Пятая переменная

«Если коротко: сегодня меня поставили к стене. Буквально. И да, это не метафора, а самая раздражающая часть всего произошедшего.

Я привыкла к тому, что контроль — это моё естественное состояние. Даже когда я его временно уступаю, это всё равно решение, принятое мной. Сегодняшняя ночь была первой за очень долгое время, когда это оказалось неправдой, и от осознания этого до сих пор сводит челюсть.

Грейнджер не просто взяла инициативу. Она её вырвала. Холодно, зло, без суеты и без попыток выглядеть эффектно. И хуже всего — она сделала это так, что моё собственное тело решило не сотрудничать с мозгом.

Эти проклятые путы были не из тех, что нельзя разорвать. Я знаю это. Я умею это. Но в тот момент я не могла сосредоточиться, потому что она стояла слишком близко, потому что в этом расстоянии было слишком много того, по чему я, оказывается, скучала сильнее, чем готова была себе признать.

Два месяца. Два грёбаных месяца мы ходили вокруг друг друга, как хищники с перебитыми лапами, и я убеждала себя, что мне это безразлично, что я прекрасно обхожусь без её рук, без её злости, без этого способа смотреть так, будто она видит меня насквозь и не собирается отводить взгляд.

Очевидно, я врала себе с завидной настойчивостью про свой грёбаный недотрах.

Её доминирование злило. Оно не было красивым или выверенным, оно было грязным, злым и честным. В нём не было желания понравиться или доказать что-то мне. В нём было желание взять своё. И вот это — самое неприятное признание — сработало. Я ненавижу быть в положении, где меня берут не потому, что я позволила, а потому, что могут. И именно это она сегодня и сделала.

Отдельная радость — наблюдать, как в ней всё отчётливее проступает кровь Мраксов. Она сама этого не осознаёт, конечно. Назовёт это чем угодно, лишь бы не смотреть туда, куда смотреть страшно, но я вижу. Я слишком хорошо знаю, как выглядит этот стиль ведения боя: не защита, а давление, не ожидание, а предвосхищение, не щит, а пространство, которое внезапно начинает работать против тебя.

В какой-то момент я поймала себя на совершенно отвратительной мысли: в свои лучшие годы Лорд когда-то двигался так же. Это сходство должно было насторожить, но вместо этого оно… заинтересовало.

Самое унизительное во всём этом то, что я не уверена, что если бы могла тогда разорвать путы, я бы это сделала сразу. Это знание сидит под кожей, как заноза, и я пока не решила, вытаскивать её или оставить, чтобы напоминала о произошедшем.

Мы, конечно, не поговорили. Мы вообще редко разговаривали в такие моменты в принципе. Мы обмениваемся ударами, пощёчинами, взглядами, и делаем вид, что этого достаточно, чтобы что-то расставить по местам. Возможно, на какое-то время — да. Сегодняшняя ночь сняла напряжение, но добавила другую проблему: теперь я точно знаю, что она может, и что ей это понравилось.

Я злюсь на неё, на себя и на то, что мне пришлось признать: я хочу видеть, как она становится сильнее, даже если эта сила однажды будет направлена против меня. Это не благородство и не забота… это что-то неразумное.

Запомнить: в следующий раз не подпускать так близко. И обязательно проверить, какие именно узлы она использовала. Чисто из профессионального интереса, разумеется.

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Запись защищена экспериментальным заклятием: при попытке прочтения посторонним текст самоуничтожается, а у нарушителя в течение недели при любой попытке сосредоточиться возникает навязчивая мысль, что он забыл выключить плиту, даже если у него никогда в жизни не было кухни.

