмаков.

Грейнджер становится не просто смелой, она становится дерзкой. Причём не в той наивной форме, которая вызывает улыбку и желание щёлкнуть по носу, а в форме спокойного, уверенного сопротивления, которое бесит гораздо больше, чем откровенный подростковый бунт.

Я раньше хотя бы понимала, как с этим бороться: прижать, пригрозить, надавить, и в её глазах появлялся страх или хотя бы неуверенность, что давало мне преимущество. Теперь же она смотрит мне прямо в лицо и говорит «нет» таким тоном, будто мы поменялись местами и теперь уже она решает, что я могу делать и чего нет.

Невыносимо раздражает и то, что я сама дала ей это право. Раньше хватило бы одного взгляда или слова, чтобы Гермиона занервничала и потеряла всю свою гордую самоуверенность, а теперь она стоит и спокойно, почти скучающе, уточняет, не собираюсь ли я снова устроить сцену или попытаться контролировать её поведение. Сиськи Морганы, как же это бесит.

И всё же именно от её спокойствия, от её нахального умения ставить границы и держать их, внутри всё буквально сжимается от странного, унизительного, почти подросткового возбуждения.

Я пишу это, и сама себя ненавижу за честность. Но дневники для того и нужны, чтобы где-то оставлять эти признания, потому что признаться в этом вслух или, тем более, самой Грейнджер — значит проиграть окончательно и бесповоротно.

Вместо этого я сижу здесь и мысленно снова и снова воспроизвожу момент, когда она смотрела мне в глаза и говорила это своё издевательское «профессор Блэк», специально вкладывая в каждое слово издевательский вызов. И от этого взгляда, от того, как она стоит и не уступает, у меня в груди и внизу живота становится нестерпимо жарко.

Худшее во всём этом не то, что я действительно скучаю по ней, а то, что она прекрасно знает об этом и использует это знание как оружие, даже не задумываясь. Сказать, что меня это бесит — значит не сказать ничего.

Меня это бесит так, что хочется разнести половину кабинета, а потом прибить её саму к ближайшей стене, чтобы она наконец замолчала и перестала выглядеть такой самодовольной. Но вместо этого я предлагаю ей «дуэль», но не потому, что действительно хочу с ней сражаться, а потому, что это единственный способ дать ей выпустить злость безопасно и не разрушить окончательно всё, что ещё осталось между нами.

Конечно, Грейнджер тут же включила свою вредную привычку сомневаться во всём, включая меня. «Ты снова хочешь отправить меня в лазарет», — сказала она таким тоном, будто это моя единственная цель. Да будь у меня желание отправить её в лазарет, я бы уже давно это сделала, а потом спокойно выпила бы огненного виски, дожидаясь её выздоровления.

Но мне это не нужно. Я хочу, чтобы она наконец перестала носить внутри себя весь этот гнев и боль, чтобы выплеснула это наружу, потому что терпеть её замороженный взгляд я больше не могу.

Она, конечно, согласилась. Она вообще часто соглашается, когда не ждёшь, и не соглашается, когда это действительно важно. Но теперь меня мучает другое: что, если на этой дуэли я снова перестану сдерживаться и позволю себе больше, чем обещала?

Что если от её заклинаний и от её попыток пробить мои щиты я снова почувствую не только боль, но и то самое запретное удовольствие, от которого почти два месяца пыталась избавиться, а теперь это возвращается, как плохо залеченная рана?

Я прекрасно знаю, что завтра она придёт злая и упрямая, что она будет драться по-настоящему и пытаться ударить как можно больнее, потому что иначе она не умеет. Но вместо того, чтобы бояться или переживать за неё, я уже заранее получаю от этого странное удовольствие: от того, что она позволит себе эту злость, от того, что я наконец снова увижу её настоящей, а не холодной маской с парой язвительных реплик в запасе.

Иногда мне кажется, что я уже не просто запуталась, а окончательно съехала с катушек. Сама ситуация, где я радуюсь возможности получить удар от кого-то, кого должна контролировать, кого должна воспитывать, выглядит безумием. Но проблема в том, что именно это безумие держит меня на плаву и заставляет чувствовать себя живой.

Вся моя сила, власть, холодность — это прекрасно, но именно она в последнее время начала выжигать меня изнутри, и только рядом с Гермионой, рядом с её дикой, упрямой независимостью я снова начинаю чувствовать что-то, что напоминает мне о том, что я всё ещё не потеряла способность ощущать.

И да, я ненавижу себя за эту слабость. Я ненавижу её за то, что она эту слабость во мне пробудила, и одновременно с этим благодарна ей за то, что она это сделала. Это отвратительно, но это факт.

Я слишком хорошо себя знаю и понимаю, что завтра ночью я не просто буду защищаться, я буду провоцировать её ещё сильнее, потому что мне необходимо, чтобы она перестала прятаться за маской и стала собой, пусть даже всего на несколько минут.

И если я снова сломаюсь и нарушу собственные правила — что ж, тогда придётся признать, что это поражение я заслужила полностью. Но я не собираюсь проигрывать легко. Завтра всё станет на свои места: либо мы перейдём эту грань и найдём способ существовать вместе, либо окончательно разойдёмся по разные стороны баррикад. И мне не нравится ни один из этих вариантов, но выбирать уже поздно».

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Запись запечатана «Заклятием замыкания» усиленного типа: при попытке прочесть посторонним текст распадается на пепел, а у читателя на языке остаётся вкус дешёвых чернил и сажи, после чего его перо двое суток упрямо выводит на любом пергаменте только два слова — «ПРОФЕССОР БЛЭК», крупно, с завитушками, даже если он пытался писать любовное письмо или домашнее задание по Трансфигурации.

