Пятая переменная

***

Гермиона проснулась так резко, будто кто-то схватил её за плечи и встряхнул, хотя никто её не трогал. Сначала в сознание врезался глухой удар, от которого дрогнули стены, затем тонкий звон, будто где-то лопнуло стекло, и сразу же вслед за этим раздался смех, слишком громкий для ночи и слишком чужой для спящего замка. Она села в постели, с трудом моргнула, пытаясь собрать всё в одну картинку, и на секунду зависла между сном и реальностью, ощущая даже не страх, а ту сладкую, ленивую истому в мышцах, когда тело ещё помнит, что недавно ему было хорошо, а голова ещё не успела включить привычный режим «срочно всё контролировать». Комната была почти чёрной: свечи не горели, лампы были погашены, и только камин тлел слабым, едва заметным огнём, будто его оставили не для света, а для того, чтобы не дать помещению совсем остыть. Воздух пах дымом, специями и кожей, и этот запах мгновенно потянул за собой другую мысль, простую и неприятную: Беллатрикс рядом не было. Гермиона обвела взглядом смутные очертания спальни, потом резко повернула голову к той стороне кровати, где она ожидала увидеть тёмную фигуру, и увидела только смятое покрывало и пустое место. Её сердце сделало скачок, в груди стало тесно, и она прислушалась, потому что если Беллатрикс не рядом, то всё, что происходит в коридорах, становится не просто «шумом», а угрозой, которая уже буквально тут. Снаружи снова что-то грохнуло, на этот раз ближе, и кто-то закричал, не тем истеричным криком первокурсника, который увидел Пивза, а как-то по-взрослому, будто приказ, и в ту же секунду по коридору прошёлся шум, похожий на бег, на топот нескольких пар ног, и где-то далеко ответил ещё один взрыв, будто разнесло что-то, что раньше держало внутри воздух. Гермиона выдохнула и только тогда заметила очевидное: она была голая, и это не было сейчас ни стыдом, ни неловкостью, это было просто фактом, который мешал полноценно действовать. Она откинула одеяло, встала, ступив босыми ногами на холодный пол, и резко огляделась, уже понимая, что если её вещей нет на привычном месте, то это не «забыла», а «убрали». Её мантии, её рубашки, даже обуви не было нигде, и эта пустота ударила сильнее любого взрыва, потому что слишком хорошо складывалась с тем, что Беллатрикс говорила вечером, с этим её спокойным «в башне», и с тем, как она сказала «чуть позже», словно заранее знала, что «позже» наступит быстро и некрасиво. Она стиснула зубы и, не удержавшись, выдохнула сквозь них так, что это вышло почти рыком. — Прекрасно, — пробормотала она в пустоту. — Просто идеально, Блэк. Ты решила, что меня легче запереть голой, чем уговорить. В ответ замок снова загремел, и где-то вдалеке, на границе слышимости, снова вспыхнул смех, и от этого смеха у Гермионы по коже пробежали мурашки, потому что он был похож, до неприятного, на тот, который она знала слишком хорошо, но в нём было что-то чужое, слишком громкое, слишком демонстративное, будто кто-то смеялся не потому, что весело, а потому, что надо, чтобы все услышали. Она заставила себя не стоять, как идиотка, и не слушать, как рушится мир, пока она голая в чужой постели. Кровь стучала в висках, но вместе со злостью в ней включилось другое, холодное рабочее состояние, и в этом была её единственная опора: если она сейчас начнёт метаться, она проиграет ещё до того, как выйдет из комнаты. Она быстро пересекла спальню, нащупала в темноте край тяжёлой шторы, отодвинула её и вышла в общую часть покоев. Здесь было чуть светлее из-за камина, но всё равно тени лежали плотными полосами, как будто сам воздух решил не давать ей лишних подсказок. Она бросила взгляд на диван и только тогда увидела свою палочку: она лежала там, где её оставили нарочно, чтобы она её нашла, и