После той ночи между ними не случилось никакого волшебного «и жили они дальше спокойно». Случилось другое, куда более неудобное: воздух между ними стал плотнее, как будто у каждого взгляда появилось усилие, вес и последствия. Гермиона просыпалась и ловила себя на том, что помнит не только слова и обиду, но и то, как Беллатрикс стояла напротив неё в кабинете Защиты, как у неё менялся взгляд в момент, когда дуэль перестала быть упражнением, и как потом стало слишком тихо и слишком близко, чтобы это можно было назвать просто «выпустили пар». Утро после такого обычно приносило либо стыд, либо облегчение. Гермионе досталось всё сразу, перемешанное с каким-то странным спокойствием, от которого она сама себе не нравилась. Весна в Хогвартсе в конце апреля делала вид, что она здесь хозяйка, но замок упрямо не сдавал позиции: стены ещё тянули сыростью, по окнам стекала вода, на ступенях оставались мокрые следы, а ветер в коридорах гулял так, будто его никогда не учили манерам. Гермиона шла на уроки с ровным лицом и с ощущением, что тело живёт отдельно от головы. Она злилась на себя за это, потому что не любила, когда что-то в ней выходит из-под контроля, но сегодня контроль был странным: она могла идеально ответить МакГонагалл про трансфигурацию неживого в живое, могла спокойно выслушать нотацию Флитвика, могла даже почти не думать о том, что Волан-де-Морт разорвал свою душу на части, а потом в любой момент ловила на себе взгляд Беллатрикс и вдруг вспоминала совсем другое, не о крестражах и не о том, сколько их может быть, а о том, как легко, оказывается, можно захотеть привязать профессора к стене и жёстко трахнуть и как трудно потом сделать вид, что это не важно. Она не искала этих взглядов нарочно. Это было бы слишком похоже на слабость. Просто Беллатрикс была человеком такого масштаба, что её присутствие ощущалось раньше, чем её можно было увидеть. В этом было что-то почти отвратительно красивое, потому что это не требовало усилий, это было привычкой замка: уступать той, кто привык брать. На людях Беллатрикс держалась холодно и безупречно: никаких лишних задержек взгляда и никаких замечаний, которые могли бы прозвучать слишком личными. На уроках она говорила «мисс Грейнджер» так же ровно, как говорила «мистер Поттер» или «мистер Уизли», и Гермиона даже радовалась этому на секунду, потому что это означало безопасность. Потом тут же злилась, потому что от этой безопасности становилось особенно ясно, что между ними теперь есть что-то, что нельзя сказать вслух ни при каких условиях. В гриффиндорской башне жизнь, как всегда, двигалась быстрее, чем мысли успевали оформиться. Новость о том, что Джинни окончательно порвала с Дином Томасом, расползлась по гостиной так, будто кто-то открыл окно и выпустил туда стайку сплетен. Гермиона узнала об этом не от Джинни, разумеется, а от шёпота у камина, где Лаванда и Парвати обсуждали «какую драму устроили в коридоре». Гермиона не любила слушать такое, но уши у неё были, и она всё равно услышала, что Дин якобы «ревновал и требовал объяснений», а Джинни «устала и сказала, что ей надоело». То, что Джинни устала, Гермиона вполне понимала. Джинни вообще была человеком, который долго терпит молча, а потом встаёт и уходит без истерики, оставляя тебя один на один с последствиями. Она увидела Джинни в тот же день уже поздно вечером, когда та вернулась в башню с учебниками и с тем напряжённым спокойствием на лице, которое появлялось у неё в моменты, когда она ещё не решила, злиться ей или не тратить на это силы. Гермиона поймала её у лестницы, не устраивая театра и не задавая вопросов при всех, просто подошла и тихо спросила: — Ты в порядке? Джинни посмотрела на неё, и на секунду в её взгляде мелькнуло нечто острое, как будто она собиралась отшить, но вместо этого она просто выдохнула. — Не знаю, — честно сказала она. — Но я точно устала делать вид, что всё нормально, когда мне не нормально. — Ну… почему-то этот год — буквально олицетворение твоих слов. Джинни дёрнула уголком губ, почти улыбнулась. — У тебя вид такой, будто ты сама готова кого-нибудь заколдовать до состояния нестояния. — Не сегодня, — сказала Гермиона, и сама удивилась, насколько легко из неё вырвалось это «не сегодня». Джинни прищурилась, будто услышала что-то лишнее, но не стала спрашивать. — Гарри опять весь день ходит как будто его чем-то пришибло, — сказала она вместо этого, и Гермиона заметила, как она пытается говорить не о себе, а о нём. — Он пришиблен примерно всем, что происходит, — ответила Гермиона. — И он сам не знает, куда это деть. Джинни кивнула и тихо добавила: — Я… кстати… порвала с Дином не из-за Гарри, если что. Мне просто… надоело. Гермиона посмотрела на неё внимательно. — Я и не думала, что ты порвала из-за Гарри. Я думала, что ты порвала, потому что ты Джинни Уизли, а не, уж простит меня Гриффиндор, Лаванда. Джинни хмыкнула, и на этот раз улыбка вышла уже нормальной. — Спасибо, — сказала она. — Ладно, мне правда надо повторить трансфигурацию, а то я на СОВ превращу чайник в жабу и буду жить с этим позором всю жизнь. — Ты превратишь чайник в жабу и сделаешь вид, что так и было задумано, — сухо ответила Гермиона. Джинни ушла, и Гермиона поймала себя на том, что ей стало легче от одного короткого разговора. Может быть, потому что Джинни не задавала лишних вопросов и не требовала объяснений. Может быть, потому что Гермиона сама уже устала от необходимости всё объяснять. А всего через несколько дней в Гриффиндор вернулась Кэти Белл. Гермиона увидела её в коридоре у больничного крыла: Кэти шла осторожно, словно тело ещё не до конца верило, что оно снова в порядке, и улыбалась так, будто сама не понимала, как оказалась живой и почему вокруг неё столько людей. Девчонки из команды по квиддичу налетели на неё, как на трофей, а МакГонагалл стояла рядом с тем выражением лица, в котором было и облегчение, и злость на Министерство, и привычная строгая забота. Рон, естественно, первым делом спросил: — Ну что, она хоть сказала, кто ей дал ожерелье? Гермиона шикнула на него, потому что говорить о Проклятом ожерелье в коридоре, где мимо ходят слизеринцы и любопытные пуффендуйцы, было глупостью, но Рон уже загорелся. Кэти, когда до неё дошли вопросы, выглядела растерянной и усталой. — Я… я не помню, — сказала она, и голос у неё был слабее, чем обычно. — Я помню, что шла… что хотела… я даже не знаю. Я как будто проснулась в воздухе. А потом… потом я была в больнице. Мне сказали, что на меня наложили Империус. Гермиона почувствовала, как внутри у неё всё холодеет. Империус означал не просто «сильная магия». Империус означал, что кто-то рядом, кто-то внутри замка, кто-то умеет так, что даже Кэти Белл не заметила, как её заставили стать чьим-то инструментом. Гарри после этого стал ещё более упёртым, чем обычно. Он по-прежнему пытался поймать Малфоя на чём-то в Выручай-комнате, по-прежнему возвращался злой и усталый, и Гермиона снова и снова повторяла ему одно и то же: Выручай-комната не даёт тебе то, что ты хочешь, если ты формулируешь желание как «поймать Малфоя». Гарри слушал, кивал, а потом снова уходил на седьмой этаж, будто надеялся продавить саму магию своим упрямством. К середине дня, когда в замке уже пахло мокрой травой от двора и тёплым камнем от прогретых стен, слухи поползли внезапно, как всегда ползли слухи в Хогвартсе: кто-то слышал крики в туалете, кто-то видел, как туда бежали, кто-то утверждал, что «Малфой истекал кровью», кто-то клялся, что «Поттер пытался его убить». Гермиона сначала не поверила, потому что звучало это как типичная школьная истерика, но потом увидела на лестнице первокурсника с таким лицом, будто он только что видел дементора, и поняла: это не выдумка. Гарри вернулся в гостиную ближе к вечеру. Он вошёл так, будто сам не до конца понимал, как дошёл, и Гермиона сразу увидела на нём всё: мантия была смята и где-то порвана, руки дрожали от шока и страха. Лицо было бледное, на виске выступил пот, глаза блестели тем самым нездоровым блеском, который появлялся у людей, когда они только что смотрели на кровь и пытались убедить себя, что это не их вина. Рон вскочил первым. — Ты где был? Что случилось? Джинни, которая по совпадению оказалась в гостиной, поднялась с кресла у камина и смотрела на Гарри так, будто он сейчас упадёт, а она не уверена, сможет ли его поймать. Гермиона подошла ближе, не делая лишних движений, потому что Гарри и так был на грани. — Гарри, — сказала она тихо. — Расскажи. Он провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть то, что видел. — Это Малфой, — выдохнул он. — Я… я увидел его на карте. Он был в туалете. Ну там, где Плакса Миртл. Я подумал… я не знаю, что я подумал. Я пошёл туда, и он… он был там. Он плакал. Рон уставился на него так, будто Гарри сказал, что Малфой читает романсы у камина. — Малфой опять плакал? — Да, — сказал Гарри, и голос у него дрогнул от раздражения, потому что его уже бесило, что они цепляются за это. — И Миртл… она его утешала. А потом он увидел меня и… он сразу схватился за палочку. Мы начали… мы начали драться. Гермиона почувствовала, как у неё напряглись пальцы. Дуэль Гарри и Малфоя в туалете, без преподавателя, без взрослых, без контроля, могла закончиться плохо. По собственному опыту она знала, как способен выводить из себя Малфой. Благо тогда вмешалась профессор МакГонагалл. — И? — спросила она, хотя уже боялась услышать ответ. Гарри проглотил воздух. — Он… он пытался кинуть в меня Круцио. В гостиной стало тише. Даже кто-то из младших, стоявших у лестницы, перестал шептаться, потому что слово «Круцио» было тем, что знали все, даже если никто не хотел знать. Джинни резко выдохнула. — Хренов хорёк, — сказала она, и в голосе у неё прозвучала злость. — Он бы не остановился. Гермиона посмотрела на Гарри. — А ты? — спросила она. Гарри опустил взгляд, как будто ему было стыдно смотреть на них. — Я… я произнёс заклинание из книги, — сказал он. — Из той… из учебника. Там было написано: «Сектумсемпра. От врагов». Я даже не… я не знал, что оно делает. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё холодеет и злится одновременно. — Гарри, ты применил незнакомое проклятие в драке. — Драко собирался применить Круциатус! — резко сказала Джинни, и Гермиона услышала в этом не только защиту Гарри, но и то, как она сама пытается оправдать свой собственный страх. — Извини, Гермиона, но если у Гарри нашлось что-то серьёзнее Экспеллиармуса, то это не его проблема. — Это его проблема, если он убьёт человека, — сказала Гермиона, и голос у неё прозвучал жестче, чем она хотела. — Джинни, я не защищаю Малфоя. Я говорю, что это… это опасно. Рон стоял с открытым ртом, явно не зная, на чью сторону встать, потому что и Гермиона была права, и Джинни была права, и Гарри выглядел так, будто его сейчас разорвёт. — Он… он начал истекать кровью, — выдавил Гарри. — Прямо на глазах. Как будто его резали… ножом очень… очень много раз. Он упал, а Миртл начала орать. И тогда… тогда в туалет ворвалась профессор Блэк. Гермиона резко подняла голову. — Она была там? — Да, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучало то самое странное уважение, которое он не хотел признавать, но не мог не чувствовать. — Она… она сделала так, что кровь остановилась. Она сказала какое-то заклинание… Вулнера что-то там, я не помню, я был в шоке. Раны начали закрываться, как будто их… сшивали, а кровь… возвращаться. Она подняла Малфоя на ноги. А потом… потом она повернулась ко мне и спросила, откуда я взял это заклинание. Рон тихо выдохнул: — Ох. Гарри кивнул, будто это «ох» было самым точным описанием. — Она потребовала принести все мои учебники, — сказал Гарри. — Все. Я… я не принёс тот, который от Принца-полукровки. Я успел спрятать его, пока бежал за другими учебниками. Гермиона почувствовала, как у неё внутри поднимается знакомая усталость: Гарри снова держится за вещь, которая даёт ему чувство силы, даже если эта вещь может его погубить. — Где ты его спрятал? — спросила она, и сама не поняла, почему это вырвалось. Гарри посмотрел на неё резко. — В Выручай-комнате, — сказал он. — Я взял книгу Рона, чтобы отдать ей, и спрятал свою там, где… ну, где всё валяется. Рон побледнел. — Ты взял мою книгу? — Извини, вас в гостиной в этот момент не было, не мог спросить, — сказал Гарри, и это «извини» прозвучало как «у меня не было выбора», хотя выбор был, просто Гарри редко выбирал разумное. Гермиона сжала губы. — И что она сделала дальше? Гарри провёл рукой по шее, будто вспоминал, как Беллатрикс на него смотрела. — Она… — он замолчал на секунду. — Она как будто всё поняла. Я не знаю, откуда. Может, она… — Гарри не договорил, потому что слово «легилименция» он не любил даже произносить. Гермиона тоже не произнесла его вслух, но внутри у неё всё сжалось: если Беллатрикс действительно могла видеть то, что он прячет, то она могла прекратить это сразу. И если она не прекратила, значит, у неё был какой-то план. — Она прекратила до меня докапываться, — сказал Гарри наконец. — Сказала, что… что «обойдётся» моими учебниками. И назначила мне отработки на каждую субботу до конца года. Реставрировать архивные дела. Рон выругался. — В субботу же будет матч. Гарри смотрел в пол. — Да. В гостиной снова стало тихо. Гермиона слышала, как потрескивает камин, как кто-то далеко наверху хлопнул дверью, и как в этой тишине всё становится слишком тяжёлым. — Она специально, — сказал Рон глухо. — Это же… она специально, чтобы ты не играл. — Конечно специально, — сказала Джинни, и в её голосе снова появилась злость. — Потому что она защищает Малфоя. Гермиона посмотрела на Джинни и подумала, что это было бы очень удобное объяснение, если бы мир оставался до глупости простым. Беллатрикс действительно защищала Драко, но Гермиона знала другое: Беллатрикс защищала и себя, и порядок, и свои цели, и свою позицию в глазах Дамблдора, и то, что происходило в Слизерине. Она могла ненавидеть Гарри за глупость и одновременно не позволить ему стать убийцей, потому что убийство — это точка невозврата. — Она имела право наказать тебя, — сказала Гермиона тихо. — Гарри, ты мог его убить. — Я знаю, — ответил Гарри, и в голосе у него была усталость человека, который уже сам себя наказал. — Я знаю. Но он… он пытался… — Я не спорю. Я просто говорю, что ты должен быть осторожнее. Вся магия, которой мы обладаем… это не шутки. Джинни вдруг посмотрела на Гермиону так, будто видела её впервые. — Ты сейчас говоришь так, как будто ты взрослая или наслушалась Дамблдора, — сказала она. Гермиона хотела ответить, что она и так взрослая, только в её жизни никто не спрашивал, хочет она взрослеть или нет, но промолчала. Гарри сел на диван, как будто ноги отказались держать. — Я не знаю, что теперь делать. Рон тяжело выдохнул, сел рядом и хлопнул его по плечу. — Ты сначала поспишь, — сказал он. — Потом будешь думать. Гермиона кивнула. — И завтра… завтра ты не лезешь к Малфою снова, — сказала она. — Даже если тебе кажется, что ты должен. Понял? Гарри посмотрел на неё, и Гермиона увидела, что он действительно понимает, просто у него внутри всё равно будет гореть от случившегося. — Понял. Джинни стояла у камина, сжав руки, и Гермиона видела, как она изо всех сил делает вид, что ей всё равно, но ей было далеко не всё равно, и это слишком бросалось в глаза. Когда Гарри ушёл наверх, а Рон остался в гостиной, делая вид, что ругается на него, но на самом деле просто боясь остаться одному с мыслью о том, насколько всё стало серьёзно, Гермиона почувствовала, что в ней поднимается другое, более холодное решение. Она знала, что не должна. Она знала, что это унизительно, что это риск, что это шаг в сторону Беллатрикс, и что этот шаг может снова закончиться болью. Но она также знала, что в этот раз ей нужно слышать правду не из слухов и не из обрывков рассказа Гарри. Ей нужно было увидеть лицо Беллатрикс, когда она говорит о Драко и о неизвестном заклинании, которое могло убить. Она дождалась отбоя, сделала вид, что легла, дождалась, пока дыхание остальных в спальне стало ровным, и только тогда поднялась. Живоглот, словно чувствуя, что это не обычный ночной поход в туалет, поднял голову и тихо мяукнул. — Тише, — прошептала Гермиона, наклоняясь к нему. — Я скоро. Она не взяла значок старосты, потому что не собиралась бродить по коридорам, она собиралась идти туда, куда старостам ходить не положено. Она шла тихо, но не кралась, потому что крадущийся человек выглядит виноватым. Коридоры были пустые, факелы потрескивали, портреты делали вид, что спят, но Гермиона чувствовала их взгляды, и от этого хотелось выругаться. У преподавательского крыла было холоднее, как всегда. Она остановилась у двери покоев Беллатрикс, сделала короткий вдох и постучала один раз, коротко и без сомнений. Дверь открылась почти сразу, будто Беллатрикс ждала, хотя Гермиона не писала ей ничего и не предупреждала. Беллатрикс стояла в тёплом свете свечей, волосы были распущены, корсетное платье сменилось на более простое, но всё равно чёрное, и от неё пахло кожей, специями и дымом так, что Гермиона почувствовала это ещё до того, как успела подумать, что не должна на это реагировать. Беллатрикс посмотрела на неё сверху вниз, взгляд был острый, злой и одновременно слишком внимательный. — Ты с ума сошла, — сказала она тихо. — Сейчас? Серьёзно? Гермиона вошла и закрыла дверь за собой. Воздух в покоях действительно был гуще, как будто комната глотала звук, и Гермиона сразу почувствовала, как у неё напряглись плечи, не от страха, а от грёбаного притяжения, которое после ночи стало почти физическим. — Я не могла ждать до завтра, — сказала Гермиона ровно. — Гарри вернулся в шоке, слухи опережают правду, а я хочу знать, что произошло на самом деле. Беллатрикс коротко усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего доброго. — На самом деле? — переспросила она. — На самом деле Поттер чуть не убил моего племянника. Вот и вся история. — Малфой пытался применить Круцио, — сказала Гермиона, и в голосе у неё прозвучала злость. — Это тоже часть истории. Беллатрикс шагнула в сторону, пропуская её дальше, и Гермиона заметила, как портрет Вальбурги в углу у книжного шкафа был неподвижен, как будто его снова заглушили, и это почему-то успокоило. — Он пытался, — согласилась Беллатрикс. — И я бы сама выжгла ему язык за одну попытку, если бы у меня было время на воспитательные меры. Но у Поттера нашлось то, что обычно находят люди, которые считают, что мир обязан подстраховать их идиотизм. Он использовал проклятие, не понимая, что оно делает. — Он сказал, что в книге было написано «от врагов», — сказала Гермиона. Беллатрикс прищурилась. — В книге, — повторила она, и голос у неё стал чуть холоднее. — В какой книге? Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. Она не собиралась сдавать Гарри, но Беллатрикс уже знала. Это было видно по тому, как она спрашивает: не потому, что не знает, а потому что хочет услышать, как Гермиона это скажет. — В старом учебнике по зельям, — ответила Гермиона осторожно. — С пометками. Он… он не хочет его отдавать. Беллатрикс коротко выдохнула, и в этом выдохе было столько ярости, что Гермиона почувствовала её кожей. — Конечно. Конечно, не хочет. Он нашёл себе костыль, который делает его сильнее, и теперь будет держаться за него зубами, потому что ему нравится ощущение, что он всё может. Сиськи Морганы, ваш подростковый тупизм сведёт меня с ума. — Он не хотел убивать, — сказала Гермиона, и сама услышала, что звучит как оправдание. Беллатрикс посмотрела на неё так, что Гермиона почувствовала, как у неё внутри снова поднимается злость, но уже не на Гарри, а на Беллатрикс, потому что она слишком легко умеет делать так, что ты оправдываешься. — Я не сказала, что он хотел. Я сказала, что он сделал. Гермиона выдержала взгляд. — Малфой в порядке? — спросила она. Беллатрикс кивнула. — Жив, — сказала она. — И будет жить, потому что я успела. И потому что у меня есть привычка не давать подросткам убивать друг друга в школе, даже если эти подростки очень стараются. Гермиона почувствовала, как у неё внутри что-то смягчается и тут же превращается в раздражение, потому что смягчаться было опасно. — Ты назначила Гарри отработки на субботы, — сказала она. — И ты знаешь, что он не сможет играть финальный матч. Беллатрикс усмехнулась. — Я знаю. И мне плевать на квиддич, когда на кону стоит чужая жизнь. — Ты сделала это, чтобы наказать, — сказала Гермиона. — Или чтобы убрать его подальше от Малфоя? Беллатрикс подошла ближе, остановилась на расстоянии, на котором уже было сложно не чувствовать её запах. — И то, и другое, — сказала она. — И ещё потому, что мне нужно, чтобы он был занят руками, а не своими мыслями. Когда Поттер думает, он обычно лезет туда, где ему нечего делать. В архиве ему будет скучно, но сможет развить мелкую моторику. Гермиона хотела сказать, что это жестоко, но не сказала, потому что понимала: это действительно может спасти Гарри от очередной глупости. Она подняла глаза и увидела, как Беллатрикс смотрит на неё. Не на «Грейнджер», не на «ученицу», а на неё, как на человека, с которым ночью был адский секс, чтобы сейчас притворяться, что ничего не произошло. Гермиона почувствовала, как у неё ускорилось дыхание, и разозлилась на себя за это. — Ты злишься на меня? — спросила она, потому что ей надо было поставить хоть какую-то границу. Беллатрикс приподняла бровь. — За что? — За то, что я пришла. Беллатрикс молча смотрела на неё секунду, потом сказала спокойно: — Я злюсь на Поттера. На Малфоя. На себя. А на тебя я… — она замолчала, будто выбирала слово. Гермиона почувствовала, как у неё в животе снова появилось то самое напряжение, от которого хотелось закрыть глаза. — Не надо, — попросила она тихо. Беллатрикс усмехнулась, и в этой усмешке было узнаваемое раздражение. — Ты пришла в мои покои ночью и сейчас говоришь мне «не надо». Ты сама понимаешь, как это звучит? Гермиона сжала пальцы, потому что да, она понимала. — Я пришла за информацией. — Врёшь, — спокойно парировала Беллатрикс. Это слово ударило по нервам так, будто Беллатрикс снова пыталась вернуть их в старую игру, где она говорит, а Гермиона оправдывается. Гермиона подняла подбородок. — Тогда скажи, что я пришла за чем-то другим, — сказала она, и сама удивилась, насколько это прозвучало дерзко. Беллатрикс смотрела на неё несколько секунд, и Гермиона видела, как у неё напрягается челюсть, как будто Беллатрикс тоже удерживает себя в руках, и это было странно: раньше удерживать пришлось бы Гермионе. — Ты пришла проверить, не исчезла ли я опять, — произнесла Беллатрикс тихо. — И не разнесла ли я половину замка в ярости. И ещё ты пришла потому, что тебя тянет туда, где опасно. У тебя это… семейное. Гермиона почувствовала, как у неё горит лицо, и разозлилась на это. — Напоминаю, я не из твоей семьи. Беллатрикс чуть улыбнулась уголком губ, и от этой улыбки у Гермионы по спине прошёл холодок. — Пока нет, — сладко произнесла Беллатрикс. Гермиона резко выдохнула. — Ты опять начинаешь. Ты не можешь просто… просто говорить нормально. — Я и говорю нормально. Это ты пытаешься сделать вид, что мы снова на расстоянии пяти футов и двух месяцев обид. Гермиона молчала. Она знала, что если сейчас сделает шаг ближе, то уже не остановится на «просто разговоре», а если сделает шаг назад, то будет злиться на себя всю ночь. Беллатрикс, как будто понимая это, не подошла ближе. Она просто повернулась, взяла со стола стакан, налила себе огненного виски, поднесла к губам, но не выпила сразу, словно решала, что делать с собственными руками. — Малфой будет жить, — повторила она, не глядя. — И Поттер будет жить. Но если он ещё раз применит то заклинание, не понимая, что оно делает, я лично отберу у него всё, что он читает и не только, включая его любимую мантию-невидимку, и пусть тогда попробует быть героем без своего идиотского набора. Гермиона не удержалась и коротко выдохнула, почти усмехаясь. — Это звучит ужасно. Беллатрикс посмотрела на неё. — Это и должно звучать ужасно, — ответила она. — Чтобы он понял. Гермиона кивнула, и на секунду ей действительно стало легче. Потом она вспомнила, как Гарри говорил про книгу Принца-полукровки, про «пометки на полях», и почувствовала, как внутри снова поднимается тревога: эти пометки могли привести их к чему угодно, и если Беллатрикс видит больше, чем говорит, то это может стать ещё одной миной. — Ты думаешь, кто-то специально оставил это заклинание в книге? — спросила Гермиона. Беллатрикс задержала на ней взгляд. — Я думаю, — проговорила она медленно, — что у каждого подарка есть цена. И если Поттер нашёл себе «удачную книгу», то он должен наконец начать думать, что именно ему дают вместе с удачей. Гермиона почувствовала, как внутри у неё снова вспыхивает злость, потому что Беллатрикс была права, а Гермиона ненавидела, когда она права. — Ты знаешь, чей это учебник. Беллатрикс не ответила сразу. Она сделала маленький глоток, поставила стакан и сказала ровно: — Я знаю достаточно, чтобы понимать, что Поттеру лучше бы не играться в чужие секреты. Этого тебе достаточно для понимания. Гермиона сжала зубы. — Мне недостаточно. Беллатрикс посмотрела на неё так, будто проверяла, насколько далеко можно зайти, не ломая то, что они начали чинить. — Гермиона, — сказала она тихо, и впервые за этот разговор назвала её по имени. — Ты пришла за информацией и получила её. Всё остальное ты сейчас хочешь не потому, что это полезно, а потому что ты не умеешь останавливаться, когда тебя касаются какие-то тайны. — Хорошо, ладно, чёрт. Я пришла потому, что мне нужно понимать, где мы. — Мы? — Беллатрикс прищурилась, но в её голосе не было насмешки. Гермиона сама не ожидала, что произнесёт это слово, и теперь было поздно отступать. — Да, — сказала она. — Мы. Потому что, хочешь ты или нет, ты всё равно в этом замешана. И я тоже. И Гарри тоже. И если ты говоришь, что хочешь, чтобы он был жив, то это значит, что ты тоже понимаешь, что всё это не просто школьная драка. Беллатрикс медленно кивнула. — Я понимаю. Гермиона смотрела на неё, и воздух между ними наэлектризовался. Беллатрикс стояла спокойно, как будто держала комнату одной своей осанкой, но Гермиона видела то, что не видели другие: напряжение в пальцах, сдержанность, с которой она не подошла ближе, когда могла, и от этого напряжение внутри Гермионы только усиливалось. — Ты устала, — внезапно произнесла Беллатрикс. — Не надо, — ответила Гермиона автоматически. Беллатрикс усмехнулась. — Опять «не надо», — сказала она. — Ты полюбила это слово. — Потому что ты любишь переходить границы. Беллатрикс сделала шаг ближе, ровно один, так, что Гермиона почувствовала её запах сильнее, и от этого у неё внутри всё сжалось. — Я сегодня уже перешла достаточно границ, — сказала Беллатрикс тихо. — В туалете я держала на руках племянника, который истекал кровью, и в то же время пыталась не сломать ему шею за то, что он довёл до этого ситуацию. А потом я заставила Поттера смотреть мне в глаза и думать о последствиях. Так что да, я устала. И если ты сейчас встанешь и уйдёшь, я не удержу. Но если ты остаёшься, то перестань делать вид, что у тебя нет ко мне никаких… чувств. Гермиона почувствовала, как у неё пересохло во рту. Она хотела ответить резко, но не смогла, потому что Беллатрикс попала в самое раздражающее место: Гермиона действительно пыталась жить головой, потому что тело рядом с Беллатрикс всегда превращалось в предателя. — Я не останусь, — сказала она, и это была ложь наполовину. Беллатрикс посмотрела на неё, и в этом взгляде было слишком много понимания. — Тогда уходи. Гермиона стояла и не двигалась. Беллатрикс ждала ровно столько, сколько нужно, чтобы Гермиона сама поняла, что она уже сделала выбор, даже если не произнесла его вслух. — Ты в ярости на Гарри, — сказала Гермиона наконец, потому что ей надо было вернуть разговор на факты, иначе она действительно не справится. — Я в ярости на его глупость, — ответила Беллатрикс. — И на то, что я могла опоздать. Я не опоздала, но могла. И это меня бесит больше всего. Гермиона