Ночь вышла такой, будто кто-то взял её голову и поставил на полку в библиотеке, а потом всю ночь ходил вдоль рядов и шуршал страницами где-то рядом, не давая уснуть ни на минуту. Гермиона просыпалась рывками, каждый раз с ощущением, что пропустила что-то важное, хотя в женской спальне Гриффиндора ничего не происходило, кроме обычной весенней сырости, которая цеплялась за камень и не хотела уходить даже тогда, когда за окном уже давно кончилась зима. Где-то вдалеке шумел дождь, вода барабанила по стеклу так ровно, что это должно было бы убаюкивать, но вместо этого только подчёркивало тишину, в которой мысли звучали слишком отчётливо. Стоило закрыть глаза, как в голове опять появлялось слово «крестраж», и к нему цеплялись другие, как бумага к мокрой подошве: дневник, кольцо, медальон, чаша, Нагайна, «шесть», «семь», и всё это складывалось в картину, от которой хотелось не плакать, а встать и пройтись, потому что плакать было бы слишком простым выходом, а простых выходов в её жизни давно не осталось. Живоглот, свернувшийся у её бедра, время от времени шевелился и тихо урчал, как будто напоминал: ты пока ещё здесь, в башне, на своей кровати, и у тебя есть хотя бы это. Гермиона в темноте коснулась его тёплой шерсти и поймала себя на том, что держится за этот обычный вес так же цепко, как за здравый смысл, потому что здравый смысл, если честно, подводил. Ближе к утру она всё же провалилась в сон, но и он был неглубоким, наполненным обрывками коридоров, тяжёлых дверей, чужих голосов, и самое противное было в том, что в этих снах она никогда не видела ничего нового, только то, что уже знала, как будто мозг пытался перемолоть это по второму кругу, надеясь, что во второй раз станет легче. Когда Гермиона проснулась окончательно, в спальне уже было серое, мокрое утро, и кто-то из девочек шуршал мантией, стараясь не шуметь. Она лежала ещё минуту, глядя в потолок, и чувствовала, как тело будто бы устало заранее, хотя день ещё не начался. Самое неприятное было в том, что тревога не выглядела чем-то большим, чем обычная усталость. Она просто сидела внутри, как камень, и от этого казалась неизбежной. Гермиона поднялась, тихо оделась, стараясь не разбудить остальных, и только когда натянула носки и завязала шнурки на ботинках, вспомнив про перчатки. Они лежали внизу сундука, аккуратно сложенные, как всегда, потому что у неё было странное правило: если что-то важное, то оно должно быть на своём месте, иначе день окончательно расползётся. Гермиона вытащила их и задержала в руках чуть дольше, чем нужно. Глубокий, почти чёрный цвет с угольным отливом в этом утреннем свете казался ещё темнее. Кожа была обманчиво тонкой и мягкой, а строчки ровные и идеальные. На боку тиснённый вензель и перекрещённые палочки, эмблема старого дуэльного клуба, выглядела так, будто их выжгли прямо в материале, и Гермиона невольно провела пальцем по этому узору, ощущая под кожей лёгкую выпуклость. Драконья кожа всегда пахла иначе, чем обычная, в ней был сухой, чуть горький запах, будто от хорошо обработанной книги, и Гермиона не стала задаваться вопросом, почему именно от этой вещи у неё всегда появляется ощущение, что воздух вокруг становится плотнее, потому что задавать себе такие вопросы сегодня было равносильно тому, чтобы специально наступать на больную ногу и проверять, насколько больно. Она сунула перчатки обратно, но уже не так аккуратно, а так, будто ей нужно было доказать самой себе, что она не держится за прошлое, хотя на самом деле держалась. Потом она спустилась в гостиную, где всё было как всегда: кто-то зевал, кто-то ругался из-за забытых конспектов, кто-то пытался поймать сову у окна, а кто-то делал вид, что утро не существует, пока не выпьет чай. В этом шуме было что-то спасительное, потому что он не имел отношения ни к крестражам, ни к Волан-де-Морту, ни к тому, что сегодня ночью ей придётся выйти из гостиной после отбоя и пойти туда, куда нормальные люди не ходят. В Большом зале пахло кашей и поджаренным хлебом, а на каменных плитах у дверей были мокрые следы, будто половина школы уже успела пройтись по двору и вернуться, хотя Гермиона знала: это просто Хогвартс не умеет быть сухим весной. Гарри сидел за гриффиндорским столом, как обычно, но выглядел так, будто его держит на месте одна привычка. Он ел машинально, почти не глядя в тарелку, и Гермиона поймала его взгляд, короткий, усталый, и в нём было то самое «ты теперь тоже это знаешь», от которого хотелось либо сесть рядом и начать говорить без остановки, либо сделать вид, что ничего не произошло. Она выбрала середину: кивнула и села, будто это обычный день. Рон сел напротив, как будто с вечера решил, что будет рядом и никуда не денется, даже если она попытается его выгнать. — Ты вообще спала? — спросил он, и голос у него был почти будничный, но Гермиона слышала напряжение. — Немного, — ответила она, не уточняя, что «немного» в её случае означало «так, что теперь хочется лечь обратно». — У тебя лицо, будто тебя ночью по коридорам гонял Филч с метлой, — буркнул Рон и тут же, словно вспомнив, что это не шутка, добавил тише: — Гарри вроде нормально, да? Гермиона коротко посмотрела на Гарри, потом снова на Рона. — Он держится, — сказала она ровно. — Нам всем придётся держаться. Рон открыл рот, явно собираясь сказать что-то язвительное про то, что «держаться» у них теперь как факультатив, но передумал и просто сунул ей блюдо с тостами, будто это могло решить половину проблем мира. — Ешь, — сказал он. — Ты, когда не ешь, становишься ещё злее, чем обычно. Хотя я всё ещё не могу привыкнуть к тому, что ты просто человеческая версия докси. Гермиона хотела ответить, что «обычно» она вполне себе терпимая, просто вокруг слишком много людей, которые любят делать глупости, но вместо этого взяла тост и откусила, потому что спорить с Роном по утрам было занятием на любителя, а у неё сегодня любительства не осталось. Джинни мелькнула в другом конце зала, у стола, где сидели пятикурсники, и Гермиона заметила её сразу, даже не потому, что у Джинни была привычка двигаться быстро, а потому, что у неё было лицо человека, который старается выглядеть спокойным, когда внутри всё давно не спокойно. Она увидела Гарри, задержалась взглядом всего на секунду, будто проверяла, что он здесь, и тут же отвернулась, как будто это не имело значения. Гермиона поймала себя на мысли, что это очень похоже на Гарри, только у Джинни в этом было больше злости, и эта злость выглядела даже здоровой, потому что злость хотя бы даёт силу. Их расписания действительно редко совпадали теперь так, чтобы можно было спокойно поговорить, и Гермиона уже привыкла к этому странному ощущению: в одном замке, но как будто в разных слоях жизни. Уроки пошли один за другим, и Гермиона проходила их как в тумане, цепляясь за факты, за привычку записывать всё аккуратно и за механическое «поднять руку — ответить — записать», потому что это было проще, чем чувствовать. На Чарах Флитвик объяснял что-то про сложные варианты защитных заклятий, и Гермиона в какой-то момент поймала себя на том, что записала фразу дважды и оба раза не поняла, о чём она. Она аккуратно зачеркнула лишнее, как будто аккуратность могла скрыть внутренний хаос, и заставила себя слушать снова. На Трансфигурации МакГонагалл задавала вопросы по теме, которую Гермиона знала наизусть, но, когда профессор вызвала её, Гермиона ответила чуть медленнее, чем обычно, и МакГонагалл посмотрела на неё тем самым взглядом, в котором было и требование собраться, и подозрение, что в её голове сейчас не только учебник. — Мисс Грейнджер, — сказала МакГонагалл сухо. — Я надеюсь, вы не считаете, что экзамены подождут, пока вы приведёте свои мысли в порядок? — Нет, профессор, — ответила Гермиона и почувствовала, как у неё внутри вспыхнула злость, не на МакГонагалл даже, а на то, что «привести мысли в порядок» звучит так, будто это вопрос желания, а не вопрос того, что мир вокруг них начинает трещать. В коридорах было влажно, окна запотевали, по камню тянуло водой, и иногда Гермионе казалось, что замок сам нервничает, потому что весной Хогвартс всегда шумел иначе, как будто стены становились тоньше и всё слышалось ближе. Она ловила себя на том, что считает часы, хотя не хотела, потому что чем ближе становилась ночь, тем сильнее тело начинало реагировать само: пальцы холодели, плечи напрягались, дыхание становилось поверхностным, и от этого хотелось дать себе пощёчину, потому что она вообще-то не первокурсница, чтобы бояться дуэли, особенно после того, что они пережили за последние годы. К обеду у неё уже болела голова от того, что она всё время держит себя в руках. Гермиона сидела в библиотеке, делая вид, что читает, и понимая, что если открыть сейчас любую книгу про Тёмные артефакты, то она не сможет остановиться, начнёт искать подтверждения, детали, варианты, и это закончится тем, что она либо сорвётся, либо скажет что-нибудь лишнее кому-то не тому. Она закрыла книгу по рунам, отложила её и посмотрела на свои руки, как будто проверяла, действительно ли они принадлежат ей, потому что ощущение было такое, будто она сама стала частью