это было одновременно облегчением и ещё одним подтверждением того, что всё происходящее было хитрым планом, а не случайностью. Гермиона схватила палочку, сжала так крепко, что побелели пальцы, и на секунду закрыла глаза, потому что в голове вспыхнула простая мысль: если Беллатрикс её заперла, то либо для того, чтобы защитить, либо для того, чтобы убрать с дороги. И обе версии ей одинаково не нравились. Она шепнула: — Люмос. На кончике палочки вспыхнул мягкий свет, и сразу стало видно всё, что раньше было только ощущением: сундук у стены был приоткрыт, как она и заметила ещё вечером, и рядом валялась какая-то тёмная ткань, будто её бросили на ходу. Гермиона подскочила к сундуку, откинула крышку шире и начала перебирать вещи быстро, не заботясь о порядке. Там были аккуратно сложенные рубашки, тяжёлые чёрные мантии, несколько пар перчаток, ремни, какие-то мелкие мешочки с завязками, а внизу — брюки. На секунду она даже зависла, потому что мысль «у Беллатрикс есть брюки» звучала почти комично, если бы не обстоятельства. Брюки были чёрные, свободные, явно дорогие, с мягкой кулиской, и рядом лежала рубашка из тёмного шелка, такая гладкая, что свет от палочки скользнул по ней, как по воде. Гермиона вытащила и то и другое, натянула брюки, едва не споткнувшись, потому что они были рассчитаны на рост Беллатрикс и внизу собирались гармошкой, затем быстро накинула рубашку, не застёгивая все пуговицы, потому что руки слишком сильно дрожали. Она посмотрела вниз и выругалась, потому что в таком виде она не пробежит и десяти шагов, не наступив на собственные штанины. Взгляд упал на стол, и она увидела там тонкий ножик для вскрытия писем, блеснувший в свете. Гермиона метнулась к нему, схватила, присела прямо на пол и, не думая о том, насколько это «неправильно», начала резать шелк, яростно и аккуратно одновременно. Ножик шёл легко, ткань поддавалась, и через пару минут она уже поднялась, откинула обрезанные края, проверила, что теперь можно свободно двигаться, и впервые за последние минуты почувствовала, что снова управляет хоть чем-то. Снаружи кто-то закричал снова, и в крик вмешался треск, как от горящей ткани или дерева. Гермиона резко выпрямилась, подошла к двери, схватилась за ручку и дёрнула. Дверь не сдвинулась. — Алохомора, — сказала она вслух, направив палочку на замок. Ничего не произошло. Даже щелчка. Дверь была не просто заперта, она была закрыта так, что пройти через неё с любой стороны будет очень непросто. Гермиона стиснула зубы и попробовала ещё раз: — Алохомора! Снова ничего. Она почувствовала, как внутри поднимается горячая, почти детская ярость, потому что в этот момент ей захотелось не просто выйти, а выйти назло, доказать, что её нельзя держать под замком, как будто она просто ученица, которая полезла в запретный коридор. Она ударила ладонью по дереву, тут же отдёрнула руку, словно от горячего, и заставила себя сделать вдох. — Фините Инкантатем, — произнесла она, хотя понимала, что это вряд ли поможет. Воздух у двери дрогнул, но замок не отступил. Гермиона поднесла палочку ближе и заметила тонкую линию рун по краю, почти невидимую в обычном свете, но сейчас, под Люмосом, она увидела, как они шевелятся, словно живые, и это была не школьная защита от любопытных студентов, это была очень… профессиональная работа, и от одного этого у неё внутри всё похолодело сильнее. Беллатрикс не просто закрыла дверь, Беллатрикс поставила барьер так, чтобы его не сняли ни случайно, ни с наскока. Снаружи в коридоре послышались быстрые шаги, и мимо двери проскользнул чей-то голос, низкий, незнакомый, и вторым эхом отозвался другой: — …сказано же, не трогать эту дверь. Блэк сама… Гермиона замерла, выключила «Люмос» одним движением, чтобы свет не прорезал