Пятая переменная

«Есть в этой школе особый талант: брать любую ситуацию и доводить её до уровня, при котором даже я начинаю задумываться о профилактическом вымирании отдельных фамилий.

Поттер, например.

Я уже привыкла к его фирменному стилю: сначала полезть туда, куда не надо, потом выкопать себе яму, потом удивиться, что никто не хлопает в ладоши от восторга. Но в этот раз он переплюнул сам себя.

Взять незнакомое заклятие из чужой книги, где аккуратно приписано «от врагов», и использовать его в тесном помещении. Что ж, это не глупость, нет, это какая-то новая форма самоубийственного искусства.

Я до сих пор помню, как выглядел Драко в тот момент. На секунду у меня промелькнула очень честная мысль: «Нарцисса убьёт меня раньше, чем я успею объяснить, что её сын сам полез под заклятие». И да, я собиралась сломать ему шею лично, если он доживёт до завтра, но сначала ему нужно было банально не дать умереть на мокром полу школьного туалета.

Смешно, что именно я стояла на коленях в луже крови, а не какой-нибудь трогательный профессор. Второго врача в белом платке в школе так и не завели, приходится обходиться чёрным платьем и собственными знаниями. Кстати, Вулнера Санентур всё ещё работает лучше любых «исцели и обними». Особенно если знаешь, куда именно эта идиотская Сектумсемпра бьёт.

Отдельное удовольствие — видеть глаза Поттера, когда он понял, что сделал. Я видела этот взгляд много раз у взрослых мужчин на войне: тот момент, когда до них наконец доходит, что «просто заклинание» может разорвать человека на части.

Разница в том, что они знали, на что шли, а вот Поттер нет. И это «нет» мне пришлось ему вбить в голову быстрее, чем кровь успеет вытечь.

Я не спасала Драко из любви к семье. Не надо приписывать мне лишнюю сентиментальность. Я спасала его, потому что в этой школе никто не имеет права умирать вот так, и потому, что я очень не люблю, когда ребёнок Нарциссы сам же убивается во время чужих экспериментов. Я обещала ей, что прослежу, чтобы её сын выжил. Конечно, я не уточнила, в каком состоянии, но выжил.

Что же до того, что меня раздражает особенно сильно… мне приходится защищать Поттера от него самого. Это не входило в список моих обязанностей ни перед одной из сторон. Лорд ждал от меня отчётов, Дамблдор дисциплины, а Нарцисса целого сына. Никто не озвучивал пункт «постоянно выдёргивать Гарри Поттера из очередной ямы, которую он сам же выкопал, вооружившись чужой книжкой с пометками».

Отработка в архиве не «жестокое наказанием», как решил бы кто-нибудь из мягкотелых моралистов. Это была страховка. Потому что, пока он сидит по шею в пыльных делах и каталогизирует решения комитетов за прошлый век, он не бегает за Малфоем с картой и не тестирует на людях арсенал какого-то полубезумного гения, писавшего на полях учебника.

И да, я знаю, чей это учебник. Мне достаточно было одного взгляда на почерк, структуру пометок и характер заклинаний через его воспоминания, чтобы сложить картинку. Но говорить Поттеру, что он таскает в сумке призрак школьника, который всю жизнь считал, что лучше всех знает, как обойти любые правила, — рано. Он и так достаточно похож на свою любящую влезть во всё мать.

Отдельная радость последних недель — наблюдать за тем, как Гриффиндор устроил праздник из-за собственных гормонов. Поттер и Уизли-младшая наконец перестали играть в кошки-мышки и начали вести себя честно.

Слухи доходят быстро, так что публичный поцелуй в гостиной, радостный вой факультета, лицо Уизли-старшего, которому срочно понадобился воздух — за это, надо признать, я готова простить этой школе многое. Наблюдать за тем, как кто-то вообще позволяет себе счастье, ненадолго отвлекает от того, что большинство из них в ближайшие годы с этим счастьем могут попрощаться.

Я не завидую. Я вообще не завидую. Я просто фиксирую факт, что человек, которого я то спасаю от собственных решений, то толкаю на них, умудрился найти себе нормальную девчонку, пока я развлекаюсь тем, что дерусь и сплю с той, кто теоретически могла бы однажды стоять на противоположной стороне, и при этом мне это нравится.

Гермиона держится. И это, кстати, тоже бесит. Она принципиально не приходит в мои покои без причины, очень аккуратно цепляется за слово «сама», будто оно спасёт её от всего, и при этом каждый раз, когда мы пересекаемся в коридоре, я чувствую на себе её взгляд так явно, будто она касается меня, а не просто смотрит.

И да, она молодец: не бежит ко мне по каждому душевному моменту скучания. Но её руки всё равно помнят путы, как и мои.

В ней появилась какая-то новая сторона. Раньше, когда она жила только головой, эта сторона была похожа на библиотеку, но теперь в ней есть эта нотка глубинной злости Мраксов. Она стала опаснее, и мне это нравится гораздо больше, чем должно.

Иногда, когда я вижу, как она уводит Поттера от очередной идеи «я должен», у меня возникает совершенно неприличная мысль: если бы она родилась в другом поколении и в другой ветви семьи я бы забрала её к себе на стажировку, не спрашивая ни у кого разрешения.

И да, возможно, мир бы этого не пережил.

Но тихий май — худшее, что мог придумать этот замок. Никаких взрывов, никаких очевидных катастроф, только вязкое ожидание и шёпот о том, что директор всё чаще исчезает и всё чаще тайно зовёт к себе Снейпа. Каждый раз у меня в голове щёлкает счётчик: ещё одна встреча, ещё один шаг к тому, что неизбежно.

Меня раздражает, что я хочу быть в курсе этих шагов. Раздражает, что приходится рассчитывать не только план Лорда, но и план старого деда, который слишком часто улыбается и думает о самоубийстве чужими руками. Раздражает, что между всеми этими расчётами я умудряюсь успевать думать, во что одета Грейнджер и насколько удобно будет снять всё это одной рукой или взмахом палочки.

Смешно. Я — Блэк, стратег, преподаватель Защиты, связующее звено между двумя лагерями, и в моём личном балансе сейчас числятся две самые раздражающие строчки: «не дать Поттеру случайно стать убийцей до срока» и «не дать самой себе снова подставить горло под палочку одной упрямой гриффиндорки».

Записала. Чтоб потом не удивляться, если такое случится».

— Вырезка из личных записей Беллатрикс Блэк. Запись защищена заклинанием высшего уровня: при попытке прочтения посторонним срабатывает заклинание, которое вырывает у читателя язык, превращает его в чернильное пятно и аккуратно впечатывает в ближайший том по Истории магии. На странице с главой «Последствия глупых решений.