кивнула. Это было честно. — А на Малфоя? — Он тоже сделал ошибку. Он показал Поттеру, что он готов применить Непростительное. Теперь Поттер будет думать, что имеет право на всё. Что делает все происходящее просто… замечательным. Гермиона почувствовала, как внутри у неё снова поднимается злость, но уже не только на Гарри. На всех. На ситуацию. На то, что они живут в замке, где дети вынуждены думать, как не умереть. Она сделала шаг назад, потому что ей нужно было воздух. — Я пойду, — сказала она. Беллатрикс не остановила её. Она только посмотрела так, будто помнит каждый её шаг. — Иди, — сказала она. — И скажи Поттеру, что, если он ещё раз решит побыть героем без мозгов, я сделаю так, что его героизм закончится на первой же субботней отработке в архиве. Гермиона кивнула, взялась за ручку двери и остановилась. — Ты… — начала она и замолчала, потому что не знала, что сказать, чтобы это не звучало как просьба. Беллатрикс не повернулась, но ответила так, будто всё равно слышала. — Я не исчезну, — сказала она. — Не сейчас. Гермиона почувствовала, как у неё внутри что-то дрогнуло, и это было хуже любого заклинания, потому что дрожь была настоящей. Она вышла в коридор и пошла обратно к башне Гриффиндора, стараясь держать лицо спокойным. Камень под ногами был чуть влажным, факелы потрескивали лениво, портреты притворялись сонными, но Гермиона чувствовала, как они следят за каждым движением, как будто в Хогвартсе любой поздний шаг автоматически становился чьей-то историей. Весна в начале мая не пахла цветами, она пахла мокрой травой, сырой штукатуркой и тёплым дымом из каминов, и от этого воздух казался тяжелее, чем должен был быть в это время года. Гермиона шла и думала, что ей бы хотелось, чтобы у неё в голове сейчас была одна-единственная мысль, простая и скучная, вроде домашнего задания, но вместо этого там было всё сразу: Гарри, кровь в туалете, чужое заклинание на полях, стиснутые пальцы Беллатрикс на стакане и её голос, который сказал «я не исчезну» так, будто это обещание, и будто это именно то, что Гермионе сейчас нужно слышать. У портрета Полной Дамы она остановилась на секунду, выдохнула, как перед погружением в воду, и назвала пароль. Полная Дама ворчливо отъехала в сторону, пробормотала что-то про то, что старосты раньше хотя бы делали вид, что у них есть режим, и Гермиона проскользнула внутрь. В гостиной ещё горел камин, кто-то шептался у стола, кто-то уже спал в кресле, подложив под голову учебник, а Живоглот, как всегда, был там, где было тепло и где в любой момент могли упасть крошки. Он поднял голову, лениво потянулся, прошёл к Гермионе и потёрся о её щиколотку так, будто отчитывался за дежурство. Гермиона наклонилась, провела пальцами по шерсти и почувствовала, как напряжение в плечах отпустило на долю секунды, а потом вернулось снова, потому что ей нужно было говорить, и говорить сейчас было хуже, чем драться. Рон сидел у камина, уткнувшись в пергамент, но по тому, как он держал перо, было ясно: он ничего не писал уже минут десять. Он поднял глаза сразу, как только увидел Гермиону, и в этом взгляде было слишком много вопроса. — Где ты была? — спросил он тихо, чтобы не услышали остальные. Гермиона не ответила сразу. Она посмотрела на лестницу, ведущую в спальни, и заметила, что Гарри сидел на ступеньке, спустив ноги, как будто не мог заставить себя уйти наверх, и просто ждал. Он поднял голову, увидел её и выпрямился, будто готовился услышать приговор. Гермиона подошла ближе, не садясь, потому что, если она сядет, разговор станет длиннее, а ей хотелось, чтобы он был коротким и ясным. — Я поговорила с профессором Блэк. Рон напрягся мгновенно, как будто это слово было ударом. — Ты… — начал он, но Гермиона подняла ладонь, останавливая. — Не сейчас, Рон. Гарри смотрел на неё пристально, и Гермиона видела, что он готов слушать, что он даже не будет спорить, потому что после того, что случилось, спорить у него уже не получалось. — Она сказала, что Малфой будет жить, — продолжила Гермиона. — И что она успела остановить кровь. Она очень зла. На тебя и на него. И она сказала, что, если ты ещё раз решишь применить заклинание, не понимая, что оно делает, она отберёт у тебя всё, чем ты пытаешься себя укрепить. Это дословно не было сказано, но смысл такой. Её слова: «героизм закончится на первой же субботней отработке в архиве». Гарри моргнул и коротко выдохнул. — Она это умеет, — сказал он тихо, и в голосе у него не было ни злости, ни привычного упрямства, только усталое признание факта. Рон фыркнул. — О, конечно, умеет. Она вообще всё умеет, особенно делать людям жизнь «прекрасной». — Рон, — сказала Гермиона чуть жёстче, чем хотела, и он сразу замолчал, но его взгляд остался напряжённым. Гарри опустил голову, потом поднял снова. — Она… — начал он и запнулся. — Она правда думает, что я хотел его убить? — Она думает, что ты мог его убить, — ответила Гермиона. — Это другое. И она права. Гарри стиснул зубы, но спорить не стал. — Я всё равно спрятал книгу так, что скорее всего сам и не найду. Так что не переживайте, ничего больше из неё не узнаю, — сказал он, и Гермиона услышала в этом не столько решение, сколько обещание, которое он сейчас хотел дать, чтобы хоть немного вернуть себе контроль. Рон дёрнул плечом. — Ты уже говорил, что не будешь ходить за Малфоем, а потом всё равно пошёл, — пробормотал он, но тихо, без привычного удовольствия от того, что уколол. Гарри бросил на него усталый взгляд. — Я правда не хочу, чтобы кто-то умер из-за меня, — сказал он. — И я не хочу… — он замолчал и посмотрел в сторону, туда, где на стене висели портреты старых гриффиндорцев, и Гермионе вдруг стало неприятно от того, насколько взрослой стала эта фраза для мальчика, который всё ещё ходил по школе с поломанной детской привычкой верить, что он обязан всех спасать. — Ладно, — проговорила Гермиона, потому что ей нужно было поставить точку. — Ты завтра идёшь на уроки, ведёшь себя тихо, никого не провоцируешь, отрабатываешь свою субботу в архиве и не лезешь к Малфою. Если тебе кажется, что тебе нужно к Малфою, значит, тебе точно не нужно к Малфою. Понял? Гарри кивнул. — Понял. Рон хотел сказать что-то ещё, но Гермиона увидела, как Джинни появилась у лестницы, спустилась на пару ступеней, остановилась, глядя на Гарри. Она не подошла сразу, как будто решала, уместно ли это, и это было настолько в её стиле, что Гермиона даже подумала: вот кто из них на самом деле умеет держать границы. Джинни всё же подошла ближе, встала рядом с Гарри. — Ты живой? — спросила Джинни почти грубо. Гарри выдохнул и кивнул. — Да. Джинни кивнула в ответ так, будто это было единственное, что она сейчас хотела услышать, и только потом сказала уже спокойнее: — Завтра утром я тебя найду. И ты мне всё расскажешь нормально, без этого твоего «я не хочу вас грузить». Понял? Гарри едва заметно улыбнулся, и это была первая нормальная улыбка за вечер. — Понял. Рон стоял рядом, стиснув губы, и Гермиона поймала себя на том, что видит его напряжение слишком ясно: ему было тяжело не потому, что Гарри «отбирает сестру», а потому, что вокруг всё рушится, а единственное, за что он может держаться, это привычные роли, но и эти роли тоже трещали. Ночь после этого прошла странно спокойно. Гермиона поднялась наверх, легла, Живоглот устроился рядом, и она долго смотрела в потолок, слушая, как дождь барабанит по стеклу, пока не поняла, что мысли опять упираются в Беллатрикс. Не в разговор, не в угрозы Гарри, а в то, как она сказала «я не исчезну» и как у Гермионы дрогнуло внутри на этом слове. Ей хотелось злиться на себя за эту дрожь, но злость не приходила. Приходила только усталость, и в этой усталости было что-то опасно честное. Дни потянулись вязко и быстро одновременно, как это всегда бывало перед концом учебного года. Май окончательно обосновался не торжественно, а мокро, с ветром, который приносил запах земли и травы, и с солнечными пятнами, которые появлялись на камне и тут же исчезали, будто замок сам не верил, что может быть тепло. Гермиона замечала всё, даже то, что не хотела замечать. Она замечала, как Гарри стал смотреть на карту Мародёров реже, как будто пытался доказать себе, что может жить без этой штуки в кармане, хотя зуд оставался. Замечала, как Джинни держится рядом с ним на расстоянии, не цепляясь, но и не исчезая, будто стала для него тихим якорем. Замечала, как Рон пытается шутить и всё чаще замолкает на полуслове, и как он смотрит на Гермиону слишком внимательно, а потом отворачивается, будто боялся собственного взгляда. И, конечно, она замечала Беллатрикс. С тех пор, как они переступили границу в ночном кабинете Защиты, Беллатрикс стала ещё осторожнее на людях, и это выглядело почти как издевательство: она держала дистанцию так грамотно, что никто бы никогда не заподозрил, что между ними вообще что-то есть. Она не задерживала Гермиону после уроков, не давала ей причин задерживаться, не бросала на неё тех взглядов, которые могли бы быть заметны со стороны. Всё было идеально, и именно это раздражало Гермиону до стиснутых зубов, потому что внутри у неё всё время горело: не обида, а странная смесь желания и злости, от которой хотелось либо ударить, либо улыбнуться, либо сделать и то и другое сразу. На уроках Защиты Беллатрикс стала ещё более требовательной к тем, кто пытался филонить. Она гоняла слизеринцев