чьей-то схемы: крестражи — Гарри — Дамблдор — Волан-де-Морт — дуэль ночью, и всё это в один день. На Защите от Тёмных Искусств класс притих ещё до того, как Беллатрикс вошла. Когда дверь открылась и Беллатрикс появилась на пороге, всё окончательно встало на свои места, и Гермиона снова поймала себя на том, что мир вокруг неё реагирует на эту женщину так, как будто это не преподаватель, а закон природы, с которым не спорят, потому что это бессмысленно. Беллатрикс двигалась спокойно, точно, и даже каблуки звучали глухо. Она бросила взгляд на класс, и Гермиона увидела, как кто-то из слизеринцев тут же выпрямился, а гриффиндорцы напряглись, будто не хотел попадаться под этот взгляд лишний раз. Беллатрикс не делала ничего особенного, она просто была здесь, и этого хватало. — Сегодня работаем с щитами, — сказала Беллатрикс ровно, не повышая голоса. Гермиона держала лицо, будто это обычный урок, и записывала, хотя прекрасно знала, что записывать тут почти нечего, всё важное будет в практике. Беллатрикс ходила между рядами, давала короткие указания, где-то поправляла стойку, где-то заставляла повторить, и Гермиона чувствовала её присутствие даже тогда, когда Беллатрикс стояла в другой части класса. Это было раздражающе, потому что в этом присутствии было слишком много личного, и Гермиона не имела права на это реагировать. Когда Беллатрикс подошла к ней, Гермиона не подняла головы сразу. — Мисс Грейнджер, — сказала Беллатрикс так же официально, как и всем, но в этом официальном тоне Гермиона всё равно уловила то, что услышала бы только она: осторожность, которую Беллатрикс теперь на себе носила, как новую привычку. — Профессор Блэк, — ответила Гермиона спокойно и увидела, как у Беллатрикс едва заметно дёрнулась бровь. Беллатрикс сделала вид, что это её не касается, и кивнула на её руку. — Держите палочку слишком высоко, — сказала она. — Ваша защита будет уходить вверх, и вы оставите себе корпус открытым. — Я поняла, — ответила Гермиона и поправила хват, потому что здесь спорить было бессмысленно, Беллатрикс была права. Беллатрикс задержала взгляд на секунду дольше, чем требовалось для обычной проверки, и Гермиона почувствовала, как у неё в животе сводит не от желания, а от напряжения, потому что ей казалось, что сейчас Беллатрикс скажет что-нибудь лишнее, или посмотрит так, что Гермиона не выдержит и огрызнётся прямо при всех. Беллатрикс, к её злости, ничего не сделала, просто отошла дальше, как будто это было не личное, а чистая методика. Когда урок закончился, Беллатрикс дала задание на два пергамента по щитовым чарам и спокойно отпустила всех, не задержав Гермиону, не подав ни одного знака, как будто вчерашнего разговора не было. Это было правильно, это было безопасно, и именно поэтому Гермиону это бесило почти до дрожи, потому что ей хотелось либо ясности, либо конфликта, а не этого аккуратного «мы обе понимаем и молчим». К вечеру она вернулась в башню с ощущением, что весь день прошёл мимо. Живоглот встретил её у камина так, будто он единственный, кто действительно следит за её расписанием, и Гермиона машинально почесала его за ухом, чувствуя, как он тёплый и тяжёлый, и это опять немного собирало её обратно в тело. Она села за стол, достала эссе, заставила себя написать пару абзацев, но слова получались не такими, как обычно, потому что в каждой фразе сидело ожидание ночи. Рон появился рядом неожиданно тихо, хотя Рон обычно тихим не был, и это уже само по себе насторожило. — Ты опять собралась делать вид, что домашка важнее сна? — спросил он, но без обычного веселья. — Я делаю домашку, а не делаю вид. Так-то она действительно важна, Рон. Рон усмехнулся криво, словно хотел сказать что-то привычное, но не знал, как. — Ты как натянутая струна, — сказал он и тут же добавил, будто оправдываясь: — Это не упрёк, если что. Просто… видно. Гермиона подняла на него взгляд и почувствовала раздражение. — Я просто устала, — сказала она. — И я не хочу это обсуждать. Рон кивнул, но не ушёл, и в этом упрямстве было что-то одновременно трогательное и невыносимое. — Ладно, — сказал он. — Но, если ты сегодня опять будешь сидеть до ночи, я тебе честно скажу, что ты ненормальная. — Это ты мне говоришь? — Гермиона не удержалась, и голос у неё стал чуть резче. — Ты вчера предлагал искать «чашу Пуффендуя» как носок под кроватью. Рон фыркнул, и на секунду напряжение действительно отпустило. — Я хотя бы не притворяюсь, что у меня всё под контролем. Гермиона хотела ответить, что «под контролем» у неё сейчас только почерк, и то не всегда, но вместо этого опустила глаза в пергамент, потому что ей не хотелось делать из Рона мишень. Он и так выглядел так, будто ему тяжело, и Гермиона замечала это не только потому, что знала его давно, но и потому, что он смотрел на неё иногда слишком внимательно и слишком быстро отводил взгляд, как будто боялся, что она увидит что-то лишнее. Джинни в этот вечер в гостиной почти не было, она мелькнула на минуту, забрала какие-то книги и ушла наверх, бросив Гермионе короткое «не сиди до утра», и это прозвучало так просто, что Гермиона вдруг почувствовала благодарность: Джинни умела быть рядом без допроса. К отбою Гермиона уже почти не слышала, что ей говорят вокруг. Она сделала вид, что идёт спать, поднялась в спальню, дождалась, пока остальные окончательно улягутся, и только потом, в тишине, вытащила из сундука перчатки. Она натянула одну, потом другую и задержала руки перед собой на секунду, будто проверяла, что они сидят. Перчатки облегали пальцы плотно, но не жали, палочка ложилась в хват так уверенно, будто это продолжение руки, и Гермиона ощутила почти злое облегчение. Живоглот поднял голову, посмотрел на неё и тихо мяукнул так, будто собирался сказать: «Ты опять куда-то собралась, и мне это не нравится». Гермиона наклонилась и быстро поцеловала его в макушку, коротко, почти по-детски. — Я скоро, — прошептала она, и это было глупо, потому что кот всё равно не понимал слов, но ей нужно было сказать это вслух. Она вышла из спальни, тихо прикрыла дверь и спустилась в гостиную, где уже почти никого не было. Внизу у камина дремал кто-то из младших, Полная Дама выглядела сонной и раздражённой, как всегда, когда её будили в неурочное время. Гермиона взяла значок старосты так, чтобы он был виден, и только тогда вышла в коридор, потому что Беллатрикс была права хотя бы в одном: если кто-то увидит её ночью, объяснение должно быть простым и не требующим фантазии. Коридоры после отбоя были другими. Тишина в них не была пустой, она была густой, как будто замок собирал все дневные звуки и складывал их в стены. Где-то щёлкали факелы, где-то шептались портреты, которые делали вид, что спят, но на самом деле всё слышали. Гермиона шла ровно, не ускоряя шаг, потому что бегущий человек всегда выглядит виноватым, даже если он бежит по делу. У лестницы она встретила Филча, который вынырнул из тени, как будто вырос из камня, и Гермиона стиснула зубы, потому что это было ровно то, чего ей не хватало для полного счастья. — Староста? — проскрипел Филч, прищурившись. — А чего это мы ходим? — Дополнительный обход, — ответила Гермиона спокойно, показав значок. — Я проверяю, чтобы никто не болтался по коридорам. Филч хмыкнул, явно разочарованный тем, что не может к ней придраться. — Смотрите, мисс, — сказал он, — нынче ученики стали наглые, как тараканы. Только отвернёшься, а они уже где не надо. Гермиона удержалась, чтобы не сказать, что «наглые» — это мягко сказано, и просто кивнула. — Я и смотрю. Филч ушёл дальше, ворча себе под нос, а Гермиона продолжила путь, чувствуя, как у неё снова ускоряется сердце, хотя опасности в Филче не было, просто он был напоминанием, что мир вокруг существует и в нём есть люди, которые любят появляться в самый неподходящий момент. Дверь кабинета Защиты была приоткрыта ровно настолько, чтобы это выглядело как случайность, и Гермиона остановилась на секунду, прежде чем войти. Ей вдруг захотелось развернуться и уйти, потому что желание уйти всегда приходит перед тем, как сделать то, что страшно, и Гермиона ненавидела это желание, потому что оно выглядело слабостью. Она заставила себя сделать шаг и вошла. Беллатрикс стояла у окна и выглядела так, будто собирается не учить, а драться. Что, собственно, и планировалось. Свет был приглушённый, свечи давали тёплые пятна на камне, и в этом свете волосы Беллатрикс казались ещё темнее, а лицо резче. Она посмотрела на Гермиону, отмечая, что та пришла вовремя, и в этом взгляде не было ни удивления, ни сомнения, только ровная уверенность. — Ты пришла, — сказала Беллатрикс тихо. — Я же сказала, что приду, — ответила Гермиона так же тихо и тут же добавила, потому что не смогла удержаться: — Профессор Блэк. Беллатрикс на секунду прищурилась, и Гермиона почувствовала, как по позвоночнику проходит лёгкая дрожь. — Не начинай, — сказала Беллатрикс ровно. — Я сегодня в настроении, в котором я могу быть очень воспитанной ровно пять минут, а потом мне станет лень. — О, простите, — ответила Гермиона сладко. — Не знала, что воспитанность у вас по расписанию. Беллатрикс не весело усмехнулась, и Гермиона вдруг