Она закрыла глаза и почти сразу снова их открыла, потому что в темноте мысли не становились тише, они просто переставали фокусироваться на вещах вокруг и начинали давить точнее. Живоглот урчал рядом, тёплый и тяжёлый, и Гермиона поймала себя на том, что слушает это урчание, как слушают что-то единственное в комнате, что не врёт и ничего не требует. Времени оставалось всё меньше, и это начинало пахнуть не школьными экзаменами, а чем-то, что не влезало в привычную школьную шкалу. Она не любила неопределённость, но в последние месяцы неопределённость стала фоном, как сырость в камне, и от неё нельзя было закрыть окно. Утром она спустилась в гостиную раньше обычного, потому что сон всё равно был рваным, и валяться в кровати смысла не было. Рон уже сидел у камина, уткнувшись в газету так, будто собирался прочитать в ней ответ на все вопросы, но на самом деле просто прятал лицо. Он поднял глаза и посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то усталое, почти взрослое. — Ты опять не спала. — Ну почему же? Спала, — ответила Гермиона. — Просто плохо. Рон кивнул, как будто это всё объясняло. Гермиона поставила на стол кружку с чаем и открыла конспект по Трансфигурации, но информация не держалась в голове. С тех пор, как у неё появилось странное ощущение, что замок стал тише, и именно поэтому всё слышится громче: каждое слово, каждый шаг, даже каждый чужой вздох. Гарри вернулся ближе к обеду. Он вошёл в гостиную с тем выражением лица, которое Гермиона уже научилась распознавать без объяснений: не паника, не отчаяние, а раздражение человека, которому снова дали кусок загадки и сказали «вот тебе, думай», но при этом не дали ни рамок, ни ключей. — Ну? — спросила Гермиона, даже не поднимаясь. — Дамблдор решил наконец-то быть конкретным? Гарри бросил на неё взгляд, который одновременно содержал в себе благодарность и злость. — Пять минут разговора, — сказал он. — Он сказал что-то вроде «мы близки», «время работает против нас», «я скажу больше позже». И всё. Как обычно. Я даже не успел толком спросить ничего. Рон фыркнул, не отрываясь от газеты. — Дамблдор и «ответы» вообще редко встречаются в одном предложении. Гермиона закатила глаза. — Ну а чего ты ожидал? — сказала она и сама услышала, как это звучит слишком привычно, будто речь идёт о домашке, которую мадам Стебль забыла задать, а не о вещах, которые могут решить, кто выживет. Гарри устало плюхнулся в кресло, провёл рукой по лицу. — Он опять смотрел так, будто знает всё заранее, — пробормотал он. — Как будто я должен просто… идти по схеме. — Он всегда так смотрит, — сказала Гермиона. — Вопрос в том, что мы делаем, когда он не говорит и какая именно схема. Гарри молчал, потом неожиданно усмехнулся, будто вспомнил что-то другое, и эта усмешка была такой неуместной, что Гермиона насторожилась. — Ты чего? — Да так, — Гарри пожал плечами. — Просто подумал, что у нас в жизни уже даже «разочарован» звучит как что-то спокойное. Гермиона не успела ответить, потому что Рон сдвинул газету и произнёс: — Если вы двое сейчас начнёте философствовать, я уйду и оставлю вас наедине с вашим «спокойствием». Мне и так хватает смысла на Трансфигурации. Гермиона вытащила из сумки аккуратно сложенную вырезку, которую носила уже пару дней и всё никак не могла выбрать момент, чтобы показать, потому что Гарри вечно был либо занят, либо не в настроении слушать её теории. — Раз уж мы заговорили, — сказала она и положила вырезку на стол перед Гарри. — Я нашла кое-что. Не знаю, поможет ли, но мне показалось это логичным. Гарри наклонился и развернул газету. На пожелтевшей вырезке была фотография: школьная команда по плюй-камням, все с торжественно-глупыми лицами, и подпись, от которой Гермиона почти слышала, как Слизнорт давится от восторга: «Команда Хогвартса на межшкольных соревнованиях. Капитан — студентка Эйлин Принц». — И? — спросил Гарри, но уже по тону было ясно, что он понимает, к чему она ведёт. — Принц, — сказала Гермиона терпеливо. — Полукровка. Это мог быть псевдоним. И, если учебник по зельеварению действительно принадлежал Принцу-полукровке… — она постучала пальцем по фото, — вот тебе Принц. Училась в Хогвартсе, занималась чем-то странным, не обязательно зельями, но фамилия совпадает. Гарри посмотрел на неё так, будто она только что предложила ему поверить, что Хагрид на самом деле гоблин. — Гермиона, — сказал он и в голосе у него было то самое упрямство, которое она ненавидела и любила одновременно. — Принц-полукровка — мужчина. — Почему? — мгновенно спросила Гермиона. — Потому что ты так решил? — Потому что… — Гарри замялся, и Гермиона почти увидела, как он сам себе выдумывает оправдание. — Потому что почерк. Потому что манера. Потому что… все его записи звучат, как мужские. Рон хмыкнул. — Ага-ага, — добавил он с видом эксперта, — если бы это была девушка, ты бы уже сто раз сказал «она» и выглядел бы глупо. Так что ты выбираешь вариант, где ты не выглядишь так глупо. Гарри бросил на него раздражённый взгляд. — Я просто думаю, что это не она, — отрезал он, но вырезку всё равно не отложил, а продолжал разглядывать лицо на фото, как будто пытался найти в нём хоть какую-то подсказку. Гермиона не стала спорить дальше. Ей было важнее, чтобы мысль была озвучена и зафиксирована, чем чтобы Гарри согласился прямо сейчас. Гораздо чаще он соглашался через неделю, делая вид, что это он сам додумался. Дни пошли странно быстро. Сначала Гермиона отметила только то, что преподаватели стали чаще напоминать про экзамены, потом то, что Гарри всё чаще исчезает из гостиной на пару часов и возвращается молчаливым, а потом то, что Беллатрикс стала мелькать рядом с мадам Трюк чаще, чем Гермионе хотелось бы это замечать. Она заметила это случайно, в коридоре возле лестницы на квиддичного поля: мадам Трюк стояла рядом с Беллатрикс и что-то ей объясняла, смеясь коротко и резко, как смеются люди, которые привыкли командовать в воздухе. Беллатрикс слушала, слегка наклонив голову, и на её лице было то выражение спокойного внимания, которое она обычно оставляла для опасных разговоров или для дуэли. Мадам Трюк коснулась её рукава, чтобы привлечь внимание, и Гермиона в ту же секунду почувствовала, как у неё внутри что-то так резко сжимается, что на секунду стало трудно дышать. Это было не просто неприятно. Это было унизительно. Гермиона остановилась на ступеньке, как будто ей нужно было поправить сумку, и заставила себя смотреть на всё это спокойно, как будто ей плевать. Но, конечно, ей не было плевать. Она увидела, как Беллатрикс чуть улыбнулась, совсем немного, как умеют улыбаться люди, которые не хотят показывать эмоции при посторонних, но всё равно показывают. Мадам Трюк что-то сказала, Беллатрикс ответила, и в том, как мадам Трюк чуть наклонилась ближе, было достаточно намёка, чтобы у Гермионы в голове всплыла совершенно дикое, неразумное, чужое желание: сделать так, чтобы эти пальцы никогда больше никого не касались. Она услышала собственную мысль так ясно, будто кто-то произнёс её вслух: «отрезать». Гермиона моргнула. Ей стало холодно. Она резко опустила взгляд на свои руки, как будто проверяла, действительно ли они её, и не верила тому, что только что пронеслось в голове. Это было не похоже на неё. Это было не «я ревную», не «мне неприятно», это было что-то более тёмное и примитивное, как вспышка. И она впервые за долгое время по-настоящему испугалась самой себя. Она поднялась по лестнице быстрее, чем собиралась, потому что ей нужно было выйти из этого коридора, из этого запаха, из этой картинки, где Беллатрикс выглядит… живой, расслабленной, а не только холодной и опасной. Гермиона ненавидела себя за то, что ей захотелось отобрать у Беллатрикс даже право смеяться с кем-то другим. Она дошла до ближайшего окна, опёрлась ладонями о камень и заставила себя дышать ровно. Внизу во дворе кто-то смеялся, кто-то бежал по мокрой траве, и всё это было слишком обычным, чтобы соответствовать тому, что происходило у неё внутри. — Отлично, Грейнджер, — пробормотала она себе под нос. — Молодец. Теперь ты ещё и ревнуешь, как будто у тебя есть на это право. Она не знала, что хуже: сама ревность или то, как она ощущается. В голове снова вспыхнула мысль о пальцах мадам Трюк, и Гермиона стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть. Ей пришлось буквально приказать себе: хватит. Это не ты. Это просто усталость, напряжение, злость, всё вместе. Она повторяла это как заклинание, потому что иначе бы пришлось признать, что с ней действительно что-то не так. Когда она пришла в библиотеку, ей потребовалось минут десять, чтобы вообще вспомнить, зачем она туда шла. Живоглота рядом не было, и от этого было ещё хуже, потому что кот в последнее время стал для неё таким же якорем, как конспекты. Она заставила себя открыть книгу по рунам, прочитать страницу, потом ещё одну, и только тогда мысли перестали