так, будто они лично должны были ей за дисциплину, и гриффиндорцев так, будто они лично обязаны выжить, даже если им этого не хочется. Гермиона видела, как ученики реагируют: кто-то боится, кто-то злится, кто-то начинает стараться просто потому, что рядом с Беллатрикс трудно позволить себе быть слабым. Гарри теперь почти не спорил с ней. Он приходил на Защиту как человек, который знает, что у него уже нет права на «ну я же не хотел». Он держал палочку ровнее, отвечал короче, и Гермиона видела, как это бесит Беллатрикс меньше, чем могло бы бесить раньше. Беллатрикс не любила идиотизм, но уважала, когда человек хотя бы пытается учиться на собственных ошибках. К субботе, когда должен был состояться финальный матч против Когтеврана, в башне Гриффиндора стояло такое напряжение, будто это не игра, а настоящая битва за право дышать. Гарри, как капитан и ловец, должен был вести команду, и то, что он не выйдет на поле, ощущалось как личное оскорбление судьбы. Гермиона сама не была фанаткой квиддича, но она видела, как это важно для них всех, как это становится единственным местом, где они могут победить хоть что-то, хоть кого-то, хоть на час, не думая о крестражах и смерти. Гарри в тот день ушёл на отработку раньше, чем команда отправилась на стадион. Он выглядел злым и усталым, но не спорил. Он просто сказал Гермионе, Рону и Джинни: — Я вернусь, как только смогу. Джинни кивнула, как будто это был приказ. — Мы выиграем, — сказала она. — И ты будешь там, когда мы вернёмся. Гарри посмотрел на неё так, будто хотел сказать что-то, но не успел, потому что Рон пробормотал: — Я всё равно считаю, что это дичь, что тебя заставили в пыльных бумажках копаться в субботу. — Рон, — тихо сказала Гермиона. Рон замолчал, но выражение лица у него было такое, будто он готов был идти и ругаться с любым взрослым в этом замке, но просто не знал, с какого начать. На матч Гарри вместо себя выпустил Джинни, и это было почти смешно, если не учитывать, что смешного в этом не было ничего: Джинни стала ловцом, Дин Томас вернулся в охотники, как будто ничего не произошло, и именно это было самым странным. Гермиона видела Дина в раздевалке перед выходом на поле, потому что случайно пересеклась с ними на лестнице, и он выглядел не как парень, которого бросили, а как человек, который пытается держать лицо ради команды. Джинни на него даже не посмотрела, просто прошла мимо, и Дин это проглотил, потому что на поле у тебя нет права на личное. Гермиона сидела на трибунах рядом с Роном, но сама не кричала, не махала шарфом, не делала вид, что её это безумно волнует. Её это волновало, просто не так, как других. Она смотрела на игру и думала о том, что Гарри сейчас где-то в архиве, среди старых дел, под надзором Беллатрикс, и от этой мысли ей становилось неприятно, потому что это означало, что Беллатрикс снова рядом с Гарри, а Гермиона не знает, как именно она ведёт себя в таких ситуациях, когда у неё на руках сразу два «обязательства»: племянник и Поттер. И всё же матч затянул её, даже против воли. Когтевранцы играли жёстко, цепко, будто им тоже было что доказывать. Джинни летала низко и быстро, и Гермиона поймала себя на том, что впервые за долгое время думает только о том, что происходит перед глазами, а не о том, что происходит в голове. Это было почти облегчением. Когда Джинни поймала снитч, стадион взорвался. Рон вскочил, заорал так, что у Гермионы заложило ухо, кто-то рядом обнял её за плечи, кто-то хлопал по спине, кто-то плакал от радости, и Гермиона тоже улыбнулась, потому что это была честная победа. Празднование началось ещё в коридорах. В гостиную Гриффиндора они вернулись как лавина: мокрые от дождя, красные от ветра, с шумом, с криками, с тем безумным счастьем, которое бывает только у подростков, которым наконец дали повод радоваться. Гермиона стояла чуть в стороне, потому что не умела быть частью толпы, но она смотрела и думала, что это важно: они живы, они смеются и выигрывают хоть что-то. Живоглот, разумеется, устроился на спинке кресла так, будто он главный организатор праздника, и смотрел на всех с тем выражением морды, которое у него было всегда: «люди, вы шумите, но я разрешаю». Гарри вернулся позже, когда в гостиной уже разлили тыквенный сок и кто-то где-то достал сливочное пиво, и когда хор голосов стал таким громким, что Полная Дама, наверное, в своём портрете проклинала всё на свете. Он вошёл измученный, в пыли и с пятнами чернил на рукаве, и в этот момент всё будто сместилось: победа стала ещё ярче, потому что он наконец был здесь. Джинни увидела его первой. Она буквально оттолкнула кого-то плечом и бросилась к нему, не раздумывая. Гарри не успел ничего сказать, он только выдохнул, и в следующую секунду Джинни уже обняла его так, будто боялась, что он снова исчезнет. Гермиона увидела, как у Гарри на лице на секунду появляется то, чего она почти не видела последние месяцы: чистая беззащитная радость. Рон стоял рядом и выглядел так, будто у него сейчас заклинанием выдернули почву из-под ног. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не успел, потому что Джинни, не отпуская Гарри, вдруг подняла лицо и поцеловала его, быстро и резко. Гостиная взорвалась ещё сильнее. Кто-то завизжал, кто-то захлопал, кто-то начал подзуживать, а Рон, наоборот, застыл и побледнел так, будто ему только что сообщили, что мир устроен неправильно. Гарри отстранился на секунду, посмотрел на Джинни, как будто не верил, что это происходит, и улыбнулся. Джинни смотрела на него так, будто ей плевать на то, что думают остальные, и Гермиона поймала себя на зависти к этой прямоте. Не к поцелую, а к тому, что Джинни умеет делать выбор и не оправдываться. Рон наконец пришёл в себя и, стараясь говорить нормально, выдавил: — Ты… ты вообще… это моя сестра. Джинни повернулась к нему, не отпуская Гарри, и посмотрела с тем самым выражением, которое Гермиона уже научилась в ней узнавать: «Рон, если ты сейчас начнёшь, я тебя уничтожу». — Да, Рон, я твоя сестра, — сказала Джинни ровно. — И я не спрашиваю у тебя разрешения на то, кого мне целовать. Рон задыхался от возмущения, но сказать ему было нечего, потому что это была правда. Гермиона наблюдала, как все вокруг шумят, как Гарри наконец выглядит счастливым, и думала о том, что ей самой сейчас почему-то не до радости. Она радовалась за них, правда, но внутри у неё всё равно было другое напряжение, другое ожидание, связанное не с квиддичем и не с победой, а с тем, что Беллатрикс была в этом замке, где-то рядом, и что между ними после последних ночей стало слишком много невысказанного. Она поймала себя на мысли, что в толпе, в шуме, в смехе, в криках «мы первые!» ей всё равно хочется увидеть Беллатрикс. Это было абсурдно, но абсурдность не делала желание слабее. Живоглот спрыгнул со спинки кресла и подошёл к Гермионе, ткнулся лбом в её колено, как будто напоминал, что не обязательно стоять и смотреть на чужое счастье, если можно хотя бы на минуту вернуться в себя. Гермиона наклонилась, погладила его и выдохнула. Рон, заметив это, подошёл к ней, потому что, как бы он ни был в шоке от своей сестры и друга, он всё равно чувствовал Гермиону, даже когда делал вид, что не чувствует. — Ты чего такая? — спросил он тихо. Гермиона подняла на него глаза. — Я просто устала Рон кивнул, но не поверил, и Гермиона это увидела. — Ты всегда говоришь «устала», когда у тебя в голове что-то, — сказал он, и в этом было не обвинение, а скорее попытка понять. Гермиона могла бы ответить резко, могла бы уйти в привычную броню, но в этот момент ей почему-то не хотелось. Возможно, потому что она действительно устала воевать со всем подряд. — Рон, сейчас не время. — Да блин! Ты весь год это говоришь, я спрашиваю, а ты такая «бу-бу-бу, не время», — Рон тяжело вздохнул и потер переносицу, морщась. — Ладно, извини. Хоть я уже и повторял это тысячу раз, но повторю еще… если вдруг тебе будет надо… ну, ты скажи. Гермиона кивнула, и это было их странное перемирие: он не задаёт вопросы, она не врёт слишком сильно. Празднование продолжалось ещё долго. Гермиона пару раз улыбнулась, пару раз даже засмеялась на какую-то глупость, которую сказал Симус, но в голове у неё всё равно сидело одно: Беллатрикс сказала, что не исчезнет, а Гермиона, как идиотка, поверила в это так, будто это не опасно. Позже, когда шум стал тише, когда младшие начали расползаться по спальням, когда Гарри и Джинни исчезли где-то на лестнице, а Рон остался у камина, пытаясь сделать вид, что ему всё равно, Гермиона поднялась наверх. Живоглот пошёл за ней, потому что он вообще всегда считал, что должен контролировать её перемещения. Гермиона легла, уставилась в темноту и вдруг поняла, что за весь день ни разу не подумала о Вальбурге с тем прежним холодом, который раньше скручивал ей желудок. Обида никуда не делась, просто её место заняло другое: желание держать Беллатрикс на расстоянии и одновременно желание снова к ней прикоснуться, и эти две вещи жили в ней, как две стороны одной монеты. Она закрыла глаза и услышала, как Живоглот тихо уркнул рядом. И где-то на самом краю сознания всплыло очень простое, очень раздражающее понимание: чем дальше идёт год, тем меньше у неё остаётся мест, где она чувствует себя в безопасности. И одно из этих мест, как бы это ни было страшно, всё ещё пахло кардамоном, дымом и холодным камнем чужих покоев.