ощутила странное облегчение: вот оно, привычное, острое, настоящее, теперь хотя бы можно опираться на злость. — Перчатки надела, — сказала Беллатрикс, кивнув на её руки. — Хорошо, что ты ещё помнишь про них, а не выкинула. — Я пришла сюда не за вашим одобрением, — отрезала Гермиона. — Конечно, — спокойно согласилась Беллатрикс и подняла палочку. — Тогда давай без лишнего. Непростительные исключаем, как и оговаривали. Всё остальное, что не убивает, допустимо, но думай головой, Грейнджер, потому что я не буду ловить тебя, если ты сама начнёшь творить дурь. — Вы же сказали «без правил», — напомнила Гермиона. — Я сказала «без запретов, кроме Непростительных», — поправила Беллатрикс. — И да, я всё равно здесь старшая, даже если тебе очень хочется сделать вид, что это не так. Гермиона стиснула зубы, потому что это было правдой, и правду она ненавидела больше, чем оскорбления. — Купол поставите? — спросила она сухо. Беллатрикс кивнула и сделала пару шагов, провела палочкой по воздуху, и Гермиона почувствовала, как по комнате проходит странная волна, будто воздух действительно стал плотнее. Звук шагов стал глухим, даже её собственное дыхание будто отдалилось, и Гермиона поняла, что теперь их действительно не услышат. — Думаю, этого будет достаточно, — сказала Беллатрикс. — Если ты завизжишь, конечно, кто-то заметит, но я не планирую доводить всё до театра одного актёра. — Я не собираюсь кричать. — Отлично. Тогда на позиции. Гермиона отошла на несколько шагов, подняла палочку и почувствовала, как пальцы в перчатках сидят уверенно, как будто ей действительно дали инструмент, который помогает держать себя. Беллатрикс чуть повернула кисть, и парты по обеим сторонам кабинета плавно скользнули к стенам, выстраиваясь в ровные ряды, словно так и должны были стоять. Чернильницы и перья на них даже не дрогнули, только одна пергаментная стопка на краю стола накренилась, но удержалась. Пространства стало заметно больше, каменный пол между ними казался неожиданно широким и голым, полосы света от свечей легли ровными дорожками. Гермиона почувствовала, как у неё сжался живот, и почти одновременно то, как внутри поднялась злость, та самая, которую весь день приходилось уговаривать сидеть тихо. Здесь её можно было не сдерживать. Она шумно выдохнула, скорее для себя, чем для Беллатрикс, и одним движением расстегнула застёжки мантии у горла. Ткань потяжелела в руках, когда она стащила её с плеч, бросила на ближайшую парту и осталась в рубашке и жилете, почувствовав, как становится легче дышать и как плечи освобождаются от лишней тяжести. Беллатрикс отметила её жест коротким взглядом, уголок губ чуть дёрнулся вверх, но ничего не сказала. Палочка в её руке лежала расслабленно, без показной готовности, однако у Гермионы не было иллюзий: стоило ей только дернуться и это «расслабленно» превратится в точное и очень быстрое движение. Они почти машинально сделали лёгкий поклон: не ради приличий, а ради того, чтобы признать — да, это дуэль, а не случайная потасовка. Гермиона почувствовала, как перчатки надежно сидели на руках, кожа чуть натягивалась на костяшках, и сжала палочку крепче. Сердце билось быстро, но ровно, дыхание пока удавалось держать под контролем. Первой удар был за ней. — Ступефай, — произнесла она вслух, потому что так было проще обозначить начало. Алое заклинание сорвалось с кончика палочки резко и чисто, почти без рассеивания. Беллатрикс подняла щит ленивым точным движением, словно отгоняла от себя назойливую муху, — синеватая плёнка вспыхнула и приняла удар, даже не дрогнув. — Протего, — сказала она небрежно и едва заметно кивнула. — Ещё. Гермиона скрипнула зубами. Конечно, «ещё». Она и пришла сюда, чтобы было «ещё». Она шагнула в сторону, меняя угол, и не стала ждать, пока Беллатрикс что-то предпримет. Палочка дернулась почти сама собой, слова теперь уже не требовали полного произнесения, подсказка была только в начале. — Инсе… Оранжевый сноп полетел к ногам Беллатрикс, стремясь скованно застопорить её движения. Та словно уже ждала этого, сдвинулась вбок совсем коротким шагом, но щит не подняла, позволив заклинанию ударить в камень, и ответ пришёл почти сразу. — Конфринго. Вспышка направилась в сторону Гермионы, целясь в плечо, и она успела отреагировать не головой, а каким-то внутренним ощущением, что опасность будет чуть выше. Перчатки скользнули по палочке, она подняла её на долю секунды раньше, чем осознала, что делает, и щит встал как надо. — Протего! Удар отбросило, по пальцам прошла знакомая тяжёлая отдача, но вся сила всплеска ушла в воздух. Дальше думать стало некогда. Гермиона сдвинулась не вперёд и не назад, а по дуге, как их когда-то гоняла Беллатрикс: не стоять там, где тебя только что видели. Заклинания полетели короче и жёстче. Она уже не произносила их полностью, губы едва шевелились, иногда вообще нет, и воздух в куполе начал густеть от светящихся следов. Она заметила, что не смотрит на палочку Беллатрикс. Взгляд сам цеплялся за линию её плеча, за бедро, за маленькие изменения веса, за то, как меняется центр тяжести за долю секунды до взмаха. Будто опасность сначала зарождалась в теле, а уже потом становилась магией, и ловить нужно было именно это. Её собственные движения менялись почти без участия головы. Обычная Гермиона сначала бы строила защиту: ровный щит, логичный контур и запас пути к отступлению. Сейчас она не строила стену, она яростно давила. Гермиона не отходила дальше пары шагов, щит выставляла только в тот момент, когда ей нужно было потянуть время, чтобы втиснуть туда контратаку. Иногда вместо щита выбирала уклонение, которое было настолько опасным, что почти чувствовала, как заклинание пролетает у виска, как воздух режет щёку. — Экспеллиармус! — вылетело у неё резче, чем она планировала, с раздражением, которое собирала всё это время. Красный луч сорвался с кончика палочки, Беллатрикс в тот же момент наклонила корпус и ударила навстречу, не пытаясь защититься. — Редукто! Две вспышки столкнулись в середине, разошлись в стороны и ударили в стены. Камень за спиной у Гермионы треснул, мелкие осколки осыпались на пол, что-то глухо звякнуло, но купол уверенно удерживал звук внутри класса. Гермиона поймала себя на том, что улыбается, хотя губы у неё уже пересохли. В этой улыбке не было радости, но было облегчение: наконец не надо было выбирать слова, объяснять или убеждать. Она шагнула вперёд, одновременно сделав выпад в сторону, и в этот момент она не планировала, она просто позволила ногам сделать то, что казалось правильным. Тело будто само выбирало траекторию, как будто в этой комнате уже была какая-то невидимая дорожка, по которой нужно двигаться. Она ударила низко. — Тарантале… Заклинание, про которое Беллатрикс однажды сказала, что оно «несерьёзно и недостойно взрослого волшебника», полетело к голеням Беллатрикс, но тон был у Гермионы таким, что в нём не было и намёка на юмор. Беллатрикс отбила его, правда, чуть быстрее, чем обычную оглушалку, — маленький, почти незаметный жест, и серебристый отблеск щита съел вызванный ею же танец. Ответ был на этот раз другим. — Секто. Слово было коротким, почти неуловимым, и Гермиона почувствовала, как внутри что-то холодеет только от одного звучания. Заклинание чувствовалось не полным, будто его ослабили, она это поняла сразу, потому что оно не резануло, а лишь ударило острым жаром по краю плеча. Ткань рубашки лопнула, кожа загорелась, будто её полоснули горячей ниткой. Щит встал у неё на рефлексе. — Протего! Она отскочила вправо, в тот же момент метнула короткий ответ без слов. Заклинание полетело не прямо, а по диагонали, стремясь нанести удар не в корпус, а куда-то над плечом, — она не планировала этого, просто сама рука пошла чуть выше, и Беллатрикс на полсекунды задержалась, явно не ожидая такого угла. Гермиона поняла, что не даёт ей времени, как только увидела микропаузу в движении. Она вбросила туда сразу два заклинания, одно почти поверх другого. — Инкарцеро! — Было первым. Второе прошло невербально, чуть более тёмное, направленное на землю под ногами Беллатрикс, делающее камень на миг скользким, как лёд. Беллатрикс увернулась от верёвок, но нога всё же немного проскользила, каблук предательски поехал, и на долю секунды она потеряла устойчивость. И этой доли секунды хватило. — Ступефай! Красный луч ударил в плечо, не в полную силу, но достаточно, чтобы корпус повело назад. Беллатрикс вскинула щит слишком поздно, он принял только часть удара, магия всё равно прошила её насквозь, отдавшись слабым рикошетом в воздухе. Гермиона почувствовала это физически. Она не только увидела, как Беллатрикс дёрнулась, но будто бы услышала глухое «слишком сильно», которое не принадлежало ни ей, ни Беллатрикс. Она уже собиралась добавить ещё один удар, добить связкой, когда Беллатрикс вдруг как-то странно напряглась, будто где-то внутри перещёлкнула передачу. Следующее заклинание пришло так быстро, что Гермиона успела только среагировать, без всякой оценки. — Оссилио. Она не знала этого заклинания. Оно летело бесцветным, почти невидимым, и от этого было ещё хуже. Внутри у Гермионы всё сжалось, и тело