щель, и прижалась к стене, прислушиваясь. Голоса прошли дальше, но того, что она успела услышать, хватило, чтобы пазл щёлкнул окончательно. У Гермионы на секунду закружилась голова не от страха, а от бешенства, потому что это означало, что Беллатрикс заранее знала, что будет происходить этой ночью, и всё равно не сказала ей ничего конкретного, а просто заперла. — Ладно, — прошептала Гермиона самой себе. — Ладно. Разговор потом. Если будет с кем вообще разговаривать. Она снова включила Люмос, быстро огляделась и поняла, что ломиться в эту дверь можно до утра, а утро может не наступить. Её взгляд зацепился за камин, потом за комод, где хранились зелья и виски, и за ту самую нишу с занавесью, где стоял алтарный столик. Гермиона резко поняла, что, если Беллатрикс поставила в этих покоях защиту, она точно бы оставила пути отхода, потому что Беллатрикс не из тех, кто запирает себя просто так. Гермиона подбежала к комоду, выдвинула ящик, потом второй, не заботясь о шуме, потому что на фоне взрывов это было смешно. Внутри были бинты, пузырьки, коробочки, тонкие пергаменты с пометками, и, наконец, маленькая жестяная баночка с летучим порохом. Она схватила её, и на секунду в голове вспыхнула идея просто прыгнуть в камин и сказать «Гриффиндорская башня», но мысль о том, как она вылетает в общую комнату в шелковой рубашке Беллатрикс, была настолько абсурдной, что она чуть не хмыкнула, хотя ситуация была совсем не смешной. Кроме того, она не знала, работает ли сейчас сеть, и не хотела застрять в дымоходе, потому что в эту ночь ей и так хватало поводов для ненависти. Она сжала баночку, поставила её обратно и вместо этого подняла палочку, потому что у неё был способ связаться хотя бы с одним человеком, который сейчас должен быть в замке и который не задаст лишних вопросов сразу, если услышит в голосе, что всё плохо. Она закрыла глаза на секунду, выдохнула и сказала, стараясь не сорваться на крик: — Экспекто Патронум. Из кончика палочки вырвался дымчатый леопард, такой яркий, что на секунду освещённые стены выглядели почти белыми, и Гермиона почувствовала странное, короткое облегчение. — Рон, — сказала она быстро. — В замке посторонние. Я слышу какие-то взрывы и крики. Не высовывайся один. Подними людей, держись с Джинни и Невиллом, если сможете. Если увидишь Малфоя, не лезь в одиночку. Я выберусь и найду вас. Леопард метнулся к двери и исчез, просочившись сквозь защиту так легко, будто для него не существовало рун. Гермиона проводила его взглядом и снова повернулась к комнате, уже не позволяя себе растекаться мыслью о Беллатрикс, потому что от мыслей сейчас пользы было меньше, чем от действий. Она подошла к занавеси у ниши, резко отдёрнула её и увидела алтарный столик: чаша, кинжал, старый медальон, тонкая линия благовоний, и за всем этим — каменная стена, на первый взгляд глухая. Гермиона наклонилась ближе, провела пальцами по камню и нащупала едва заметный шов, слишком ровный, чтобы быть случайным. Она направила палочку на стену и прошептала: — Ревелио. На камне вспыхнули слабые контуры, как чертёж, и проступил маленький знак, похожий на переплетение рун. Гермиона нахмурилась, пытаясь понять логику, и внезапно её зацепило: это был не просто замок, это был замок-узнавания, замок, который реагирует не на «Алохомору», а на конкретное прикосновение, на конкретный ключ, а значит, Беллатрикс рассчитывала, что открыть это сможет только она сама. Гермиона стиснула зубы, потому что времени разгадывать чужие семейные капризы у неё не было, и сделала то, что в обычный день посчитала бы грубой ошибкой: она положила ладонь на знак и надавила. Камень под её пальцами едва заметно согрелся, шов дрогнул, и кусок стены с тихим щелчком отошёл в сторону, открывая узкий