***

Май действительно пролетел так, что Гермиона почти не поняла, где именно в этом месяце успела пожить. Она ловила себя на том, что каждый день похож сам на себя: будильник, башня, завтрак, занятия, библиотека, короткий разговор с Джинни, тревожный взгляд на Гарри, неуместная шутка Рона, совы, домашка, огонь в камине, Живоглот, который всегда оказывается рядом в тот момент, когда голова готова лопнуть от цифр, дат, формул и заклинаний. Всё это в сумме должно было успокаивать. Однако не успокаивало. С одной стороны, это был, наверное, самый спокойный месяц за весь год. Никаких нападений, никаких странных случаев, кроме тех, которые уже случились, никаких новых нелепых решений Министерства, никаких внезапных визитов в больничное крыло. С другой — именно эта спокойность напрягала. Гермиона слишком хорошо знала, что перед бурей всегда бывает затишье, и каждое утреннее ощущение «ничего не произошло» казалось ей не подарком судьбы, а отсрочкой приговора. Она бросилась в подготовку к промежуточным экзаменам с той же яростью, с какой недавно дуэлировала. Программы по Древним рунам, Астрономии, Трансфигурации, Зельям, Истории Магии (которую она ненавидела, но всё равно знала лучше половины преподавателей) — все это легло на её стол в виде аккуратных стопок конспектов, схем и вспомогательных таблиц. Она составляла планы, перечитывала главы, выдёргивала Рона и Гарри из гостиной, когда они слишком долго залипали в шахматы или просто смотрели в огонь, и заставляла их отвечать по списку, потому что «вы хоть раз в жизни можете подготовиться нормально, а не работать на одном везении». Гарри, к общему удивлению, не спорил. Возможно, потому, что рядом была Джинни. Новость о том, что Гарри встречается с Джинни, облетела школу не хуже «Пророка». К середине мая даже те, кто принципиально не интересовался чужой личной жизнью, всё равно знали, что «Гарри Поттер, Мальчик, Который Выжил, и Уизли-младшая теперь официально вместе», и у каждого на эту тему было мнение. Кто-то восхищённо шептался, что «наконец-то», кто-то завистливо цокал, кто-то кривился, утверждая, что «ещё не хватало, чтобы в Гриффиндоре было слишком много счастья». Самое странное во всей этой истории заключалось в том, что Гарри, который обычно реагировал на любые сплетни нервно и раздражённо, теперь был на удивление спокойным. Даже когда на него откровенно пялились за столами, шепча «вот они», он только отмахивался и, как казалось Гермионе, впервые за долгое время по-настоящему наслаждался тем, что у него есть не только войны, пророчества и крестражи, но и что-то нормальное. Что-то своё. Он проводил свободное время либо с Джинни — на трибунах, в библиотеке, в углу гостиной, куда никто не совался из приличия, — либо в их привычной троице, и Гермиона отмечала, как плавно Джинни вписалась в их компанию. Она не ломала их старый формат, не пыталась его перетянуть, а просто иронично, терпеливо, местами даже жёстко присутствовала. Рон краснел часто, но ругался всё реже. Ему было тяжело, и это было видно по тому, как он иногда смотрел на Гарри и Джинни одновременно и быстро отводил взгляд, словно в нём было слишком много всего, что он не хотел признавать. С Гермионой у Джинни всё как-то незаметно выровнялось после разных мнений по ситуации Гарри с Малфоем. Вечерние разговоры про СОВ, про Трансфигурацию, про то, как МакГонагалл умеет одним взглядом заставить себя ненавидеть собственный почерк, стали привычными. Иногда они сидели вдвоём в библиотеке, пока мальчишки где-то носились, и говорили о вещах, которые не касались ни Гарри, ни Рона. О семье, о будущем, о том, кто что хочет сделать после Хогвартса, если вообще будет «после». — Я не уверена, что хочу сразу идти работать в «Пророк» или в Отдел тайн, — говорила Джинни, разглядывая пергамент. — Я вообще не уверена, что хочу куда-то идти, где надо мной будет куча начальников, которые будут указывать, что делать. — Но ты же не будешь играть в квиддич профессионально, — скептически замечала Гермиона. — Это… нестабильно. — Зато круто, — парировала Джинни. — Там точно знаешь, за что ты получила по шлему. Гермиона тогда усмехалась, но где-то глубоко внутри ей нравилось, что рядом есть человек, который мечтает о чём-то, что не завязано на «спасении мира». Она ловила себя на том, что иногда завидует этой простой честной мечте. Сама же она держала себя в руках. Почти. Иногда вечером, когда в гостиной становилось тише, когда Гарри и Джинни исчезали наверху, а Рон или засыпал прямо в кресле, или уходил позже с мрачным видом, Гермиона находила взглядом одну точку над камином и мысленно считала до десяти. До двадцати. До тридцати. В общем, до любого числа, лишь бы не встать, не взять мантию, не выйти в коридор, не спуститься вниз и не свернуть в сторону преподавательского крыла. Ей было достаточно вспомнить запах покоев Беллатрикс — кожу, дым, специи и что-то, что она теперь узнавалась с первого вдоха — и руку автоматически тянуло к значку старосты. Каждый раз Гермиона мысленно хватала себя за запястья и приказывала: сидеть. И если честно, каждый такой вечер она ощущала это не как победу, а как перенесённое решение. Тема Вальбурги постепенно перестала быть центром её злости. Гораздо сильнее теперь в ней играло другое: сознание того, что Беллатрикс признала свою ошибку по-своему и перестала «ломать» там, где было достаточно просто держать. И от этого Гермионе хотелось одновременно швырнуть в неё чем-нибудь тяжёлым и просто подойти настолько близко, чтобы снова почувствовать её кожу под пальцами. Она понимала, что, если Беллатрикс сделает первый шаг, она не откажет. Не будет отталкивать, не будет изображать из себя «я выше этого». Она сама себе призналась: если это случится, она выпустит всю тоску сразу и без меры. И от этого признания стало особенно страшно, потому что пока Беллатрикс держалась, вся ответственность лежала на ней. Как только шаг сделает Беллатрикс, ответственность станет общей. Однако Беллатрикс вела себя слишком осторожно. Несколько раз Гермиона ловила её взгляд не на уроке, а в коридорах: преподавательское крыло, пересечение лестниц или холл перед Большим залом. Беллатрикс никогда не задерживалась, никогда не окликала, не пыталась завести разговор там, где их могли увидеть. Но было достаточно одного короткого взгляда, чтобы Гермиона чувствовала этот невидимый крючок в груди, смещающий центр тяжести. Иногда им хватало пары секунд, когда мимо не проходил никто. Беллатрикс могла, проходя чуть ближе, чем положено, так, что рука едва ли не задевала рукав Гермионы, сказать тихое: — У тебя сегодня был слишком тонкий щит. — Если бы был тонкий, меня бы уже размазали, — отвечала Гермиона под нос. Беллатрикс на это только дёргала уголком губы, как будто хотела сказать что-то по-настоящему личное, но сдерживала себя и уходила дальше, оставляя Гермиону стоять посреди коридора с ощущением, что её только что ударили и не дали ответить. Однажды вечером после Защиты, когда ученики уже покинули кабинет, а Гермиона собирала свои вещи чуть медленнее обычного, Беллатрикс прошла мимо и бегло бросила: — На экзамене должна будешь ответить не хуже, чем дуэлируешь. Иначе я с тебя шкуру спущу. Гермиона вскинула голову. — Спасибо за мотивацию, — отозвалась она сухо. — Профессор Блэк. Беллатрикс, уже поворачивая к своему столу, задержала шаг и оглянулась через плечо. Взгляд был такой, будто это «профессор Блэк» по-прежнему било по нервам, но теперь не так, как раньше. — Продолжишь упорствовать, то мне придётся подобрать более действенные методы, — заметила она. — Не уверена, что твоя эгоцентричная личность выдержит ещё одну дуэль. — Не уверена, что ваша выдержит ещё одну «отработку» после дуэли, — парировала Гермиона и увидела, как в глазах Беллатрикс на секунду вспыхнул тот самый опасный огонёк, который обычно появлялся перед тем, как она делала что-то… неправильное. Но Беллатрикс только тихо усмехнулась, повернулась обратно и отпустила её одним коротким: — Катись уже в свою башню, львица. Гермиона вышла из класса с сердцем, бьющимся в горле, и злилась на себя за то, что одно слово, сказанное тихо в пустом кабинете, до сих пор умело выбивать воздух. Июнь подкрался почти незаметно. Сначала Гермиона просто увидела, что на совах вдруг стало больше писем с пометками «экзаменационные материалы» и «напоминание по датам», потом, что Флитвик начал чаще повторять старый материал, чем давать новый, а МакГонагалл на каждом уроке задавала вопросы из разных частей курса, перемешивая темы так, будто хотела проверить не знания, а способность не потерять голову. В какой-то момент Гермиона поймала себя на том, что уже не говорит «когда будет лето», а говорит «после экзаменов». Словно всё остальное теперь измерялось этим «после». Гарри и Джинни к тому времени почти перестали стесняться чужих глаз. Они не устраивали сцен, не демонстрировали чувства специально, но держались естественно: вместе ели, вместе выходили на двор, вместе сидели у окна, когда в гостиной становилось слишком жарко. Школу это будоражило не меньше, чем интриги вокруг Малфоя. Пары из старших когтевранцев спорили, «надолго ли», пуффендуйки вздыхали, второкурсницы исписывали поля пергаментов сердечками, а Гермиона просто смотрела на них и думала, что ей даже немного завидно. Не им, а самому факту, что у кого-то есть что-то открытое, не требующее скрывать каждый взгляд. Она радовалась за них искренне. Гарри наконец существовал в пространстве, где у него была не только миссия, но и кто-то, кто мог его дернуть за рукав и сказать «перестань всё время думать о смерти, пошли на прогулку». Джинни, в свою очередь, получила то, что давно заслужила: не роль чьей-то младшей сестры, не солнечную девочку на фоне, а человека, который видит её так, как она сама привыкла видеть всех — ясно и не по-детски. Гермиона, наблюдая за ними, как ни странно, чуть меньше думала о том, что однажды Гарри, возможно, придётся встретиться с тем, откуда он возможно не выберется. Она не забывала об этом, конечно, но теперь у неё был простой человеческий аргумент в пользу того, что надо держаться за каждый мирный день: Гарри, смеющийся у озера с Джинни, был куда более весомым доказательством «ради чего», чем любые абстрактные речи Дамблдора. С Роном тоже стало… немного проще. Не легче, конечно, но гораздо понятнее. Он ревновал. К