бегать, как крысы по тонущему кораблю. Через несколько дней, когда Гермиона уже почти убедила себя, что эта вспышка ревности была разовой и бессмысленной, Гарри получил записку от Дамблдора. Он развернул её в гостиной, побледнел и сразу же поднялся. — Я к нему, — сказал он коротко. — Снова? — спросила Гермиона, и сама поняла, как это звучит: будто Дамблдор вызывает его на чай. — Он написал «как можно скорее», — ответил Гарри и уже направлялся к портрету. Рон поднял голову от шахмат. — Когда он пишет «как можно скорее», значит, он либо опять будет говорить загадками, либо всё совсем плохо, — мрачно сказал он. Гермиона не ответила, потому что в этот момент ей вдруг стало слишком ясно, что всё это июньское спокойствие было не подарком, а паузой. Гарри ушёл, и первые минут двадцать ничего не происходило. Гермиона пыталась читать, но строчки уплывали. Рон же пытался не смотреть на дверь, но смотрел. Живоглот пришёл, запрыгнул на подлокотник кресла и устроился так, будто решил, что сегодня он будет следить не только за Гермионой, но и за судьбой всего мира. А потом из коридора донёсся шум. Не крик, не паника, а что-то вроде глухого удара и тонкого возмущённого вопля, который невозможно было перепутать ни с чем. Рон поднялся первым. — Это что было? Гермиона уже шла к двери, потому что, если в замке что-то падает и кричит таким голосом, значит, это либо Пивз, либо профессор Трелони. Пивза она увидела бы раньше, чем услышала, а вот Трелони могла появиться внезапно, как плохое предсказание. Они выскочили в коридор и почти сразу увидели Гарри: он стоял возле профессора Трелони, которая сидела на полу, придерживая голову и пытаясь одновременно выглядеть трагично и не выглядеть смешно. У неё был сбит тюрбан, волосы торчали, глаза были круглые, и она явно пыталась вспомнить, где находится её достоинство, потому что оно лежало где-то рядом, вместе с её шалью. Гермиона подбежала ближе. — Профессор, вы… вы в порядке? Трелони подняла на неё взгляд, полный обиды на весь мир. — Мисс Грейнджер, — выдохнула она, — вы не представляете, какие силы… какие силы сегодня… вмешались! Рон закатил глаза так, что Гермиона почти услышала скрип. — Опять силы, — пробормотал он. Гарри выглядел напряжённым и очень злым, и это было плохим знаком. — Её вышвырнули из Выручай-комнаты, — сказал он быстро, и Гермиона сразу поняла, что дело не в очередной истерике. — Что? — переспросила она. Трелони, словно радостно ухватившись за возможность быть центром трагедии, заговорила сразу громче: — Я знала, что мне нельзя туда идти, я знала! Но меня тянуло! Меня тянуло, как тянет древняя буря к Башне молний, когда бедствие уже собирает свои крылья! Я вошла, и там… там кто-то был. Я спросила: «Кто здесь?» — и услышала… услышала ликующий мужской голос, мисс Грейнджер. Ликующий! И в следующий миг меня… меня выбросило, как ненужный предмет, вперёд головой! Гермиона почувствовала, как у неё внутри холодеет, потому что «мужской голос» и «Выручай-комната» могли означать только одно имя, которое они и так крутили в голове уже месяц. Гарри смотрел на Трелони так, будто едва сдерживался, чтобы не схватить её за плечи и не вытрясти из неё все подробности. — Вы слышали его голос, — произнёс Гарри, и это была не просьба. — Вы можете сказать, кто это был? Трелони прижала руку к груди, как будто её оскорбили. — Голос был… — она попыталась найти правильное слово, — торжествующий. Самодовольный. И… и опасный. — Это Малфой, — сказал Гарри, и Гермиона поняла, что он уже не сомневается ни в чём. — Он что-то сделал и у него наконец получилось. Трелони открыла рот, чтобы возразить или пробормотать новое пророчество, но Гарри уже повернулся к ней резко. — Пойдёмте к Дамблдору, — сказал он. — Вы всё ему расскажете. — Я… я не могу просто так… — начала Трелони, но Гарри посмотрел на неё так, что даже она сбилась. Гермиона почувствовала неприятное признание: Гарри, когда злится, становится похож на человека, которого Дамблдор действительно готов вести на войну. Он меньше спрашивал и больше решал. Это должно было бы радовать, но Гермиону это пугало. Трелони поднялась, упираясь в стену, и вздохнула так, будто сейчас пойдёт на казнь. — Я знала, что этот день придёт, — пробормотала она. — Я знала… Башня молний… Рон тихо прошипел: — Какая ещё башня, у нас тут везде башни. Гермиона толкнула его локтем, чтобы он замолчал, потому что сейчас это было неуместно, и Гарри уже повёл Трелони вперёд, не оглядываясь. Гермиона стояла секунду, ощущая, как события сдвигаются с места, и ей хотелось побежать за ними, но она знала, что в кабинет Дамблдора они не ворвутся втроём, как в прошлые годы, потому что они уже не были детьми, сейчас всё стало настолько серьёзным, что их, скорее всего, просто не пустят. Они с Роном вернулись в гостиную, но сидеть там было невозможно. Гермиона шагала по комнате, как зверь в клетке, а Рон пытался выглядеть спокойным, но каждые две минуты вставал и подходил к окну, будто мог увидеть через него кабинет директора. Прошло, может быть, полчаса, а может быть, час, Гермиона в какой-то момент потеряла ощущение времени. Живоглот несколько раз переползал с одного кресла на другое, как будто пытался выбрать оптимальную позицию для наблюдения за человеческой паникой. Гарри вернулся резко, будто его выбросило не из кабинета директора, а из собственной сдержанности, которой, к слову, у него и так было маловато. Он вошёл в гостиную, не замечая почти никого, и Гермиона сразу увидела по его лицу: он кипит. — Гарри? — сказала Гермиона тихо. Он остановился, как будто только сейчас понял, где находится, и посмотрел на неё. — Дамблдор зовёт меня с собой, — сказал он быстро. — Он сказал, что нашёл следы ещё одного крестража. Он сказал, что мы пойдём за ним сегодня. Гермиона почувствовала, как у неё в живот прошёлся неприятный холодок. — Сегодня? — переспросил Рон. Гарри кивнул, но на его лице отражалось что-то другое, более личное, чем страх из-за крестраж. — И ещё… — он резко провёл рукой по волосам. — Трелони рассказала кое-что. И я… я понял… кое-что. Гермиона сразу насторожилась. — Что именно? Гарри посмотрел в сторону, как будто пытался удержаться, но слова вырвались сами. — Снейп, — сказал он с ненавистью. — Он подслушал пророчество. Он был там. Он услышал, что Трелони говорила Дамблдору во время собеседования, и именно из-за него Волан-де-Морт пошёл за моими родителями. Это из-за него они умерли. В гостиной стало так тихо, что Гермиона услышала, как где-то в камине затрещало полено. Рон выдохнул: — Гарри… Гермиона почувствовала, как у неё в груди поднимается холодное раздражение не на Гарри, а на сам механизм мира: снова кого-то приходится ненавидеть, чтобы выжить, и снова ненависть оказывается самым простым чувством. — А Дамблдор что сказал? — спросила она, потому что ей нужен был факт, иначе она сама утонет в эмоциях Гарри. Гарри сжал зубы. — Он сказал, что Снейп «ошибся» и «жалел», — выплюнул он. — Жалел, прикинь? Как будто это что-то меняет. Гермиона понимала, что Дамблдор, вероятно, сказал больше, чем Гарри сейчас способен пересказать без того, чтобы сорваться, но она также понимала, что спорить с ним в этот момент бесполезно. — Хорошо, — сказала она медленно. — Что ты хочешь от нас? Как мы можем помочь? Гарри вытащил из кармана карту Мародёров и положил её на стол, будто это был приказ. — Следите, — сказал он. — За Малфоем и за профессором Блэк. Я знаю, как это звучит, но… я чувствую, что они что-то делают. Трелони услышала ликующий голос в Выручай-комнате. Это был он. А профессор Блэк… — Гарри замялся, будто выбирал слова, — она слишком часто находится рядом с ним. Слишком часто. Гермиона почувствовала, как у неё внутри что-то дёрнулось, и ей не понравилось, что это чувство похоже не только на тревогу, но и на ту самую ревность, от которой она недавно чуть не охренела. Она заставила себя говорить спокойно. — Гарри, это серьёзное обвинение. — Я знаю, — сказал Гарри, и в этом «знаю» было слишком много усталости. — Поэтому я не прошу вас бежать к Дамблдору и орать про то, что этих двоих надо закрыть где-то. Я прошу вас просто следить за ними. И если увидите что-то, что подтверждает мои подозрения, вы сообщите… кому-нибудь. МакГонагалл. Слизнорту. Да хоть Мерлину, если он вдруг появится. Рон нервно усмехнулся, но быстро замолчал. — А мы как должны следить за профессором Блэк? — спросил он. — Она же… ну… она. — У вас есть карта, — коротко сказал Гарри. — И у меня есть… — он вытащил из кармана маленький флакончик. — Остатки Феликс Фелицис. Там мало, но… если прижмёт, используйте. Только не тратьте на ерунду. Гермиона посмотрела на флакон, потом на Гарри. — Ты понимаешь, что это звучит как «всё может рухнуть в любую минуту»? Гарри кивнул. — Потому что так и есть. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё сжимается, и ей захотелось схватить Гарри за рукав и удержать здесь, в башне, в гостиной, где огонь и Живоглот, и где ещё можно притвориться, что они просто ученики. Но она знала, что не удержит. — Ты пойдёшь с Дамблдором прямо сейчас? — спросила она. — Да, — ответил Гарри. — Он сказал принести мантию. Я за ней пришёл. Он ждёт в вестибюле. Рон побледнел. — А если… если там ловушка? Гарри посмотрел на него прямо. — Тогда я должен быть там, — сказал он, и в этом был весь Гарри, от первого курса до сегодняшнего дня. Гермиона хотела сказать ему тысячу вещей, но сказала только то, что было самым полезным: — Не делай глупостей. И слушай Дамблдора, даже если он бесит. Гарри коротко кивнул. — Я постараюсь. Он, забрав мантию, ушёл так быстро, что в гостиной осталось ощущение пустоты, как после хлопка двери. Гермиона стояла и смотрела на карту Мародёров на столе, и чувствовала, как в ней одновременно поднимаются две волны: страх за Гарри и то другое, более тёмное, более личное, потому что в этой карте теперь было имя Беллатрикс, и Гермиона уже не могла убедить себя, что это просто имя преподавателя. Это было имя человека, который пах кардамоном, дымом и холодным камнем покоев, и который мог оказаться либо опорой, либо ножом в спину. Рон сел, как будто ноги отказались держать. — Мы реально будем следить за ней? — спросил он тихо. Гермиона медленно выдохнула, заставляя себя мыслить ясно. — Мы будем следить за Малфоем, — сказала она. — А Бе… — она запнулась, потому что имя «Беллатрикс» вслух в этой гостиной звучало слишком интимно, — профессор Блэк идёт в комплекте, потому что Гарри так сказал. Всё. Рон посмотрел на неё внимательно, будто хотел спросить «почему ты сказала это так», но промолчал, и Гермиона была за это почти благодарна. Она взяла карту, развернула её, провела палочкой и прошептала: — Торжественно клянусь, что замышляю шалость. Чернила выступили на пергаменте, коридоры ожили, точки начали двигаться. Гермиона смотрела на это и ощущала, будто их затянуло в середину событий, где нет времени на то, чтобы привыкнуть и адаптироваться к чему-то. И где-то глубоко внутри, под страхом и логикой, под планами и списками, снова шевельнулось то самое раздражающее, упрямое чувство, от которого ей хотелось ругаться: если Беллатрикс действительно рядом с Малфоем не случайно, значит, ей придётся выбрать сторону не в теории, а на практике. И если Беллатрикс действительно не исчезнет, как сказала, то этот выбор станет самым опасным, потому что к нему будет примешано слишком много того, что не имеет отношения к войне, а имеет отношение к её собственному телу, к её злости и к тому, как легко она, оказывается, может хотеть удерживать кого-то так же крепко, как держит палочку. Рон, неожиданно прервавший поток мыслей, пододвинулся ближе, чуть задевая её плечо. — Дай сюда, — пробурчал он. — Не мешай, — отрезала Гермиона и стала вглядываться, сдерживая желание в панике крутить карту туда-сюда. — Так… Малфой… Она нашла точку с надписью «Драко Малфой» у верхних этажей, чуть в стороне от Выручай-комнаты. Рядом с ним было ещё несколько слизеринских имён. Ничего удивительного. Зато другое имя заставило её сердце неприятно толкнуться: «Беллатрикс Блэк» двигалось по преподавательскому крылу, как всегда ровно и неторопливо. — Нашла, — сказала она. — Кого? — Рон почти навис над картой, щурясь. — А, хорёк… и… — он замолчал, увидев второе имя. Гермиона коротко постучала кончиком палочки по пергаменту. — Нам надо разделиться, — произнесла она. — Они в разных концах замка. — Эй! Ради Мерлина, ты вообще слышишь себя? — прошипел Рон. — У нас только одна карта! Гермиона медленно повернула голову, посмотрела на него и сладко сказала: — Извините, капитан Очевидность, да что вы говорите? А я-то думала, их две. Не тупи, Рон. Тебе, чтобы выследить Малфоя, карта не нужна. Ты и без неё знаешь, где он любит шляться. А вот с профессором Блэк всё сложнее. Рон прищурился. — То есть… ты берёшь Блэк на себя? Одна? — А ты хочешь взять её на себя? — спокойно уточнила Гермиона. Рон тут же отшатнулся. — Да ни в жизнь, — честно признался он. — Она на меня иногда так смотрит, что я забываю, как меня зовут. — Ну вот, — сухо резюмировала Гермиона. — Вопрос решён. Вперёд к Малфою. Ты в сторону седьмого этажа. Я буду отслеживать по карте, где он. Если будет что-то ужасное, пришли мне Патронуса. Понял? — Ага, — буркнул Рон. — Если Малфой меня не кокнет раньше. Она всё-таки не сильно ударила его по плечу, но достаточно, чтобы он на неё посмотрел. — Не шути так, — сказала она, и в голосе не было привычной раздражённой лёгкости. — Серьёзно. Патронус, Рон. Если что. — Ладно, — выдохнул он. — Но, если эта мегера… профессор Блэк что-то затевает, ты меня тоже зови. — Обязательно, — отозвалась Гермиона. Рон бросил ещё один взгляд на карту, запомнил примерное положение Малфоя и выскочил через портретную дыру. Гермиона несколько секунд смотрела ему вслед, потом перевела взгляд обратно на карту. Точка «Беллатрикс Блэк» двигалась по коридору, ведущему к преподавательскому крылу, затем остановилась на месте, которое Гермиона знала слишком хорошо: «кабинет ЗОТИ». Через пару минут точка снова двинулась и сместилась чуть в сторону, туда, где, судя по схеме, начинались личные покои. Она сглотнула, сложила карту, сунула в карман мантии и поднялась. В коридорах уже было заметно тише: большинство учеников либо сидели в гостиных, либо торчали в библиотеках и классах, где ещё горели свечи. Факелы на стенах потрескивали, кидая на камень длинные тени. Гермиона шла быстро, но не бежала — достаточно уверенно, чтобы не выглядеть подозрительной, и достаточно тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. Каждый поворот, каждую лестницу она знала почти наизусть, но всё равно ощущала лёгкое напряжение в плечах, как перед дуэлью. Чем ближе было преподавательское крыло, тем прохладнее становился воздух. Здесь пахло не студентами и пергаментом, а взрослой магией: старыми заклинаниями, закрытыми дверями и чужими тайнами. Она свернула в знакомый поворот, ведущий к покоям Беллатрикс, и тут же почувствовала, как по спине пробежал тот самый холодок, который она уже научилась связывать не с опасностью, а с тем, что кто-то на неё смотрит. Она замедлила шаг, но не остановилась. Сделала ещё три, четыре, и в следующую секунду из тени справа к ней метнулся силуэт. Чья-то рука — крепкая, в перчатке — резко схватила её за запястье, дёрнула в сторону, в нишу между стеной и выступом колонны. Гермиона дёрнулась чисто инстинктивно, уже поднимая вторую руку, чтобы ударить или вернуться рывком, но знакомый голос прозвучал у самого уха: — Тише. Она выдохнула так, будто всё это время не дышала. — Серьёзно? — прошипела она. — Обязательно хватать из-за угла? Беллатрикс стояла почти вплотную, и в приглушённом свете факелов её глаза казались ещё темнее обычного. Она держала Гермиону за запястье, но хватка стала скорее фиксирующей. — А ты… — медленно сказала Беллатрикс, — обязательно должна шляться по коридорам в такой час, Грейнджер? Гермиона выдернула руку, правда не слишком резко, но лишь для того, чтобы показать, что может это сделать. — Я староста, — сухо ответила она. — У старост обычно есть обходы. — У старост обычно есть мозг, — парировала Беллатрикс. — И умение не соваться туда, где сейчас собирается разразиться шторм. — А у некоторых преподавателей, — не удержалась Гермиона, — есть привычка таскаться за Малфоем по замку, и я, как староста, имею право интересоваться, не задумали ли они чего-нибудь, что закончится ещё одним туалетом, залитым кровью. Беллатрикс прищурилась. — Какие мы наблюдательные. — Вы сами просили меня думать головой, — напомнила Гермиона. Они несколько секунд стояли в этой тесной нише, почти прижавшись к камню: Беллатрикс выше, чуть нависая, а Гермиона сзади, между её плечом и холодной стеной. Беллатрикс первой чуть повернулась, жестом показывая на дверь дальше по коридору. — Раз уж ты всё равно сегодня решила меня выследить, — тихо сказала она, — давай хотя бы не будем делать это в коридоре. Гермиона не стала делать вид, что не понимает, куда её зовут. Она только коротко кивнула. Покои Беллатрикс встретили их привычной тишиной, которая всегда глушила любые звуки снаружи. Свечи горели не ярко, но достаточно, чтобы комната не казалась темной. Камин мерцал странным фиолетово-золотистым пламенем. На первый взгляд всё было так же, как всегда: чёрный камин с барельефом, стеллажи, ковёр, стол. Но Гермионе хватило пары секунд, чтобы понять: что-то изменилось. Дальняя стенка у книжного шкафа выглядела слишком пустой. Не так, чтобы это бросалось в глаза любому вошедшему, но Гермиона знала, что в углублении возле шкафа должен был висеть портрет Вальбурги. Она была уверена, что помнит тяжёлую серебряную раму, тень вокруг и ощущение ещё одного взгляда в комнате, от которого хотелось закрыть живую картину шторками. Сейчас рам