проход, в который едва пролезет взрослый человек в мантии. Гермиона застыла на долю секунды, потому что реакция стены была слишком мгновенной, слишком послушной, словно она и вправду была тем, кого эта защита готова впустить… и выпустить. В голове мелькнула дикая, неуместная мысль, что Беллатрикс устроила не только замок, но и тест, но у неё не было времени на вопросы, и она нырнула в проход. Там было тесно и пахло пылью, как в старых коридорах за гобеленами, и воздух был холоднее, чем в покоях. Гермиона шла быстро, стараясь не цепляться тканью за выступы, и через несколько поворотов услышала уже не приглушённые, а настоящие звуки: гул голосов, хлопки заклятий, треск, где-то рядом послышался визг, который мог быть как от испуга, так и от злости. Выход из прохода оказался скрыт за панелью в стене в каком-то служебном коридоре с низкими факелами, и Гермиона выскользнула наружу, сразу же прислонившись к камню, потому что сердце колотилось так, будто она бежала, хотя на самом деле она только вылезла из чужой тайной двери. Она выглянула за угол и увидела, что коридор дальше освещён вспышками. По нему пробежали двое учеников, один тащил другого за рукав, и Гермиона узнала Невилла по походке прежде, чем увидела лицо: он был в рубашке и мантии, волосы торчали, глаза горели злостью, и он что-то кричал кому-то за спиной, но слова тонули в общем шуме. Гермиона хотела окликнуть его, но в этот момент над головой прошёлся такой удар, что камень дрогнул, а с потолка осыпалась пыль, и где-то вдалеке снова раздался этот смех, теперь ближе, и он больше не казался ей похожим, он казался знакомым… слишком знакомым. Гермиона резко пригнула голову и накинула на себя простое, но эффективное Дезиллюминационное заклинание, которое Беллатрикс когда-то заставляла её отрабатывать до тошноты, потому что «если ты не умеешь исчезать на ровном месте, тебе нельзя лезть в серьёзные коридоры». Кожа под рубашкой на секунду покрылась холодком, как от тонкой плёнки. Она двинулась вперёд, стараясь держаться у стены и не выходить под вспышки, потому что если её заметят, у неё не будет времени объяснять, кто она и почему она в чужой одежде. На ближайшем перекрёстке коридоров она увидела не студентов, а людей в тёмных мантиях, с закрытыми лицами, и от одного этого вида у неё внутри всё сжалось, потому что на шестом курсе это уже не выглядело как «страшилка», это выглядело как реальность, которая наконец-то дошла до дверей школы. Их было трое, они шли быстро и уверенно, как люди, которые знают маршрут, и один из них сказал глухо, почти спокойно: — Времени мало. На башню. Второй ответил хрипло: — Мальчишка должен быть там. Если не будет, значит, она нас обманула. Гермиона почувствовала, как у неё похолодели пальцы. «Она» в таком контексте могло означать кого угодно, но мозг, предательски быстрый, подкинул одно имя раньше остальных. Она стиснула зубы, потому что если Беллатрикс сейчас играет на другой стороне, то это объясняет слишком многое, но в то же время не объясняет, зачем было запирать её вместо того, чтобы просто убить. И это «зачем» было хуже любых ответов, потому что оно означало, что у Беллатрикс есть причина, в которой Гермиона всё равно останется без права голоса. Один из людей поднял палочку и бросил заклятие куда-то в боковой проход, и оттуда раздался металлический грохот, будто рухнули доспехи. Гермиона прижалась сильнее к стене, пропуская их мимо, и только когда они ушли дальше, рискнула сделать вдох. Вдалеке послышался знакомый и строгий голос, и Гермиона ощутила почти физическое облегчение, потому что это был голос МакГонагалл, а если МакГонагалл в коридоре и командует, значит, замок ещё держится. — Все в гостиные своих факультетов! Немедленно! — голос был резким и