само толкнуло её в сторону, ближе к стене. Она не успела поставить щит, но вектор проклятия изменился, удар прошёл вскользь, по ноге, и в следующий миг её колено подломилось так, будто из сустава на секунду вытянули кость. Она опёрлась рукой о пол, рухнув на одно колено, и тут же перекатилась, чтобы не оставаться внизу. Воздух пах пылью и озоном, а в нос ударил запах собственного пота и крови. Боль в ноге была короткой, вязкой, в ней не было резкости, зато была неправильность — тело на миг перестало слушаться. Гермиона через боль заставила его работать, напрягла мышцу, поднялась и полоснула в ответ, даже не отдавая себе отчёт, чем именно. Из палочки вырвался бледно-красный сгусток, похожий на искажённое «Ступефай», но усиленный и смещённый. Беллатрикс явно не ожидала именно этого, щит поднялся слишком близко к телу, удар врезался в него и разошёлся по руке, заставив её зло поморщиться. Гермиона увидела, как пальцы на её перчатке сжались сильнее, и внутри что-то едко удовлетворённо отметило: попала. На этом этапе игры закончились сами собой. Оставались только тяжёлое дыхание и короткие, обрывистые слова заклинаний, многие из которых даже не требовали полноценного звучания. Они двигались почти кругами, то сходясь, то расходясь, иногда на расстоянии вытянутой руки, а иногда на противоположных сторонах очищенного пространства. Гермиона почувствовала, как рубашка прилипла к спине, как пот выступил на висках. Воздух в куполе был тёплый, чуть спертый, пах свечами, раскалённым камнем и озоном от магии. Она понимала, что устает, но усталость пока жила где-то отдельно, в будущей версии её тела, которое завтра скажет спасибо. Сейчас мышцы работали так, будто чужие. То, что происходило с её восприятием, больше всего раздражало тем, что она не могла это объяснить. В какой-то момент она поймала себя на том, что знает, куда сейчас полетит заклинание Беллатрикс, ещё до того, как та подняла палочку. Не потому, что увидела движение, а потому что где-то внутри промелькнула мысль, точная и немотивированная: влево, низко. Она ушла вправо, прежде чем осознала, почему, и яркая вспышка, на секунду ослепившая край поля зрения, ударила туда, где она только что стояла. «Интуиция», — сказала себе Гермиона упрямо, как будто спорила с кем-то невидимым. «Ты просто хорошо училась и внимательно смотришь». Интуиция повторилась и в следующий раз, когда Беллатрикс чуть повернула корпус, и у Гермионы изнутри будто возникло ощущение, что следующей будет атака сверху, не по прямой, а дугой, как молот. Она подняла щит не перед собой, а выше и чуть наискосок, и в тот же момент туда ударило мощное «Редукто», от которого у неё заломило плечо, хотя щит принял весь удар. Беллатрикс уже не выглядела ленивой. Лицо оставалось почти спокойным, но в глазах появилась та самая сосредоточенность, которую Гермиона видела только один раз — когда они столкнулись в Отделе Тайн в прошлом году. Гермиона поймала себя на мысли, что часть её злится на это меньше, чем должна. Да, было страшно, но ещё было странное чувство удовлетворения: Беллатрикс перестала сдерживаться настолько, чтобы относиться к ней, как к ребёнку. К ярости про портрет Вальбурги, к обвинениям зацепилось и всё остальное: лицо Беллатрикс в тот день, холод и жёсткость — всё это будто вспыхнуло внутри, как зелье на сильном огне. К этому добавилось воспоминание о разговоре с Гарри и Дамблдором, слово «крестраж», которое всё ещё отзывалось в висках тупой болью. Она ударила сверху вниз цепочкой, как учила Беллатрикс. — Флиппендо! Ступефай! Первое заклинание выбивало из равновесия, второе добивало, если цель застревала в моменте. Беллатрикс снова обошла их, щит вспыхнул вертикальной плоскостью, а Гермиона в тот же момент сдвинулась и нанесла удар снизу. — Инкарцеро! Верёвки на этот раз зацепились за её талию плотно и туго. Беллатрикс рванула корпус, верёвки натянулись, но не разорвались сразу. На каких-то две секунды её движения действительно ограничились, и картинка вдруг сложилась так, что Гермионе захотелось смеяться от чистой злости. Вот так, подумала она резко, вот так мне было тогда, в больничном крыле, когда ты стояла и смотрела, как будто я пустое место. Она снова ударила, совершенно не думая, чем. Палочка выбросила резкий хлёсткий «Экспеллиармус», который ударил не в руку, а чуть выше, туда, где ограниченные верёвками плечи не могли до конца уйти. Палочка Беллатрикс дёрнулась и действительно выскользнула из пальцев, описав короткую дугу в воздухе. Время на секунду замедлилось. Гермиона видела, как та свободной рукой тянется перехватить палочку, насколько это вообще возможно с прижатым корпусом. Она подняла палочку для ещё одного заклинания, по-настоящему сильного, такого, после которого даже Беллатрикс понадобится время, чтобы подняться. Слова завертелись на языке сами собой, почти незнакомые, словно из какой-то прочитанной главы. И в следующую секунду что-то словно вцепилось в неё изнутри, с тем облезлым маггловским словом «стоп». Вместо тяжёлого удара вылетело другое. — Иммобулюс! Заклинание в связку верёвок, усилило их, сделав более плотными, и Беллатрикс на секунду оказалась не просто связана, а как будто зафиксирована слабым, но работающим полем. Гермиона одновременно почувствовала дикое раздражение на себя за это «смягчение» и странное спокойствие от того, что не перешла ту линию, которую сама себе поставила. Однако Беллатрикс всё равно вывернулась. Она чуть согнула колени, перенесла вес вниз и разорвала заклинание так, как Гермиона разрывать ещё не умела — не противодействием, а чистой, жёсткой силой. Верёвки затрещали и… распались. Палочка всё же вернулась в её руку, притянутая какой-то короткой, почти неощутимой магией, будто она просто всегда была её продолжением и не могла оказаться далеко. Они обе тяжело дышали. Пот стекал по виску, щекотал шею, прилипал к вороту рубашки. В горле у Гермионы стоял вкус железа, и она не была уверена, кровь это или просто пересохшая слизистая. Дальше пошёл другой темп. Беллатрикс двигалась уже почти бесшумно, без лишних поворотов, и заклинания вылетали у неё короткими вспышками, а многие так вообще без слов. Гермиона перестала отслеживать, что именно она отбивает, просто ставила щиты там, где надо, иногда даже не успевая досказать «Протего» до конца. В какой-то момент пол под её ногами стал вязким, как будто её ботинки прилипли. Она поняла, что это одна из помех Беллатрикс, и, вместо того чтобы бороться, толкнулась корпусом вперёд, используя эту вязкость как точку опоры, как будто отталкивалась не от камня, а от густого геля. Выходя из этого участка, она тут же бросила вниз простой «Глациус» на узкую полоску, и, когда Беллатрикс шагнула туда же, подол платья слегка повел её, заставив сместить вес. Это была игра в секунды, и от неё было одновременно страшно и странно хорошо. Гермиона знала, что устает. Плечи ныли, предплечья налились тяжестью, пальцы внутри перчаток уже не казались такими ловкими. Волосы липли к вискам и шее, а вдыхать становилось тяжелее, словно воздух в куполе расходовали вдвоём, и теперь им обеим его не хватало. Но с каждой минутой она всё сильнее ощущала, что пространство вокруг поддаётся ей не только через глаза и уши. Иногда она буквально «знала», что в левом углу сейчас опасно, хотя не смотрела туда. Иногда ловила в себе странное ощущение, будто от Беллатрикс во все стороны расходятся незримые волны, и в одной из них — пустота, за которую удобно зацепиться. Она списывала это на собственную расположенность к логике: мозг собирал все мелочи — угол наклона, прошлые привычки Беллатрикс, её любимые связки — и выдавал готовое решение быстрее, чем она успевала подумать. На самом деле это начинало походить на что-то другое. В один момент она почувствовала чуть слышное шипение где-то на границе восприятия. Ни слов, ни звуков, просто ощущение: вбок, вниз и не задерживайся. Она ушла, даже не подняв щита, и зелёная вспышка, которую она не успела идентифицировать, ударила по полу там, где секунду назад были её ступни, оставив на камне грязное пятно, от которого пошёл резкий запах палёной пыли. Гермиона облизнула пересохшие губы и впервые позволила себе на секунду подумать: «Это было странно». Беллатрикс, похоже, тоже что-то заметила. В её взгляде мелькнуло узнавание её движений. На секунду её глаза сузились, словно она увидела в Гермионе что-то знакомое, неприятно знакомое. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается бешеная злость на одну эту эмоцию. Беллатрикс знала больше, чем говорила, и то, как она сейчас смотрела, подтверждало это. Она резко ушла вперёд, обрезая эту паузу, и в упор, почти ткнув палочкой, вбросила короткое: — Экспеллиармус! Беллатрикс отбила, но на этот раз удар вернулся ей обратно с небольшой задержкой. Отражённое заклинание ударило в щит Гермионы, толкнуло её назад, и она споткнулась о край ковра, который раньше даже не замечала. Она упала на спину, но тут же перекатилась, уходя от следующего всплеска. Камень под ладонью был тёплый и шершавый, пальцы скользнули, но перчатки дали нужное сцепление, и она снова оказалась на ногах. Дальше всё собралось в сплошной быстрый ритм. Не отдельные заклинания, а последовательность: удар — отражение — уход — щит — ещё удар. Иногда она не успевала подумать «больно», просто замечала, что где-то жжёт кожа, где-то становится тяжело шевелиться. Рубашка уже порвалась на плече и бока, мантия валялась у стены, забытая. Пот лился в глаза, из-за чего их адски жгло. Она моргнула, и всё размазалось на миг, но тело не остановилось, будто кто-то другой внутри не позволял. Кульминация случилась так быстро, что потом вспомнить порядок было сложно. Беллатрикс пошла в явную связку: сначала резкий «Диффиндо», потом вслед — усиленный «Экспулсо», чтобы, если щит удержит первое, второе добило по общей линии. Гермиона поняла это почти заранее, щит поставила не перед собой, а чуть в сторону, уплотнив его там, где два заклинания должны были встретиться. — Протего тоталум! Плёнка вспыхнула плотной сферой, удар отбросило в стороны, одна из вспышек ушла в потолок, оставив там чёрное пятно. Беллатрикс на секунду потеряла её из виду за огненным всполохом и этой секунды хватило, чтобы Гермиона неосознанно воспользовалась тем, чему сама себя никогда не учила. Она бросила вниз «Левикорпус», которое запомнила от Гарри и его грёбанной книжки. Заклинание пошло не напрямую в Беллатрикс, а в край её тени, вытянув её чуть в сторону. Тело Беллатрикс дёрнулось, на секунду оборвав плавность, и в этот момент Гермиона вложила в свою палочку всё, что у неё оставалось. — Экспеллиармус! Она выдала его коротким и чётким толчком, и вся сила вылилась из запястья и плеча. На этот раз палочка Беллатрикс вылетела на довольно большое расстояние. Не просто дрогнула, а описала в воздухе дугу и шлёпнулась на пол, ударившись о камень где-то возле дальней стены. Гермиона замерла на долю секунды, не веря, что это произошло. Она видела, как Беллатрикс осталась без привычного продолжения руки, как пустой ладони некуда было деваться, и в ней одновременно вспыхнули три чувства: торжество, ужас и какое-то примитивное, очень простое «наконец-то». Она рванулась вперёд, чтобы закрепить результат, но в этот момент Беллатрикс сделала то, чего Гермиона от неё не ожидала. Та не бросилась за палочкой, даже не попыталась кинуться в сторону. Она шагнула навстречу ей голыми руками. Дистанция сократилась до смешной. Гермиона успела только поднять палочку, как Беллатрикс неожиданно резко перехватила её кисть, но не так сильно, чтобы сломать. Пальцы врезались в перчатку, в мягкость драконьей кожи, и палочка застыла, направленная в сторону, а не в грудь Беллатрикс, как того хотела Гермиона. Импульс заклинания сорвался раньше, чем Гермиона успела остановиться. Светящийся луч ударил в потолок, срывая кусок штукатурки. Крупная пыль посыпалась им на волосы и плечи. Гермиона почувствовала, как её потянули вперёд, и только сейчас заметила, насколько близко они стоят. Беллатрикс держала её за запястье одной рукой, другая лежала на её плече, как будто удерживая от ещё одного шага. Они обе дышали тяжело. Воздух между ними был горячим, как над зельем, только вместо запаха ингредиентов — духи Беллатрикс, смешанные с запахом пота, дыма и выжженного камня. — Хватит, — сказала Беллатрикс негромко. У Гермионы в голове всё ещё звенело от адреналина, и слово «хватит» не сразу сложилось в понятный смысл. Её тело было готово биться дальше, но рука, зажатая чужими пальцами, так и не смогла сделать следующий взмах. — Ты… — сказала она, и голос оказался слишком хриплым. — Отпустите. — Отпусти палочку, — ответила Беллатрикс так же тихо. — И перестань считывать каждое моё движение, как будто я тебе враг на смертельной дуэли. У меня уже начинают руки чесаться от желания проверить, насколько далеко ты готова зайти. Гермиона фыркнула, даже сквозь тяжёлое дыхание. — Серьёзно? — она наконец выдернула руку, не слишком резко, но достаточно, чтобы показать, что может это сделать. — Вы сами предложили дуэль, а теперь вам не нравится, что я не изображаю из себя жертву. Беллатрикс чуть отступила, вернув ей то самое минимальное расстояние, на котором можно дышать отдельно. — Мне как раз понравилось, — сказала она спокойно. — И именно поэтому я предлагаю остановиться, пока мы в рамках. Ты сейчас устала, ты это узнаешь через пять минут, когда адреналин спадёт. Гермиона с запозданием почувствовала, что ноги под ней действительно дрожат, а рубашка на спине промокла насквозь. Она никак не хотела признавать это при ней. — То есть вы решили, что мне достаточно этого… маленького развлечения, — сказала она, чувствуя, как злость снова поднимается, но уже другой, более вязкой волной. — И теперь, по-вашему, всё в порядке? Мы помахались, я выпустила пар, спасибо, профессор, вы очень великодушны. Беллатрикс наклонила голову, вслушиваясь в интонацию, как всегда делала, когда вычленяла важное из слов. — Я решила, что, если мы продолжим, ты или сломаешь себе что-нибудь, или запустишь в меня то, чего сама потом испугаешься, — ответила она сухо. — Мне пока неинтересно ни то, ни другое. — Конечно, — Гермиона тихо усмехнулась, хотя смех вышел усталым. — Всё как всегда. Вы решаете, что мне нужно, а что нет. И да, кстати, вы проиграли. — И? Если бы я хотела, от твоего плеча остались бы только ошмётки. Гермиона смотрела на Беллатрикс так, как, наверное, никто за последние годы не позволял себе смотреть на неё: без страха и жалости, а с этой едкой, ледяной обидой, за которую нельзя ни извиниться, ни отомстить. — То есть ты мне поддавалась, — сказала она тихо, но Беллатрикс сразу подхватила тон, наклонив голову чуть вбок, как всегда делала, когда собиралась отчеканить что-то особенно ядовитое. — Ты правда думаешь, что я буду драться с тобой в полную силу? — её губы дёрнулись в хищной полуулыбке, в глазах скользнула тень раздражения и чего-то более опасного, что Гермиона не смогла бы назвать словами. — Если бы я решила, что игра закончилась, ты бы сейчас не стояла здесь, почти невредимая, и не строила из себя победительницу. Ты этого хочешь — победить меня? Унизить в ответ, как я тебя унизила? Или тебе просто нравится ощущать, что ты наконец-то держишь меня в руках? На последнем Гермиона не выдержала. Всё накопленное: холод в груди, обида за тот день, когда Беллатрикс впервые сказала ей, что портрет Вальбурги сгорел по её вине, эта жёсткая боль, которую она носила с тех пор, чувство несправедливости, которое въелось в каждое слово, — всё это вспыхнуло в одно мгновение. Она перехватила палочку так, что костяшки побелели. В следующую секунду раздался звонкий плотный звук — пощёчина отдалась эхом по всему классу Защиты. — Ты не имеешь права решать, чего я хочу, — выдохнула она, почти не чувствуя боли в пальцах, хотя удар был сильнее, чем она рассчитывала. Беллатрикс едва заметно качнулась, её глаза потемнели, на скулах вспыхнули пятна, а лицо стало резче. Она медленно выдохнула, как будто сдерживая ответ, но Гермиона не собиралась ждать. В этот момент ей было всё равно на все чувства, кроме всепоглощающей злости. Она взмахнула палочкой: — Инкарцеро! Верёвки заклинания врезались в запястья и лодыжки Беллатрикс, дернули её назад и буквально впечатали в камень позади неё. Волосы рассыпались по плечам, платье смялось, грудь быстро поднималась и опускалась то ли от злости, то ли от возбуждения, в котором обе не хотели себе признаваться. Гермиона подошла почти вплотную. Она чувствовала жар тела Беллатрикс сквозь тонкую рубашку, их дыхания смешивались, и в глазах у обеих полыхал глухой огонь. — Так ты хочешь увидеть, на что я способна, когда я отпускаю свою злость? — Гермиона склонилась к лицу Беллатрикс, чувствуя, как та едва заметно пытается вырваться из пут, — Теперь у тебя нет выбора. Только слушать и делать то, что я скажу. Всё остальное — это уже твои проблемы. Беллатрикс смотрела на неё с яростным вызовом, но под этим был и страх, и затаённый интерес. Как будто вся жизнь, которую она до этого проводила в управлении, теперь впервые дала сбой. Она попробовала что-то ответить, но Гермиона резко громко наотмашь ударила её второй раз по щеке, и в этом было не столько злобы, сколько обиды, которой накопилось слишком много за всё это время. — Это за Вальбургу, — коротко сказала она, чувствуя, как голос срывается, становится ниже и жестче, — Это за то, что ты позволила себе обвинять меня, не разобравшись. За то, что ты позволила себе сделать меня виноватой, чтобы не разбираться с собственным дерьмом. — Остынь, — сквозь зубы процедила Беллатрикс, и Гермиона на секунду замерла. Но только на секунду. Потому что сейчас, когда Беллатрикс наконец была не недосягаемым идеалом, не главой аристократического рода, не той, кто всегда держит всё в руках, а просто злой, раненой, взбешённой женщиной — Гермиона поняла, как же сильно этого хотела. — Нет, — сказала она и подняла палочку, на этот раз вдавливая её в горло Беллатрикс. — Теперь слушай меня. Если скажешь хоть слово в том тоне, в каком ты привыкла, я оставлю тебя здесь до утра и пусть кто-нибудь из твоих слизеринцев потом найдёт тебя. Поняла? В глазах Беллатрикс на миг промелькнуло нечто похожее на опасное удовольствие, но она не ответила, только