не было. Как будто там никогда ничего не висело. К тому же сама комната выглядела чуть… пустоватой. На столе не было привычной россыпи пергаментов, часть книг с полок исчезла, в углу стоял приоткрытый сундук, в который что-то явно складывали и не до конца убрали. Гермиона медленно огляделась, стараясь не задерживать взгляд на одном месте. Беллатрикс тем временем закрыла дверь, взмахнула палочкой — Гермиона ощутила, как по воздуху прошёл знакомый тяжёлый магический контур — и только потом повернулась к ней. — Ну? — спросила она. — Повторю вопрос: какого Мерлина ты ходишь по коридорам в такой час, Грейнджер? Гермиона скрестила руки на груди, чтобы хоть какой-то физический барьер появился между ними. — Что происходит? — спросила она прямо. — Скажи мне, что происходит. Беллатрикс вздохнула и потерла ладонью лицо, позволяя себе выглядеть живым человеком, а не идеальной статуей. — Ничего, — сказала она. — Ничего не происходит. — Я вижу, — сухо ответила Гермиона, — как обычно выглядит твоё «ничего». Полупустая комната, сундук, исчезнувший портрет. Не держи меня за дуру. Беллатрикс усмехнулась уголком губ. — Кто сказал, что я тебя держу за дуру? — спросила она. — Я держу тебя за человека, который и так слишком много знает и ещё больше додумывает. Гермиона сделала шаг вперёд. — Где портрет твоей тёти? Беллатрикс дёрнула плечом, но взгляд стал чуть более жёстким. — Мне надоело смотреть на её застывшую морду, — сказала она. — Я её убрала. Гермиона прищурилась. Ложь была не в словах — формально Беллатрикс могла «убрать» портрет куда угодно, — ложь была в интонации, слишком лёгкой, чтобы соответствовать «Вальбурге Блэк». Но Гермиона не стала давить. Сейчас это было не главное. Сейчас главная тяжесть лежала совсем в другом месте. — Что делает Малфой? — спросила она. — Что он уже сделал? Беллатрикс молчала. Несколько долгих минут они просто смотрели друг на друга: Гермиона упорно, с каким-то бессмысленным, но очень честным вопросом, а Беллатрикс внимательно и оценивающе. Было ощущение, что за этой оценкой было не только «что ей сказать», но и «что она уже успела понять сама». — Ты… — начала Гермиона, но в этот момент Беллатрикс двинулась вперёд. Движение было резким и не грубым, а скорее как у человека, который слишком долго сдерживался и наконец перестал. Она схватила Гермиону не за запястье и не за плечо, как раньше, а за ворот мантии, потянула на себя, сокращая расстояние до смешного минимума. — Сиськи Морганы, — выдохнула она, и голос сорвался на чистую, усталую злость, перемешанную с чем-то ещё. — Я не могу… не могу удержаться… Губы коснулись чужих губ так резко, что Гермиона в первый момент даже не успела понять, что происходит. Её затылок больно ударился о камень, ладони инстинктивно упёрлись Беллатрикс в плечи, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы хотя бы понять, где у них теперь границы. Поцелуй было невозможно назвать аккуратным. В нём не было ни тени осторожности, только что-то вроде нервного срыва: будто две силы, накопленные за месяцы злости, наконец нашли выход. Гермиона замерла на секунду, хотя тело предательски отреагировало раньше головы: сердце ударило так сильно, что она почти физически почувствовала его в горле. Это было не неожиданностью — они уже пересекали эту границу раньше, и всё же каждый новый раз ощущался иначе. Она хотела оттолкнуть, правда. Внутри ещё жил аж целый список причин: Гарри где-то вне замка с Дамблдором, Малфой что-то закончил в Выручай-комнате, Снейп, крестражи, война, экзамены, чёртова Вальбурга… Но вместо того, чтобы оттолкнуть, пальцы сжались сильнее, впиваясь в ткань платья на плечах Беллатрикс. Поцелуй стал глубже, мягче всего на какую-то ничтожную секунду, но потом снова вернулся в прежнюю ярость. Гермиона ответила, но вовсе не потому, что решила, а потому, что её собственное тело уже давно приняло это решение за неё, а голова просто пыталась сопротивляться. Когда им пришлось оторваться друг от друга, обе дышали так, будто только что пробежали по всему замку. Беллатрикс прислонилась лбом к её лбу, не отстраняясь полностью, и Гермиона почувствовала, как горячее дыхание обжигает кожу. — Это… — выдохнула она, — очень плохая идея. — Я знаю, — так же тихо ответила Беллатрикс. Она закрыла глаза на секунду, словно пытаясь вернуть себе самообладание, и чуть отступила, но не ушла совсем, только убрала ладонь с её горла на плечо. — Но мне уже надоело действовать только по хорошим идеям. Гермиона нервно усмехнулась, хотя голос всё ещё дрожал. — Когда ты вообще была хорошей идеей? — Никогда, — коротко сказала Беллатрикс. — И ты это обожаешь. Гермиона хотела возразить, но поймала себя на том, что это будет сомнительное отрицание. Она выдохнула, оперлась лопатками о холодную стену, чтобы хоть как-то физически отойти от этого близкого жара. — Ты хочешь сменить тему, — напомнила она. — Малфой. Что происходит? И почему всё в твоих покоях выглядит так, будто ты собираешься… уезжать. Беллатрикс смотрела на неё, уже чуть спокойнее, но в глазах ещё оставался тот самый блеск, от которого у Гермионы дрожали пальцы. — Ты слишком многое связываешь, — произнесла она. — Поттер с Дамблдором ходят по своим крестражам, Малфой совершает свои глупости, а я пытаюсь следовать своим… — она на секунду запнулась, — обязанностям. И это не в твоей зоне контроля, как бы ты ни мечтала об обратном. — Не в моей зоне контроля, да, — согласилась Гермиона. — Но в моей зоне ответственности Гарри. И, как ты сама любила повторять, «думай, Грейнджер». Так что я думаю. Малфой месяцами что-то делает в Выручай-комнате. Трелони говорит о башне и молниях. Дамблдор исчезает. У тебя пропадает портрет. Ты собираешь вещи. И сейчас ты меня целуешь так, будто… — она сжала зубы, не договорив, — будто это всё может закончиться. Беллатрикс молчала слишком долго. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается злость, на этот раз не из-за ревности и не из-за поцелуя, а из-за молчания. Она ненавидела, когда её оставляли без ответов, особенно теперь, когда ставки перестали быть школьными. — Скажи хоть что-то, — тихо проговорила она. — Я не прошу выдать все свои секреты. Но я не собираюсь стоять в стороне, когда мои друзья… Она не договорила, потому что язык отказался произносить слово «умирают» вслух. Беллатрикс чуть дёрнула плечом, опустила взгляд на секунду, а потом снова перевела его на Гермиону. В нём не было привычного холодного превосходства, только усталость и раздражение. — Ты хочешь, чтобы я сказала тебе, что всё будет хорошо? — спросила она. — Я не стану. Это будет ложь. — Я не прошу говорить «всё будет хорошо», — ответила Гермиона. — Я прошу не делать из меня слепую. Беллатрикс усмехнулась, хотя улыбка вышла кривой. — Ты никогда не была слепой, — сказала она. — Именно это всегда и мешает. Она прошла мимо, к столу, положила палочку рядом с чернильницей, как будто именно её вес мешал говорить, налила себе немного виски из стоявшей на комоде бутылки. Секунду подумала, потом, неожиданно для Гермионы, налила и во второй стакан и одним движением отправила его к стулу возле камина. — Сядь, — сказала она. — Ты дёргаешься, как первокурсница после первого урока у Снейпа. Гермиона подумала, что ей вполне хватит и того, что она уже стоит, но всё же подошла к стулу и села. Правда стакан она трогать не стала. — Малфой сделал то, что ему велели, — наконец сказала Беллатрикс, глядя не на неё, а на огонь. — Или почти сделал. Поттер с директором ушли проверять одну старую теорию. Дальше в этом уравнении появляются слишком много переменных, и большинство из них мне не нравятся. — Ты можешь на это повлиять, — тихо сказала Гермиона. — Ты же всегда это делаешь. — Не на всё, — отрезала Беллатрикс. — Даже у меня есть ограничение по количеству чужих ошибок в минуту. Гермиона несколько секунд смотрела на её профиль: резкие скулы, чуть сжатые губы и тень усталости под глазами. Она впервые подумала, что Беллатрикс выглядит не как всесильный стратег, а как человек, который давно живёт на пределе. — Тогда скажи, где мне быть, — сказала она. — Если ты надеешься, что я останусь сидеть в башне и буду делать вид, что готовлюсь только к экзаменам, можешь сразу разочароваться. Беллатрикс вздохнула так, будто именно этого ответа и ждала. — Там, где ты обычно и оказываешься, — сказала она. — Рядом с Поттером и Уизли. В Гриффиндоре на виду, а не бегать по коридорам в одиночку и не играть в следопыта. — Поздно, — честно сказала Гермиона. — Мы уже начали следить. — Конечно, — Беллатрикс подняла на неё взгляд. — Поттер попросил? — А если я скажу, что это было моё решение? — парировала Гермиона. — Тогда я скажу, что вы оба стоите друг друга, — устало ответила Беллатрикс. — Намерение одинаковое, да и способ одинаково самоубийственный. Они снова замолчали. Огненное пламя тихо трещало, отблески играли на тёмном дереве и