безапелляционным. — Старосты, закройте проходы, никого не выпускайте! Слушайте старших! Гермиона дернулась, потому что последнее было сказано будто специально для неё, и на секунду ей захотелось крикнуть «поздно», но она сдержалась, потому что в этот момент из бокового коридора вылетела группа студентов, и в их числе была Джинни, с волосами, собранными кое-как, с палочкой в руке и с выражением лица, которое Гермиона охарактеризовала как «я сейчас вас всех прибью». Джинни заметила МакГонагалл и, не сбавляя шага, крикнула: — Профессор! Где Гарри? МакГонагалл не остановилась, только резко повернула голову: — Мисс Уизли, в башню! И не спорьте со мной! Джинни стиснула зубы, но послушалась, и Гермиона поймала её взгляд на секунду: в нём было столько тревоги, что Гермиона ощутила, как внутри поднимается ещё один слой ответственности. Гарри сейчас был не здесь, Гарри был где-то с Дамблдором, и Джинни этого не знала, и говорить ей это сейчас было бессмысленно, потому что от знания ей станет только хуже. Гермиона вышла из укрытия, сняв дезиллюминационное, потому что перед МакГонагалл лучше не изображать привидение, и шагнула ближе, стараясь выглядеть собранной. МакГонагалл заметила её сразу, взгляд у неё был острый, как всегда, но сейчас в нём было ещё и раздражение. — Мисс Грейнджер? — сказала она быстро. — Где вы были? Я не видела вас в башне. Гермиона на долю секунды почувствовала, как хочется сказать правду, просто потому, что правда всегда проще, чем придумывать ложь на ходу, но затем в голове вспыхнуло лицо Беллатрикс и мысль «никто не должен знать», и она сказала то, что звучало логично и достаточно скучно, чтобы в него поверили: — Я обходила коридоры, профессор, и меня заперли защитные чары в одном из служебных проходов, я выбралась через технический коридор. МакГонагалл сжала губы, явно не в восторге от формулировки «обходила коридоры», но времени разбираться не было. — Тогда тем более, — сказала она. — Быстро в Гриффиндорскую башню. Идите вместе с Уизли и Долгопупсом, если увидите их. Никого не выпускать. Ясно? — Ясно, профессор, — ответила Гермиона. МакГонагалл уже разворачивалась, но Гермиона не удержалась, потому что вопрос был слишком важен. — Профессор, — сказала она, и голос всё же дрогнул. — Это… это Пожиратели? МакГонагалл посмотрела на неё так, будто не хотела напугать, но и лгать Гермионе она не собиралась. — Да, — сказала она коротко. — Идите. Гермиона кивнула и развернулась, чувствуя, как холод поднимается по позвоночнику, потому что «да» МакГонагалл прозвучало как приговор. Если Беллатрикс знала, значит, она либо должна быть сейчас в гуще всего этого, либо уже играет в другую игру, и обе версии заставляли Гермиону идти быстрее. Она почти бегом двинулась к лестницам, ведущим к Гриффиндорской башне, и по дороге ей навстречу выскочил Рон. Он выглядел так, будто его выдернули из сна и бросили в бой без предупреждения: волосы торчали, рубашка была застёгнута криво, палочка в руке, глаза расширены, лицо бледное, и в этом было что-то настолько живое, что Гермиона почувствовала, как внутри на секунду щёлкнуло тепло, неуместное, но настоящее, потому что он был здесь, он был жив, и он её искал. — Гермиона! — выдохнул он, подлетая к ней. — Я получил твоего Патронуса… я… Он осёкся на полуслове, потому что взгляд скользнул по её одежде, и Гермиона почти физически почувствовала, как у него в голове возникает вопрос, которого он не произносит, потому что понимал, что не время разбираться в этом. — Не сейчас, — рявкнула она резко, и Рон, к её удивлению, не обиделся, а только кивнул. — Я искал тебя, — пробормотал он тише. — Я думал, тебя… Она сделала шаг ближе и положила ладонь ему на рукав. — Я жива. Ты тоже. Дальше думаем, а не умираем. Рон нервно