приподняла подбородок, как будто сама бросала вызов. Гермиона резко схватила её за воротник, потянула к себе и впервые за всё это время поцеловала так, будто хотела не столько получить, сколько отобрать у неё само понятие воздуха, власти и суть этой женщины. Беллатрикс застонала сквозь сцепленные губы, пыталась дернуться, но верёвки держали крепко, и она не могла ни обнять, ни ударить, ни даже оттолкнуть. Вся власть была в руках Гермионы, и впервые за долгое время Беллатрикс оказалась по ту сторону контроля. Она рванулась к ней бедром, пытаясь вернуть себе хоть кусочек инициативы, но Гермиона только низко и тяжело рассмеялась, с какой-то новой жестокостью, которую сама в себе до конца ещё не познала. — Ты привыкла отдавать приказы? — она двинула палочкой, сдёргивая с плеча корсетное платье, обнажив линию ключиц, резкие впадины на груди и тонкие ремни чёрного белья. — Что же, сегодня будет по-другому. Палочка скользнула по коже Беллатрикс, и легкое заклинание оставило на теле тугой, красный след с ощущением боли как от хлыста. Беллатрикс замерла, дыхание стало рваным, но она не вскрикнула, только крепче вжалась в камень, как будто намеренно показывая, что выдержит всё. Гермиона не остановилась. Она раз за разом посылала по коже короткие, острые импульсы, но не для того, чтобы навредить, а чтобы доказать: теперь власть здесь её, и Беллатрикс придётся подчиниться. Она наклонялась всё ниже, целовала, кусала, следила за тем, как Беллатрикс пытается не показать слабость, как сдерживает стоны и дерзкие реплики, но каждая новая волна заклинаний выбивала из неё остатки контроля. На шее, между ключиц, на груди, даже на животе остались тонкие, горячие полоски, которые будут болеть потом, но сейчас в этом была вся суть их войны. В какой-то момент Беллатрикс не выдержала и сдавленно выдохнула: — Ты всё равно слабачка, Грейнджер, особенно, если не можешь остановиться вовре… Гермиона коротко рассмеялась, снова прижалась к её губам, не давая закончить мысль. Она держала её крепко, одной рукой сжимая запястье, второй уже скользя по обнажённой груди, исследуя, сжимая, царапая, иногда стискивая с той же силой, какую сама получала раньше будучи на месте Беллатрис. На каждый её укус та отвечала рыком, на каждый жёсткий толчок бедра — ещё более явным движением навстречу, и всё это было не про власть, а про возможность показать: даже связанная, даже лишённая привычных инструментов, Беллатрикс всё равно умеет быть опасной. — Ты не победишь меня этим, — выдохнула она, и голос был низкий и осипший. — Это всего лишь твой маленький реванш за тот день, когда ты впервые позволила себе сделать больно. — Заткнись, — Гермиона уткнулась в изгиб её плеча, кусая кожу так, что Беллатрикс скрипнула зубами, но не отвернулась, — Если бы хотела тебя победить, уже сделала бы это. Я наслаждаюсь тем, как ты не выдерживаешь, когда у тебя отбирают контроль. — Ты этого добивалась всё это время? — Беллатрикс цедила каждое слово с новой злостью, но теперь уже не могла скрыть возбуждения, оно слышалось в голосе, в рваном дыхании, в том, как её тело прижималось к Гермионе, требуя продолжать. — Я добивалась, чтобы ты почувствовала хоть что-то, кроме собственной власти, — спокойно сказала Гермиона и снова провела палочкой по животу, вызывая дрожь и вырывая из Беллатрикс короткий сдавленный стон. Платье с неё соскользнуло, благодаря магии, почти полностью обнажая Беллатрикс, верёвки держали её крепко, не давая пошевелиться, и только пальцы Гермионы, теперь уже голые, без перчаток, скользили по коже, вызывали мурашки и заставляли дыхание сбиваться. Беллатрикс попыталась укусить её за щёку, когда Гермиона склонилась к уху: — Ты ненавидишь проигрывать, да? — Я ненавижу, когда меня связывают и считают, что я буду подчиняться, — прошипела Беллатрикс, но её голос с каждым словом становился тише, — Но ты чертовски хороша, когда злишься. Она попыталась резко дёрнуть плечом, чтобы сбросить путы, но Гермиона только плотнее прижала её к камню, хватая за горло так, чтобы каждая мышца под пальцами дрожала от напряжения, чтобы воздух Беллатрикс уже доставался не так легко. Беллатрикс ненавидела чувствовать себя пойманной, но возбуждение, скрытое под глухой злостью, скользило в её теле с каждой новой фразой Гермионы. — Давно хотела меня трахнуть, да? — прошипела Гермиона, наклоняясь ближе, пока нос не коснулся щеки Беллатрикс, — Ты ведь только об этом и думала, да? Всё это время, пока я строила из себя ледяную королеву? Беллатрикс захрипела, с трудом разомкнула губы и зарычала, попыталась укусить, но Гермиона не дала ей ни шанса, продолжая сжимать горло. Лицо Беллатрикс горело, дыхание стало прерывистым, а грудь вздымалась всё чаще и чаще. Улыбка Гермионы стала жестче: — Ну вот ты и получила то, что хотела. Только трахать буду тебя я, ведь в желаниях всегда важны уточнения, — произнесла она почти весело, будто издеваясь. Она пустила палочку вниз, туда, где мышцы Беллатрикс были уже напряжены, и начала медленно проводить по внутренней стороне бедра, пока не достигла самого чувствительного места. Импульс заклинания был быстрым и острым, но не болезненным, а таким, чтобы по всему телу Беллы пробежала резкая дрожь. Та зашипела сквозь зубы, её тело выгнулось, пытаясь освободиться, но магические верёвки держали крепко. Гермиона следила за каждым движением, за каждым изменением в голосе, за каждым рваным вздохом. Она понимала, что Беллатрикс бешено ищет лазейку. Может быть, попробует использовать беспалочковую магию или использовать что-то хитрое, но сейчас, в эту секунду, все привычные схемы не работали. Каждый новый болезненно-приятный импульс вызывал у Беллатрикс то рычание, то глухой стон и в этом было особое удовольствие: видеть, как та, кто привыкла держать весь мир в кулаке, теперь не может ни пошевелиться, ни отбиться, ни даже ответить на провокацию так, как ей хочется. — Не нравится, да? — с усмешкой спросила Гермиона, медленно усиливая давление палочки, заставляя Беллатрикс задыхаться от невозможности пошевелиться. — Ты не выдерживаешь, когда тебя контролируют. Смешно: вся твоя жизнь — один сплошной контроль. А тут всего лишь одна верёвка, и всё, ты уже в чужих руках. Беллатрикс глухо засмеялась, хотя смех её скорее напоминал угрозу. В её глазах стоял вызов, но уже без прежнего хладнокровия. — Хочешь меня унизить — унижай, — выдохнула она с нажимом, — Только не думай, что сможешь меня сломать. — Даже и не собиралась, — ответила Гермиона, усилив импульс между ног Беллатрикс так, что та не смогла сдержать короткого резкого стона. Она, всё ещё сжимая горло Беллатрикс, медленно водила палочкой между ног, выпуская короткие импульсы магии, то пульсирующие, то острые, то почти ласковые, заставляя Беллатрикс дёргаться всем телом. На каждом выдохе Беллатрикс срывалась на шёпот: иногда проклятия, иногда что-то вроде «ещё», но чаще всего она пыталась сдержать голос, чтобы не дать Гермионе испытать удовольствия от всего происходящего. Гермиона не давала ей ни малейшей передышки, наблюдая, как Беллатрикс извивается в своих узах, как пальцы на руках сжимаются в кулаки, как бёдра дёргаются навстречу каждому новому движению. В этот момент Гермиона ощутила не только злость и обиду, впервые она почувствовала свою силу, власть над тем, кто столько раз вызывал в ней чувство собственной никчёмности. Всё это время она боялась потерять контроль, но сейчас контроль принадлежал только ей. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я остановилась, — прошипела Гермиона, сильнее сжимая горло и ускоряя движения палочкой, — Просто скажи, и я остановлюсь. Беллатрикс сжала челюсти, бросила на Гермиону взгляд, в котором смешались ярость, гордость и желание не сдаться даже сейчас. Гермиона сжимала горло Беллатрикс, прижимая её к камню, чувствовала, как под пальцами бешено бьется пульс. Она видела, как Беллатрикс старается держать себя, не выдать ни боли, ни страсти, ни удовольствия, но по тому, как вздрагивали плечи, как дергались бедра и как глаза не могли скрыть затуманенности, Гермиона уже знала: Беллатрикс близка к тому, чтобы уступить, хоть бы на секунду. Беллатрикс выдохнула с нажимом, выдавила из себя глухо, будто борясь с каждым словом: — Нет. Не останавливайся. Гермиона усмехнулась, немного ослабила хватку на горле, чтобы та могла вдохнуть, но не полностью, и наклонилась к уху, чтобы сказать почти шёпотом, чтобы это не звучало как приказ, а скорее как вызов: — Хочешь чего-то большего? Например, мои пальцы внутри тебя? Беллатрикс поморщилась, отвернулась, но тут же снова поймала взгляд Гермионы. Горечь на лице не скрывала, что она никогда не просила ни о чём. Она была слишком горда для просьб, всегда брала силой или вырывала у других. Но сейчас у неё не было ни сил, ни возможности сопротивляться, и Гермиона это видела. Молчание тянулось несколько долгих секунд. Беллатрикс, задыхаясь от хватки, стиснула зубы и наконец выдохнула, почти едва слышно: — Да. Это было не «умоляю», не «прошу», а просто сдавленный, злой, но честный отклик, который Гермиона почувствовала всем телом. Она посмотрела ей в глаза, коротко кивнула и