металле. Гермиона в какой-то момент поняла, что сидит здесь так, будто это нормально: профессор у камина с виски, а она в кресле напротив, Живоглота только не хватает, чтобы картина стала совсем абсурдной. — Беллатрикс, — тихо произнесла она. Имя сорвалось само без привычной брони. В комнате от него стало ещё тише. Беллатрикс медленно повернула голову. — Я не ослышалась? — уточнила она. — Нет, — ответила Гермиона. Она почувствовала, как внутри поднимается всё: ревность, страх, злость и желание. — Я не знаю, что ты собираешься делать. Я не знаю, что будет с Гарри. Я не знаю, что будет с тобой. Но я знаю, что не выживу, если ты просто исчезнешь, ничего не сказав. Беллатрикс несколько секунд молчала. В её взгляде мелькнуло что-то опасно мягкое, что она тут же спрятала за привычной иронией. — Разве я не обещала, что не исчезну… пока? — напомнила она. — «Пока» — очень удобное слово, — сказала Гермиона. — Мне уже хватило одного «пока», когда ты решила, что я способна сжечь твою тётку. Беллатрикс вздрогнула еле заметно. Это было единственное, что выдало, что эта тема всё ещё болезненная. — Тогда я ошиблась, — произнесла она тихо. Гермиона кивнула. — Я знаю. Они снова посмотрели друг на друга. Между ними висело слишком много недосказанного: Вальбурга, Драко, Поттер, Лорд, Дамблдор, война. И то простое, но самое неприятное слово, которое Гермиона по-прежнему не была готова назвать даже мысленно. Беллатрикс вдруг наклонилась вперёд, опираясь локтями о колени, и сказала: — Слушай внимательно. Сегодня ночью тебе нужно быть в башне. Не где-то в замке, а именно в своей башне. С Поттером, если он вернётся, и с теми, кто останется рядом. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Там будет безопаснее? — Там ты хотя бы будешь не одна, — отрезала Беллатрикс. — Это максимум, который я могу гарантировать, не сломав сразу все свои договорённости. — Ты куда-то пойдёшь? — спросила она, хотя и так знала, что прямого ответа не получит. Беллатрикс приподняла бровь. — Любопытная ты, — сказала она. — Слишком. — Это ты сделала меня любопытной, — напомнила Гермиона. — Когда решила, что можешь меня воспитывать, как одного из своих слизеринцев. Беллатрикс усмехнулась. — Возможно, — признала она. — Но именно поэтому я и говорю тебе быть в башне. Гермиона поднялась. Стакан она так и не тронула. На какое-то время ей хватало того, что в крови и так всё кипело. — Ты всё равно мне ничего не скажешь, — сказала она. — Даже сейчас. — Не скажу, — спокойно ответила Беллатрикс. — Потому что чем больше ты знаешь, тем больше у тебя вариантов сделать что-нибудь героически глупое. У меня с этим уже достаточно проблем из-за Поттера. Гермиона подошла ближе к двери, остановилась, обернулась. — Если всё пойдёт по худшему сценарию, — тихо сказала она, — я не прощу тебе, если ты умрёшь, не выругавшись на меня в последний раз. Беллатрикс усмехнулась, и на этот раз в усмешке было больше жизни, чем за весь разговор. — Если всё пойдёт по худшему сценарию, — ответила она, — ты будешь слишком занята, чтобы думать, кого и как прощать. Так что займись тем, что умеешь лучше всего: думай и держи других на плаву. Гермиона уже взялась за ручку двери, и в эту долю секунды ей показалось, что если она сейчас выйдет, то всё действительно рассыпется на «потом», «когда-нибудь» и «если выживем». Мысль была настолько невыносимой, что она почти физически ощутила её вкус, холодный и горький, как настой полыни. Она выдохнула сквозь зубы, почти неслышно выругалась и резко развернулась, не давая себе ни секунды на сомнения. Она врезалась в Беллатрикс так, что та не успела даже удивиться. Поцелуй вышел не красивым и не аккуратным, а жадным и злым, как будто Гермиона пыталась стереть саму возможность расставить всё по полочкам. Стол за спиной Беллатрикс глухо скрипнул и сдвинулся, когда Гермиона прижала её к нему всем телом, ладонями вцепившись в ткань платья, в плечи, в шею, куда угодно, лишь бы не отпускать. Запах кожи, дыма и специй ударил в голову мгновенно, и Гермиона с какой-то отстранённой ясностью отметила, что именно этот запах она будет помнить, даже если забудет половину заклинаний. Беллатрикс застонала прямо в поцелуе, коротко и глухо, и почти сразу перехватила инициативу. Всё произошло так быстро, что Гермиона даже не успела понять, в какой момент пространство вокруг них перестроилось. Резкий взмах палочки, и воздух будто стянулся, фиксируя её движения. Гермиона почувствовала, как ноги перестали слушаться, как тело оказалось удержанным магией именно так, как Беллатрикс умела лучше всего: точно и без вариантов. Беллатрикс поменяла их местами одним движением, в котором не было суеты, и теперь уже Гермиона оказалась прижатой, спиной к холодному краю стола. Беллатрикс смотрела на неё сверху вниз, слегка наклонив голову, и в этом взгляде не было ни удивления, ни сомнений, только чистое, хищное удовольствие от того, что роли снова сместились. — Вот теперь, — произнесла она тихо, почти лениво, — пришло твоё время ответить за «отработку» после дуэли. Гермиона не дёрнулась и не попыталась вырваться. Она только усмехнулась, чувствуя, как по коже пробегает знакомая дрожь от осознания того, что Беллатрикс снова здесь, с ней и не скрывается под масками. — Ты так говоришь, — ответила она, — будто я против. Беллатрикс едва заметно приподняла бровь и сделала ещё одно короткое движение палочкой. Магия мягко, но непреклонно развела Гермионе ноги, и Гермиона почувствовала холод воздуха гораздо острее, чем ожидала. Беллатрикс оглядела её медленно, без спешки, словно оценивая не тело, а состояние. — М-м-м, — протянула она с насмешкой, — если бы ты была голая, это было бы гораздо эстетичнее. Гермиона фыркнула, несмотря на напряжение, и ответила почти весело: — Ну так раздень. Беллатрикс улыбнулась уже откровенно, без попытки скрыть удовольствие. — Как скажешь, львица. Взмах палочки был коротким и точным. Ощущение было странным, не постыдным и не резким: одежда исчезла так, будто её и не было, оставив Гермиону на секунду оголённой и уязвимой перед прохладным воздухом покоев. Она вздрогнула и тут же усмехнулась. — Какая ты нетерпеливая. Я думала, ты сделаешь это руками. Беллатрикс наклонилась ближе, её ладонь легла на край стола, и пространство между ними снова стало опасно тесным. — У нас не так много времени, как тебе кажется, — ответила она. — И не делай вид, что тебе не нравится. Она медленно провела кончиками пальцев по внутренней стороне бедра Гермионы, совсем не спеша и с той опасной внимательностью, которую Гермиона всегда распознавала как сигнал: сейчас не будет обычной игры на грани — сейчас будет что-то из арсенала самой Беллатрикс, не случайно прозванной самой опасной женщиной замка. Она улыбнулась так, что в уголках глаз появились крошечные морщинки, и Гермиона поймала себя на мысли, что в любой другой ситуации этот взгляд заставил бы её отшатнуться, но не сегодня. — Я запомнила твой приём с палочкой, — прошептала Беллатрикс, скользнув рукой выше, касаясь не столько тела, сколько самой сути Гермионы, вызывая дрожь от лодыжек до ключиц. — Но, знаешь, магия ведь не только в палочках. Иногда настоящая сила — вот тут. Она сжала бедро чуть сильнее, а второй рукой, не отпуская Гермиону взглядом, начертила остриём палочки несложную руну прямо на коже её живота. Ощущение оказалось не столько колющим, сколько волнующим: тепло и едва заметное покалывание медленно расползлись по телу Гермионы, а воздух в комнате загустел. — Это старая семейная техника, — почти лениво заметила Беллатрикс. — Очень древняя, знаешь ли. Суть не в заклинании, а в том, что магическая руна на теле усиливает всё, что ты чувствуешь… ровно настолько, насколько этого хочет тот, кто держит тебя. Пальцы Беллатрикс легли на внутреннюю сторону бедра Гермионы почти без веса, но, когда она двинула их выше, всё тело Гермионы отозвалось острым, неконтролируемым вздохом. Магическая руна на коже будто притягивала к себе каждое новое касание, и все ощущения становились будто в два раза ярче, плотнее, будто кто-то убрал последние фильтры. Когда Беллатрикс провела пальцами по влажному горячему центру, замешкалась лишь на долю секунды, а потом уверенно скользнула внутрь, Гермиона не выдержала и выгнулась всем телом, захлёбываясь воздухом и едва не выкрикнув что-то нецензурное. Два пальца вошли глубоко и резко, без лишней подготовки, с тем самым напором, которого Гермиона всегда боялась и одновременно жаждала. Всё внутри сжалось, потом разжалось, как будто тело само подстроилось под этот ритм, и вся магия руны хлынула в одну точку. Беллатрикс двигала рукой твёрдо, чуть изгибая пальцы внутри, делая волнообразное движение, как будто намеренно проверяла, сколько ещё Гермиона выдержит, прежде чем окончательно потеряет себя. В этот момент вторая рука Беллатрикс легла на грудь, хотя… нет, не просто легла — пальцы сразу же