выдохнул, попытался усмехнуться, но получилось плохо. — Ладно, капитан, — сказал он. — Что делать? Гермиона уже шла вперёд, заставляя его двигаться рядом, потому что стоять посреди коридора было самым глупым решением в данный момент. — В башню, — ответила она. — МакГонагалл всех туда гонит. Где Джинни? — В гостиной была, — быстро сказал Рон. — Я к ней, а она уже с Невиллом рвалась наружу, как будто ей кто-то пообещал медаль за самоубийство. — Отлично, — сухо проворчала Гермиона. — Значит, нам надо успеть раньше, чем она успеет стать посмертной героиней. Они бежали по лестницам, и замок вокруг был уже не тем тихим каменным организмом, который делает вид, что ничего не происходит. Он был как человек, который проснулся от боли и пытается понять, откуда пришёл удар. Где-то сверху гремели шаги, где-то сбоку хлопали двери, в воздухе пахло дымом, и один раз Гермиона увидела на стене тонкую трещину. Они проскочили мимо портрета толстого монаха, который визжал так, будто его режут. У портрета Полной Дамы было столпотворение: несколько студентов пытались пролезть внутрь, кто-то плакал, кто-то ругался, и Полная Дама, красная от возмущения, кричала, что «в приличных домах так не врываются». Гермиона протиснулась ближе, уже показывая значок старосты, и голос её прозвучал таким тоном, что даже Полная Дама на секунду замолчала. — Пропустите, — сказала Гермиона. — Быстро. Все внутрь, без толкотни, если вы не хотите, чтобы вас потом собирали по частям на ступеньках. Рон встал рядом, и вместе они буквально затолкали студентов в гостиную, как стадо коров в загон. Внутри было тесно и душно, камин горел, но сейчас огонь не выглядел уютным, он выглядел как единственное место, где можно почувствовать себя хоть немного безопасно. Джинни была там, конечно, с Невиллом рядом, и увидев Гермиону, она шагнула вперёд так быстро, будто Гермиона была ответом на вопрос, который она не успела задать. — Где Гарри? — сказала Джинни, и в голосе у неё было всё сразу: страх, злость и требование. Гермиона почувствовала, как внутри у неё на секунду сжалось, потому что говорить «его нет» было как бросить человека в холодную воду. — Он с Дамблдором, так что его нет в замке. Джинни побледнела, потом резко стиснула зубы, и Гермиона увидела в ней ту же реакцию, что была у Гарри всегда: если страшно, значит, надо бежать туда, где страшно, иначе ты грёбаный слабак. — Отлично, — сказала Джинни. — Значит, мы будем сами держаться и давать отпор. — Мы должны сидеть здесь, — вмешался Рон, и это было настолько непривычно разумно, что Гермиона на секунду посмотрела на него с удивлением. — Так МакГонагалл сказала. — МакГонагалл всегда говорит «сидеть», — огрызнулась Джинни. — А потом все равно кто-то умирает. Гермиона резко повернулась к ней, потому что от слова «умирает» хотелось засунуть ей в рот что-то, чтобы она заткнулась. — Джинни, — сказала она, и голос у неё был низким и жестким. — Если ты сейчас выскочишь из башни, ты не станешь героиней, ты станешь проблемой, которую будут спасать, пока замок горит. Я не собираюсь бегать за тобой по коридорам, потому что есть и другие люди, которых надо спасти. Джинни смотрела на неё секунду, потом резко выдохнула, как будто хотела спорить, но поняла, что спор сейчас бессмысленен. Невилл кашлянул, будто пытаясь разрядить воздух. — Там метка, — сказал он тихо. Гермиона сразу подняла голову. — Какая метка? Невилл не ответил, только ткнул пальцем в окно. Гермиона подошла, отодвинула занавесь и увидела над замком то, от чего у неё внутри всё провалилось: в ночном небе висела зелёная, светящаяся фигура черепа со змеёй, и этот свет был таким противоестественным, что казалось, будто он не освещает, а заражает воздух. В комнате за её спиной кто-то вскрикнул, кто-то