освободила горло, только чтобы одной рукой с палочкой удерживать за плечо, а вторую опустить между ног. Она знала, что Беллатрикс, несмотря на внешнее безразличие и попытки съязвить, дрожит от нетерпения и злости. Это было для неё новым — быть под контролем, быть уязвимой, не иметь ни оружия, ни силы. Пальцы Гермионы скользнули по внутренней стороне бедра, осторожно, но требовательно, без спешки. Она не спрашивала больше, не давала времени на очередную насмешку или отпор. Она сама решила, когда и как. Дотронувшись, она увидела, как тело Беллатрикс напряглось, как она прикусила губу, чтобы не застонать, как мышцы бедер вздрогнули. Она не отводила взгляда, ловила каждое изменение в лице: от неприязни к себе, что позволила это, до того, как глаза вдруг прикрылись, и на лице промелькнула почти испуганная слабость. Три пальца вошли внутрь медленно, и Гермиона почувствовала, как Беллатрикс выгнулась в верёвках, не в силах ни сдержаться, ни сказать что-то язвительное, ни даже скрыть, что теперь всё внимание принадлежит только ей. Гермиона двинула рукой чуть сильнее, увеличивая темп, наблюдая, как дыхание Беллатрикс становится всё более рваным, как лицо вспыхивает, а пальцы на руках сжимаются в кулаки. — Скажи мне, что ты чувствуешь, — прошептала Гермиона, наклоняясь так, чтобы слова скользнули по щеке, почти как поцелуй, — Скажи мне, что хочешь, чтобы я продолжала. — Ты и так знаешь, — прошипела Беллатрикс сквозь зубы, — Хочешь услышать признание? Не дождёшься. Гермиона улыбнулась уголком губ, не спеша ускоряла движения. Она знала, что сейчас нет смысла спорить или пытаться выиграть диалог — всё, что важно, происходило между их телами. Пальцы двигались всё увереннее и жёстче, и с каждым толчком Беллатрикс всё сильнее выгибалась, её стоны больше не были подвластны сдерживанию. В этом не было жалости: Гермиона мучила, дразнила, меняла угол, заставляла Беллатрикс умолять хотя бы взглядом, хотя та всё ещё пыталась укусить или вырваться. — Ну как? Думаешь, что можешь кончить, пока я тебе не разрешила? — тихо спросила Гермиона, вжимая Беллатрикс в стену, — Может, скажешь, чтобы я остановилась? — Если остановишься, я тебя убью, — выдохнула Беллатрикс, и в этом голосе была почти настоящая угроза, перемешанная с безумным желанием и злостью на саму себя. Гермиона не стала дразнить больше, она усилила давление, двигаясь быстрее, глубже, и через минуту Беллатрикс не выдержала. Она закусила губу до крови, дернулась в верёвках, а потом вдруг замерла. Дрожь пробежала по всему телу, спина выгнулась, плечи напряглись, и низкий сдавленный стон вырвался из глубины груди. Это был момент полной капитуляции, когда всё, что было сдержано за месяцы, наконец прорвалось наружу. Пальцы Гермионы продолжали скользить внутри, двигаясь уверенно, пока Беллатрикс не перестала сопротивляться, пока её не затопила та самая волна, которую нельзя было остановить. Она больше не могла держать лицо, лишь тяжело дышала. Её лоб блестел от пота, на щеке всё ещё горели отпечатки от пощёчин, а в глазах уже не было ни злости, ни гордости, только усталость и что-то, что Гермиона знала по себе: обида и благодарность вперемешку. Гермиона не отпускала сразу, она осторожно вывела пальцы, провела ладонью по бедру, потом по животу, посмотрела в глаза и только тогда, чуть выдохнув, медленно сняла заклинание, чтобы верёвки исчезли. Беллатрикс опустилась на пол у стены, плечи всё ещё подрагивали, но она держалась гордо, не позволив себе упасть или просить помощи. — Ты довольна? — прохрипела она, — Чувствуешь себя победительницей? Гермиона вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, а потом лениво усмехнулась, будто не верила, что всё это на самом деле случилось здесь и сейчас. Она присела рядом, прислонилась спиной к прохладному камню стены, отдышалась, чуть скривившись от боли. Всё тело ныло после дуэли и этой долгой ночи. Она посмотрела на Беллатрикс — на всклоченные кудри, красные следы на шее и лице, всё ещё сбившееся дыхание — и, не скрывая самодовольства, ответила: — Думаю, что да. Но всё тело адски болит. Беллатрикс прикрыла глаза, запрокинула голову к стене, лениво провела языком по пересохшим губам, проговорила устало: — Конечно, сначала дуэль, а теперь это… неудивительно, что мне захотелось тебя придушить где-то в середине. Гермиона коротко рассмеялась, оглядывая всё ещё обнажённую Беллатрикс, в которой уже не было ни лоска аристократки, ни того опасного холода, лишь усталость, мокрые волосы и какая-то новая, сдержанная нежность, которую сама Беллатрикс терпеть не могла. — Так это можно считать перемирием? — спросила Беллатрикс, открыв один глаз, чтобы посмотреть на Гермиону из-под полуприкрытых ресниц. — М-м-м… не знаю, профессор Блэк, — сладко протянула Гермиона, намеренно произнося «профессор» чуть тише и с вызовом. Реакция последовала мгновенно. Беллатрикс резко распахнула глаза, почти рыча от возмущения, и, двигаясь куда быстрее, чем можно было ожидать после такого секса, влепила Гермионе пощёчину. Та даже не успела полностью среагировать, только отшатнулась и инстинктивно приложила ладонь к щеке. — Если ещё раз после этого будешь так ко мне обращаться наедине, я тебя убью, — прошипела Беллатрикс, не скрывая угрозы. — Поняла? Гермиона сначала была в шоке, но вместо привычного гнева вдруг хрипло рассмеялась, потирая горящую щеку. Она покосилась на Беллатрикс, улыбнулась странно открыто: — Видимо, у нас теперь привычка бить друг друга. Не уверена, что это можно назвать терапией, но работает лучше любой медитации. Беллатрикс подняла одну бровь и с усталой иронией посмотрела в ответ: — Что-то не нравится? Психологические практики семьи Блэков всегда были… экстравагантными. Гермиона усмехнулась, покачала головой: — Это… на удивление возбуждает. Беллатрикс, едва заметно смягчившись, медленно кивнула и криво усмехнулась: — Добро пожаловать в мой мир. Она огляделась, потом бросила взгляд в сторону, где в тени валялась её палочка. — Принеси мне палочку, — сказала она привычно, будто снова стояла перед классом. Гермиона посмотрела на неё искоса, подыгрывая: — А где волшебное слово? Беллатрикс склонила голову чуть вбок, губы её дернулись: — Хочешь ещё одну пощёчину? Я сказала — принеси палочку. Гермиона, усмехаясь и не споря, поднялась, прошла к стене, подняла палочку, вернулась и, прежде чем протянуть, коротко оглядела Беллатрикс с ног до головы: — Вот. Если сейчас надумаешь использовать что-то, предупреди, чтобы я морально готова была огрызаться. Беллатрикс облизнула губы, перехватывая палочку в длинных пальцах, сразу словно став немного выше, вернув себе часть той надменности, за которую Гермиона её одновременно ненавидела и хотела. — Кстати, — тихо добавила Беллатрикс, — Имей в виду, в следующий раз ты не успеешь воспользоваться ни одной своей верёвкой, Грейнджер. Гермиона, едва заметно самодовольно улыбнулась, перекинула через плечо свою мантию, и только коротко бросила, двигаясь к двери: — Попробуй. Может, и получится. Сомневаюсь, но вдруг. Знаешь, ведь всегда есть шанс. Беллатрикс махнула рукой, снова приняв ту жёсткую манеру, в которой было её преподавательское нутро: — Иди в гостиную, а то мы и так задержались. Мне надо привести себя в порядок. Гермиона уже выходила, но на секунду задержалась, обернулась, кивнула в сторону разбросанных вещей, книги на полу, скомканного белья и их следов дуэли: — О, ты думала, что я буду тебя сейчас целовать и говорить, как было хорошо? Сама разбирайся с этим бардаком. Беллатрикс вскинула голову, смотря на неё холодно, но в глазах уже не было злости, а скорее, азарт, смешанный с раздражённой благодарностью: — Если бы ты это сделала, я бы кинула в тебя Круцио и Силенцио одновременно, как минимум. Не забывайся, Грейнджер. Гермиона лишь ухмыльнулась, накинула мантию и вышла за дверь, оставляя Беллатрикс наедине с её мыслями, холодным классом и отголосками своего собственного дыхания. Она шла медленно, прислушиваясь к стуку собственных каблуков, и вдруг поняла, что впервые за долгие месяцы внутри было не чувство потери или обиды, а странное, почти болезненное облегчение. Она остановилась у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу, и долго смотрела в темноту, где не было ни контроля, ни власти, ни опасности, а только этот равнодушный апрель, в котором они с Беллатрикс были всего лишь двумя тёмными пятнами на огромном равнодушном фоне замка. В гостиной всё было тихо, только остатки жара в камине, тёплый плед и тихое урчание Живоглота. Гермиона села в кресло, прикрыла глаза, и позволила себе впервые не думать о последствиях, не вспоминать, кто был виноват, не ругать себя за то, что позволила себе стать слабой или, наоборот, слишком сильной. Их ссора не забыта, ни одно слово не отменило ни боли, ни обиды, ни всего, что накопилось за это время. Но Гермиона, наконец, позволила себе перестать бояться быть собой рядом с той, кто был страшнее любого страха и ближе любого врага. Она закрыла глаза, чувствуя, как ломит всё тело, как голова набита эхом их дуэли, но уже не могла избавиться от ощущения, что в этот раз — хоть на одну ночь — выиграли обе.