нашли сосок, сжали его, немного выкрутили, а потом внезапно появившаяся палочка скользнула тонкой линией по напряжённой коже, добавляя ещё больше раздражения и напряжения, почти до боли, но не переходя за грань. Гермиона коротко и беспомощно всхлипнула, не узнавая свой голос. Это ощущение было слишком сильным, чтобы его можно было стерпеть или проигнорировать. Ритм движения пальцев стал жёстче, чуть быстрее — каждый толчок отзывался где-то глубоко, и Гермиона поняла, что уже не способна удержаться на месте. Она вцепилась в край стола обеими руками, приподняла бедра навстречу, а каждый раз, когда Беллатрикс сжимала сосок сильнее, ощущение внутри становилось почти невыносимым. — О боже… — выдохнула Гермиона, и губы её дрожали. — Держись, — прошептала Беллатрикс, и пальцы в ней стали двигаться глубже, увереннее, ритмичнее, пока дыхание Гермионы не стало совсем рваным. Каждый новый толчок будто ударял в самое сердце, всё тело отзывалось волной, и руна на животе будто светилась изнутри, вплетая магию в каждый нерв. Беллатрикс не остановилась, даже когда у Гермионы начали подгибаться ноги. Она не отпускала ни грудь, ни бедро, продолжала держать ритм, почти выдавливая из неё звуки, которых Гермиона стыдилась бы при других обстоятельствах. Палочка время от времени касалась её кожи, оставляя на соске тепло и слабое покалывание, будто ток проходил через весь организм. Всё тело трясло, как будто руна под кожей превратила каждый нерв в оголённый провод. Она сжимала пальцами стол, тяжело дышала, шептала что-то бессмысленное, почти умоляла, но Беллатрикс будто только этого и ждала. Она двигалась жёстко и ритмично, её пальцы внутри Гермионы не давали ни единого шанса на передышку, каждый толчок был точным, глубоко и уверенно скользил, будто проверяя, где у Гермионы заканчивается контроль. Каждый новый толчок отдавался внизу живота вспышкой, а когда Беллатрикс резко изменила угол, Гермиона не выдержала и громко застонала, тело само подалось навстречу, желая большего, жаждая окончательного освобождения. Беллатрикс усмехнулась, слыша, как её имя срывается с губ Гермионы, то с мольбой, то с угрозой, то совсем уже без слов — только крик и стон. Но когда Гермиона была уже на грани, когда её мышцы сжались, и она едва удерживалась, чтобы не упасть, Беллатрикс вдруг вытащила пальцы, прерывая ритм, и весь жар в один миг остался неудовлетворённым, только зудящим, с пульсацией между ног, от которой у Гермионы чуть не перехватило дыхание. Она захрипела, хотела было выругаться на Беллатрикс, но та уже держала её за талию, грубо и властно повернув спиной к себе. — Не спеши, — прохрипела Беллатрикс прямо в ухо, и её голос был низким и глухим с лёгкой хрипотцой. Но сама Беллатрикс не стала ждать. С силой толкнула Гермиону так, что та грудью и щекой легла на стол, ноги остались раздвинутыми, бедра чуть выгнулись назад. Гермиона изогнулась, пальцы вновь вцепились в край стола, сердце билось в ушах. Беллатрикс не дала ей ни секунды, чтобы восстановить дыхание: резким движением ударила ладонью по ягодице — не слишком больно, но так, что по телу Гермионы прокатилась горячая, дикая волна, и она громко застонала, почти выкрикнула её имя. В этот момент Беллатрикс снова ввела пальцы внутрь ещё глубже, и сразу уверенно, дерзко, как будто это был вызов, как будто она хотела, чтобы Гермиона забыла обо всём, кроме этого ощущения. Пальцы двигались жёстко, почти грубо, в чётком ритме, который Гермиона сразу поймала всем телом: бедра сами подались назад, спина выгнулась, волосы слиплись от пота, кожа покрылась мурашками. Всё в ней будто сжалось и разверзлось одновременно, магия руны усиливала каждое движение: от малейшего скольжения до резкого толчка. Вторая рука Беллатрикс легла на поясницу, прижимая Гермиону к столу, не давая возможности сдвинуться, а большой палец той же руки то и дело скользил между ягодиц, дразня, провоцируя, не позволяя сосредоточиться ни на чём, кроме дикого ритма внутри. Гермиона была уже вся мокрая, поток ощущений стал невыносимым, она не пыталась скрыть ни своего голоса, ни того, что тело требовало от Беллатрикс большего. Каждый толчок был слышен в воздухе, каждый удар по ягодице отзывался не только болью, но и волной сладкой злости, которая делала всё острее. Она рычала, стонала, вжималась сильнее, и каждый раз, когда Беллатрикс замедляла движение, Гермиона сквозь зубы выдыхала и почти умоляла: — Пожалуйста… ещё… не останавливайся… Беллатрикс только усмехалась, дразнила, иногда делала вид, что сейчас остановится, потом резко ускорялась снова, погружая пальцы ещё глубже, меняя угол, добавляя третий палец. — Ты связала меня в прошлый раз, — проговорила она низко, почти вкрадчиво, — теперь получаешь то, что заслужила, львица. Гермиона, лишённая всякой гордости, хрипела, почти стонала, хватаясь за край стола, умоляя не останавливаться: — Не замедляйся, прошу, пожалуйста… Белла, Мерлин… В голосе слышалась злость на саму себя за эту мольбу, но она уже не могла ничего остановить. Беллатрикс вытащила пальцы так резко, что Гермиона чуть не заплакала от переполняющего напряжения. Следующим движением Беллатрикс с силой снова шлёпнула её по ягодице, отчего та вскрикнула, но сразу подалась навстречу, будто это было не больно, а сладко невыносимо. В следующий момент Беллатрикс, не торопясь, провела пальцем вдоль ягодиц и очень аккуратно, но уверенно проникла внутрь — в другой, совсем запретный вход. Первый толчок был медленным, почти исследовательским. От необычного, непривычного ощущения у Гермионы на секунду перехватило дыхание. Она попыталась обернуться, а слова вырывались хаотично: — Ты… ты что… о боже… что ты делаешь… Вместо ответа Беллатрикс только ухмыльнулась, свободной рукой обняла её за талию, прижимаясь к её спине своим телом, к слову, всё ещё одетым, вся тяжесть платья и кожи ощущалась на спине Гермионы как ещё один слой власти. Пальцы Беллатрикс медленно двигались в ней, позволяли привыкнуть, а когда Гермиона задышала чуть ровнее, Беллатрикс добавила второй палец, двигаясь уверенно и жёстко, не давая ей времени на стыд или сомнения. Магическая руна всё ещё горела на коже, усиливая ощущение до такой степени, что Гермиона уже не могла отличить боль от удовольствия, а желание от подчинения. Она стонала громко, низко, и с каждым новым движением чувствовала, как тело предательски поддаётся, как волны жара и давления проходят сквозь позвоночник до самых кончиков пальцев. С неё буквально стекали капли пота, бёдра дрожали, а между ощущалась влажная лихорадка от стыда и возбуждения сразу. Беллатрикс держала ритм, двигалась то медленно, то резко, то замирала внутри, чтобы потом снова поймать темп, заставляя Гермиону терять голову, просить, чтобы не останавливали, а потом, чтобы не давали ей сорваться слишком рано. — Вот так, — прошептала Беллатрикс, наклоняясь к уху Гермионы, её пальцы двинулись глубже, чуть разводя бёдра ещё шире. — Ты ведь этого хотела. Посмотри, как ты дрожишь… ты вся моя, львица. Только моя. Гермиона, не в силах уже сдерживаться, рвано выдохнула, снова повторила умоляюще: — Ещё… только не останавливайся… прошу… Беллатрикс чуть наклонилась, и вместо палочки медленно, но уверенно опустила вторую руку между ног Гермионы. Ощущение холодных пальцев на горячей коже заставило Гермиону вздрогнуть и выгнуться, едва не уткнувшись лбом в стол. Всё было слишком остро: руна жгла, мышцы были напряжены до предела, а вся кожа словно вибрировала. Беллатрикс самодовольно ухмыльнулась и, не торопясь, ввела два пальца второй руки между ног: медленно, с той самой жестокой точностью, от которой у Гермионы сперло дыхание. Теперь Беллатрикс работала обеими руками, одна двигалась в ней сзади, чуть подталкивая, чуть прокручивая, другая жёстко и глубоко спереди так, что ощущения сливались в единую огненную волну. Каждое движение отзывалось стоном, которого Гермиона не могла сдержать, как ни пыталась. Её голос становился всё более хриплым, иногда заплетался, иногда прорывался хрипом, иногда скатывался в неразборчивое «ещё», «не останавливайся», «пожалуйста, Белла». Она не могла даже закрыть рот, так как язык будто не слушался, губы были обкусаны до крови, а дыхание сбивалось в каком-то рваном ритме, который подстраивался только под пальцы Беллатрикс. Руна под кожей будто сходила с ума: каждое движение обеих рук Беллатрикс ощущалось вдвое, даже втрое сильнее, чем было бы обычно, всё тело сжалось, как натянутая струна, и она чувствовала, что сейчас просто не выдержит ни физически, ни ментально. Она скользила по столу, бёдра дрожали, ноги подгибались, и даже в руках начала ломить усталость от напряжения. Беллатрикс двигалась всё жёстче и увереннее, глубже, сильнее, как будто проверяла, на что Гермиона ещё способна. Она даже не говорила ничего больше, лишь иногда наклонялась к уху, чтобы выдохнуть что-то короткое и едкое, что