Гарри, к Джинни, к тому, что что-то в их троице изменилось, но сам он прекрасно понимал, что имеет право ревновать только в голове. Иногда он срывался на мелочи, ворчал, язвил, но всё чаще ловил себя на этом и останавливался. Гермиона замечала, как он иногда хотел поговорить с ней, начинал фразу вроде «слушай, а мы…» и тут же сворачивал в «у Флитвика вообще совесть есть, задавать по три эссе в день?», и это было немного больно. Но она не торопила его. Её собственная жизнь была теперь достаточно запутанной, чтобы не требовать от Рона решать что-то прямо сейчас. Ночи всё так же оставались опасными. В плохие дни тоски, когда в голове становилось слишком громко, Гермиона лежала на спине, смотрела в потолок и чувствовала почти физическое притяжение к каменным сводам, к тёплому камину, к кожаному дивану и к женщине, которая могла одним словом снять напряжение, а другим вернуть его вдвое сильнее. В такие моменты она буквально ментально хватала себя за руки и ноги: «Сидеть. не идти. не сейчас». Иногда это помогало, а иногда нет, и тогда она просто открывала дневник, писала туда сухие, правильные заметки о рунах или крестражах, лишь бы не писать «я хочу к тебе», потому что беллатриксовское «скучаю» было уже, кажется, максимумом, который она могла переварить без потери лица. А вот сама Беллатрикс не пыталась выманить её к себе ни записками, ни намёками. Это бесило и одновременно успокаивало. В этом было странное уважение: «ты сказала, что сама придёшь, когда захочешь — значит, я жду». Но когда они пересекались в коридоре, в каждой секунде взгляда было столько сдержанного желания поцеловать, что Гермионе казалось, что достаточно будет одного неправильного касания, и они сорвутся обратно туда, где никакие «профессор Блэк» и «мисс Грейнджер» уже не работают. Один раз всё-таки случился длинный разговор, хоть и не там, где Гермиона ожидала. Это было вечером, после особенно тяжёлого дня, когда Флитвик устроил пробный экзамен по защитным чарам, МакГонагалл добила всех перепроверкой старых тем, а Слизнорт заставил их писать эссе про тонкости взаимодействия семян клевищины и реакций ингредиентов в Эйфорийном эликсире. Голова гудела так, будто в неё запихнули весь список экзаменационного материала сразу. Гермиона задержалась в библиотеке дольше, чем обычно. Рон ушёл раньше, заявив, что у него «в мозгу закончилось место». Гарри с Джинни договорились встретиться у озера, и Гермиона не стала к ним присоединяться, потому что двум людям иногда нужно быть вдвоём, а не втроём. Когда она вышла из библиотеки, в коридоре уже было тихо, но ещё не совсем темно. День тянулся, в окна заглядывал закат, окрашивая камень в мягкий, почти домашний цвет. Свернув в привычный проход, ведущий к лестницам, она почти физически ощутила, как напряглось сознание: прямо впереди, медленно идя навстречу, шла Беллатрикс. Она была без мантии, в одном из своих чёрных платьев, на тонких каблуках, с волосами, собранными небрежно, как будто только что развязала пучок. От неё пахло знакомым ароматом: дым, кожа, специи, но на этот раз чуть сильнее ощущался алкоголь — лёгкая горчинка огненного виски с апельсином. Они остановились почти одновременно, как две силы, заранее рассчитавшиеся, где именно их траектории пересекутся. — Мисс Грейнджер, — первой заговорила Беллатрикс, причём вполне официально. Голос был ровный, без насмешки, но в глазах плясало что-то дьявольское. — Профессор Блэк, — так же ровно отозвалась Гермиона, чувствуя, как внутри всё собирается в тугой ком. Они могли бы пройти мимо. Могли бы кивнуть и разойтись, оставив всё на уровне «учитель — ученица». Но Беллатрикс не была человеком, который упускает возможности, а Гермиона — человеком, который отказывается от ясности, даже когда ясность её пугает. — Как продвигается подготовка? — спросила Беллатрикс сухо. — Или ты решила, что в этом году можно позволить себе расслабиться, потому что это всего лишь промежуточные экзамены? — Если я расслаблюсь, кого тогда с честью вы завалите на экзамене по Защите? Беллатрикс чуть приподняла бровь. — Как минимум десяток слизеринцев, пару гриффиндорцев и одного особо одарённого ловца, — иронично перечислила она. — Не переоценивай свою незаменимость. — Кто-то же должен держать планку, — упрямо бросила Гермиона. Они замолчали на секунду. Коридор был пуст, звук шагов не мешал, только где-то вдалеке кто-то захлопнул дверь, и эхо докатилось до них глухой волной. — Поттер, — протянула Беллатрикс первой. — Ведёт себя терпимо? — Для человека, у которого вся жизнь — странный набор смертельно опасных задач, — вполне, — сухо ответила Гермиона. — По крайней мере, я за ним слежу. — Ты за своими друзьями всегда следишь, — спокойно сказала Беллатрикс. — В этом твоя проблема и твоё преимущество одновременно. Гермиона скрестила руки на груди. — Я думала, моя проблема в том, что я недостаточно изысканно закатываю глаза, когда кто-то говорит глупости, — отозвалась она. — Вы подали мне очень хороший пример в этом мастерстве. Беллатрикс усмехнулась, уголки губ чуть дрогнули. — В тебе просыпается чувство юмора, — заметила она. — Это пугает меня больше, чем твоя скорость реакции на дуэлях. Гермиона на это только фыркнула. — Чувство юмора у меня было всегда, это вы просто видите только то, на что вам удобно смотреть. — Я вижу больше, чем тебе хотелось бы. Гермиона встретила этот взгляд и в этот раз не отвела глаза первой. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд, и Гермиона ясно ощущала, как в этих взглядах мелькает всё: дуэль, пощёчины, верёвки, чужое дыхание у шеи, «я не исчезну» и то, как она сама стоит сейчас посреди коридора и делает вид, что у неё всё под контролем. — Что вы видите, профессор? — спросила она, голос звучал тише, чем ей хотелось. — Девушку, у которой сессия, — сухо ответила Беллатрикс. — Которой надо спать, а не шататься по коридорам и цепляться языком к тем, кто может её списать с экзамена одним движением палочки. Гермиона выдохнула, почти улыбнулась. — Забавно. А я вижу женщину, которая тоже не спит и цепляется ко мне в коридоре, хотя могла спокойно пойти к себе и не тратить на меня время. Беллатрикс чуть склонила голову. — Возможно, у этой женщины просто плохой вкус, — тихо произнесла она. — И она всё ещё не может привыкнуть к тому, что кто-то смеет отбирать у неё контроль. Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. — Вам стоило бы об этом поговорить с вашим дневником, — сказала она, чтобы не сказать чего-то глупее. — Я уверена, он в восторге от новых записей. — Мой дневник уже подумывает сменить хозяйку, — лениво ответила Беллатрикс. — Слишком много текста и слишком мало действий. — Его можно понять… Они замолчали, и тишина на этот раз не давила. Она была странно плотной, да, но не душной. Гермиона впервые за последние недели почувствовала, что может стоять рядом с Беллатрикс и не испытывать желания врезать промеж глаз. Беллатрикс посмотрела на неё чуть мягче, чем обычно. — Ты не приходила, — тихо сказала она. — Вы же сами сказали: «ты скажешь, когда захочешь» — напомнила Гермиона. — Я решила не торопить события. — И правильно сделала, — сказала Беллатрикс. — Иначе я бы решила, что ты контролируешь себя хуже, чем мне казалось. — А вы решили, что я хорошо контролирую себя? — в уголках губ Гермионы мелькнула кривая улыбка. Беллатрикс чуть прищурилась. — Я решила, что ты не сдаешься с первого раза, — произнесла она. — И что ты чертовски опасна, когда злишься. Гермиона хотела ответить что-то колкое, но вместо этого услышала собственный голос: — Это взаимно. Беллатрикс посмотрела на неё ещё секунду, а потом шагнула чуть ближе: ровно настолько, чтобы их плечи почти коснулись, если бы кто-то прошёл мимо, появились бы вопросы, но благо никого не было. — Иди спать, — сказала она тихо. — Иначе на экзамене я с тебя три шкуры сниму, а у меня и так много работы. Гермиона сделала шаг в сторону, чтобы разойтись, и только когда проходила мимо, услышала совсем тихое: — Львица. От этого прозвища внутри всё снова сделалось слишком живым. Гермиона не повернулась, не остановилась, просто пошла дальше, по лестнице наверх, и сама себе честно призналась: если бы она сейчас осталась ещё на минуту, она бы сорвалась и кинулась к Беллатрикс. В башне Гриффиндора Живоглот уже лежал на её кровати, как будто знал, что хозяйка вернётся позже и будет пахнуть коридором и чем-то ещё, от чего он не в восторге. Гермиона отогнала от себя все мысли, упрямо открыла конспект по Защите и заставила себя прочитать две страницы. Только потом позволила себе лечь, и, когда закрыла глаза, последнее, о чем она успела подумать, было совершенно нелепым: «если Беллатрикс действительно не исчезнет летом, это возможно будет хуже, чем если исчезнет». Экзамены подступали тихо. Дамблдор показывался в замке всё реже: то выезд, то встреча, то ещё что-то. Гермиона делала вид, что относится к этому как ко всем странностям директора, но внутри всё равно щёлкнуло, когда она увидела, как однажды вечером Гарри поднялся из-за стола после ужина и направился к двери Большого зала, а навстречу ему вышел Дамблдор, остановился и коротко сказал: — Гарри, нам стоит поговорить. В моём кабинете. И это «в моём кабинете» прозвучало не как «ещё одна лекция», а как начало чего-то, что изменит всё. Гермиона поймала взгляд Беллатрикс за столом преподавателей. Та смотрела не на Гарри, а на Дамблдора, но Гермиона заметила, как у неё в глазах мелькнул расчёт: она точно так же складывала кусочки информации, как делала это сама Гермиона. Она знала, что после экзаменов всё изменится. Не знала как, не знала когда, но знала, что это спокойствие ненадолго. И в этом спокойствии она делала то единственное, что могла: училась, держала своих друзей, держала свои границы, ругалась с Роном о ерунде, радовалась за Джинни и Гарри, гладилa Живоглота, и старательно не шла туда, где каменный пол, серебряная рама портрета и женщина в чёрном платье могли одним словом снять с неё весь этот аккуратно выстроенный контроль. А ещё — признаться себе в этом она была не готова — она ждала. Не только бурю, не только очередное «Поттер, встаньте», не только «Грейнджер, останьтесь на минуту». Она ждала того момента, когда Беллатрикс всё-таки перестанет ходить вокруг, сделает шаг, и ей уже не придётся делать вид, что она не хочет сделать свой навстречу.