уже терялось в потоке ощущений. Гермиона задыхалась, хваталась пальцами за край стола, грызла губу, чтобы не закричать слишком громко, но вскоре и это стало невозможным. В какой-то момент Беллатрикс добавила ещё один палец сзади, и Гермиона просто рухнула грудью на стол, задрав бёдра выше, и выдохнула, почти завыла: — О, Мерлин… ещё… я не могу… я… — язык заплетался, она сама не понимала, что говорит, только рвано стонала, ощущая, что тело больше не принадлежит ей. Кульминация настигла её внезапно: дрожь прошла по всему телу, живот и бёдра скрутило судорогой, руки свело, на губах остался только какой-то сдавленный всхлип и стон, настолько громкий, что Гермиона испугалась, что кто-то услышит. Она не могла даже говорить — дыхание вырывалось короткими ударами, зрение помутнело, пальцы Беллатрикс всё ещё были внутри, двигаясь медленно, помогая ей прожить этот момент до последней искры. Всё, что она чувствовала — жгучий, раскалённый до бела центр удовольствия, мышцы, которые сами сжимались и расслаблялись, обхватывая пальцы Беллатрикс, волны оргазма, накрывающие одна за другой, пока она не растворилась полностью, забыв, где стол, где её тело, где реальность и где страх быть услышанной. Беллатрикс не торопилась. Она оставалась в ней до конца, двигалась ещё какое-то время, пока Гермиона не потеряла способность даже стонать, только дышать коротко, жадно, почти плача от того, что вся суть её существования сузилась до этих пальцев, этих движений и жгучего жара. Наконец Беллатрикс аккуратно вывела пальцы, погладила внутреннюю сторону бедра, провела ладонью по спине, чуть задержала дыхание и усмехнулась так, что Гермиона даже сквозь туман поняла: сейчас её сожрут, но не сразу. Несколько секунд Гермиона не могла пошевелиться, только с трудом поднялась на локти, не отрывая щёку от холодного стола, потому что ни сил, ни желания что-то говорить пока не было. Гермиона ещё не могла выровнять дыхание: каждый вдох казался ей скрипучим, неритмичным, а сердце колотилось так, что хотелось закричать или расплакаться. Её пальцы всё ещё сжимали край стола, а лоб и грудь были прижаты к холодному дереву, но ощущение жара внизу живота, разливающаяся усталость и странная лёгкость в конечностях не давали ей даже сил выпрямиться. Язык едва слушался, слова путались между рваным дыханием и остаточными стонами. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только неуверенный смешок, потом, чуть отдышавшись, она промямлила, будто сама не верила своим ушам: — Если… если это твои воспитательные меры… то, наверное… мне стоит… чаще нарушать правила. Беллатрикс коротко рассмеялась и провела кончиками пальцев по бедру Гермионы, останавливаясь у самой границы кожи и лихорадочного жара. В голосе прозвучало то самое хищное, опасное довольство, которое всегда пробуждало у Гермионы самые тёмные желания. — О, ты думаешь, что это конец? — тихо, почти с нежной издёвкой, спросила Беллатрикс, снова медленно двигая ладонью по спине и ягодицам. — Нет, львица. Это только начало. В этот момент в голове Гермионы не осталось ни мыслей о гостиной, ни о Гарри с Дамблдором, ни о карте Мародёров, ни о Роне, ни о войне. Всё исчезло, как будто реальность сузилась до одной точки: её обнажённого тела, её дрожащих бёдер, пальцев Беллатрикс, которые скользили по пояснице, собирая капли пота, и едкого запаха магии и дыма, что впитался в кожу. Гермиона не сразу поняла, что говорит, слова сами сложились во что-то слишком честное, слишком живое, и едва она услышала себя, как сама испугалась собственной откровенности: — Я… блять… я скучала. Беллатрикс остановилась, будто эта фраза действительно удивила её, а потом, наклонившись, тихо усмехнулась ей прямо в ухо. — М-м-м, прилежная староста Гриффиндора матерится? И я её до такого довела? Вот это уже почти комплимент, — проговорила она лениво, но в голосе проскальзывала такая искра, что Гермиона почувствовала, как по коже побежали мурашки. Гермиона попыталась рассмеяться, но смех перешёл в тяжелый вздох. Она с трудом оторвала лоб от стола, чуть повернула голову и посмотрела на Беллатрикс снизу вверх — взгляд был абсолютно обессиленный, без намёка на вызов или защиту. Просто голая, усталая искренность. Она едва слышно прохрипела, не до конца осознавая, что говорит, будто слова вырывались не из горла, а из самой сути: — Я тебя люблю. Беллатрикс на мгновение застыла. Ни один мускул на лице не дрогнул, но в её глазах промелькнула странная, трудно читаемая тень. Она не ответила ни словом, не выдала ни улыбки, ни укора, ни привычной едкой реплики, только медленно наклонилась и, не отрываясь взглядом, поцеловала Гермиону в основание шеи, потом опустилась ниже: по позвонкам, по лопатке, по солёной коже спины, по полосе напряжённых мышц. Её губы двигались осторожно, медленно, почти церемонно, но избегали возвращаться к ушам, губам или даже щеке, будто она сознательно игнорировала только что прозвучавшее признание, делая вид, что ничего не слышала. Гермиона лежала без движения, только плечи подрагивали от послевкусия, а по спине скользил медленный, слишком долгий ряд поцелуев, словно Беллатрикс читала по коже заклинание, которое не нужно произносить вслух. В комнате пахло сгоревшим воском, специями и их общей усталостью. Огонь в камине потрескивал как-то тихо и уместно, и даже шёпот воздуха в окнах не пробирался внутрь. Гермиона ощущала, как тепло Беллатрикс скользит вдоль позвоночника, как пальцы медленно растирают поясницу, снимая остаточное напряжение, и больше ничего в этом разрушающемся мире не имело значения. Беллатрикс не дала Гермионе времени ни на стыд, ни на сожаление. Она подхватила её легко, почти не напрягаясь, так, будто делала это не в первый раз, и Гермиона только успела вцепиться пальцами в ткань её платья, когда пол ушёл из‑под ног. Гермиона выдохнула коротко и глухо, больше от неожиданности, чем от боли, и позволила себя нести, ощущая, как остаточная дрожь в теле смешивается с теплом чужих рук. — Не выключайся, львица, — усмехнулась Беллатрикс, наклоняясь ближе и почти касаясь губами её виска. — Я ещё не наигралась. Гермиона не ответила сразу. Голова была лёгкой, будто наполненной ватой, мысли путались, но тело слушалось слишком охотно. Она только хмыкнула и, собрав остатки язвительности, пробормотала: — А я думала, у тебя самоконтроль получше. — Самоконтроль, — повторила Беллатрикс с тихим смешком. — Я никогда не утверждала, что он у меня безграничный. Спальня встретила их полумраком и тем же плотным, глухим воздухом, что был во всём её пространстве. Кровать с тёмным покрывалом, тяжёлые шторы, от которых почти не тянуло холодом, и запах: тот самый, знакомый, смешанный из дыма, кожи и специй. Беллатрикс опустила Гермиону на матрас без церемоний, но не грубо, и на секунду задержалась, глядя сверху вниз, будто проверяя, не ушла ли она совсем в себя. Гермиона лежала, раскинувшись, дыхание всё ещё было неровным, грудь поднималась слишком быстро. Она смотрела на Беллатрикс снизу вверх и вдруг ясно поняла, что больше не хочет ни спорить, ни доказывать, ни возвращать контроль прямо сейчас. Это осознание не пугало, а странно успокаивало. — Ты тут? — спросила Беллатрикс тихо, уже без насмешки. — Здесь, — ответила Гермиона после короткой паузы. — Не исчезаю. Беллатрикс кивнула, будто это было единственное, что её действительно волновало, и опустилась рядом, не прижимая и не наваливаясь, а просто устраиваясь так, чтобы их плечи соприкасались. Несколько секунд они лежали молча, и Гермиона вдруг заметила, как быстро возвращается ощущение реальности: холод простыней, тепло чужого тела, глухой треск камина где‑то за стеной. Беллатрикс первой нарушила тишину: — Ты сказала лишнее. Гермиона не стала делать вид, что не понимает. — Я знаю. — И я не собираюсь сейчас это обсуждать, — продолжила Беллатрикс ровным голосом. — Не потому, что не слышала. А потому что, если начну, мы обе скажем больше, чем готовы прожить. Гермиона повернула голову и посмотрела на неё внимательно. — Это твой способ позаботиться? — спросила она без укора. — Это мой способ не разрушить всё к чертям, — ответила Беллатрикс так же прямо. Гермиона медленно выдохнула и кивнула. Сейчас этого было достаточно. Она позволила себе закрыть глаза, чувствуя, как рука Беллатрикс ложится ей на живот, как якорь, который удерживает корабль в бухте. — Ты всё равно пойдёшь в башню, — проговорила медленно Беллатрикс спустя минуту. — Чуть позже. — Знаю, — пробормотала Гермиона. — Но не прямо сейчас. Беллатрикс усмехнулась и слегка сжала пальцы. — Не прямо сейчас, — согласилась она. И в этот короткий, украденный у времени промежуток, Гермиона позволила себе не быть старостой, не быть стратегом, не быть той, кто всё держит в голове. Только телом, дыханием и присутствием рядом с той, кто умела быть опасной даже в молчании, даже не догадываясь, что эта ночь изменит всё…