начал плакать громче, и Полная Дама, как ни странно, замолчала, потому что даже у неё закончились слова. — Где Дамблдор, — шёпотом спросил кто-то. Гермиона не ответила, потому что сама мысль о Дамблдоре под этой меткой была как удар под дых. Она вспомнила, как Гарри уходил, как он говорил «сегодня», и как Беллатрикс сказала «сегодня ночью тебе нужно быть в башне», и теперь это «быть в башне» перестало быть советом и стало частью плана. Вопрос был только в том, чей это план. Она заставила себя отвернуться от окна, потому что смотреть на метку — значит терять время, а время сейчас было валютой, которую тратят только глупцы. Гермиона быстро оглядела гостиную, оценивая состояние присутствующих. — Слушайте меня, — сказала она громко, и голос её, к собственному удивлению, прозвучал так, что даже самые шумные замолчали. — Никто не выходит. Курсы с пятого по седьмой помогают закрыть проход. Все, кто из Отряда Дамблдора и может держать щит, становятся у входа, но без самодеятельности. Если кто-то услышит, что нападают на башню, мы не разбегаемся по одному, мы держимся кучно. Первый и второй курс сидите в дальнем углу и молчите, а третий и четвёртый стоят за старшими. Я понятно объясняю? Кто-то закивал, кто-то всхлипнул, но в общем шум начал собираться в порядок. Гермиона повернулась к Рону, Джинни и Невиллу, потому что именно эти трое были сейчас её опорой, нравится ей это или нет. — Рон, — сказала она. — Ты контролируешь Полную Даму и следишь, чтобы она никому не открывала без пароля. Если кто-то лезет, оглушай, и мне всё равно, как это будет выглядеть утром. Рон вытаращился. — Ты серьёзно? — Я выгляжу как человек, который сейчас шутит? — отрезала Гермиона. Рон сглотнул и кивнул. — Хорошо. Я серьёзно. Гермиона повернулась к Джинни. — Ты со мной, — сказала она. — Но не потому, что ты рвёшься в бой, а потому, что ты умеешь держать себя в руках, когда не начинаешь доказывать всем, что ты самая крутая из Уизли. Джинни хмыкнула, но в глазах у неё мелькнуло что-то почти благодарное, потому что, как ни странно, ей тоже был нужен кто-то, кто даст ей роль, а не просто запрет. — Ладно, — сказала Джинни. — Я с тобой. Невилл шагнул ближе. — Что мы делаем? — спросил он. Гермиона хотела сказать «ждём», но ждать было самым страшным, и она это знала. Она посмотрела на дверь, за которой начинался замок, и в голове у неё вспыхнуло одно имя, от которого у неё до сих пор сводило челюсть: Беллатрикс. Она заперла её, значит, она либо защищала, либо держала для других целей, и если она сейчас там, в коридорах, то Гермиона должна хотя бы понять, на какой стороне эта женщина находится в эту ночь, потому что от этого зависит, кого ей прикрывать, а от кого прятаться. Она сглотнула, удерживая эмоции. — Мы ждём сигнал, — сказала Гермиона вслух, но про себя подумала: мы ждём секунду, когда придётся нарушить приказ. В этот момент из-за портрета донёсся глухой звук, будто что-то ударило в камень, и Полная Дама взвизгнула, а Рон поднял палочку. Гермиона резко повернулась к входу. — Кто там? — крикнула Рон. С другой стороны послышался незнакомый голос, и в нём было что-то насмешливое. — Открывайте, детки. У вас гости. Полная Дама завопила: — Я не открываю никому ночью! Даже если вы мне предложите пирожные! Рон выдохнул сквозь зубы. — Гермиона… Она уже была у портрета, палочка поднята, и холод внутри был таким чистым, что на секунду она почувствовала себя странно спокойно. Если они пришли сюда, значит, всё уже дошло до башен, и значит, Беллатрикс, которая так упорно загоняла её в башню, знала, что сюда придут, и всё равно оставила её здесь, как будто это было лучше, чем дать ей шанс выбрать. Гермиона определённо точно ненавидела такое. Снаружи снова ударили, на этот раз сильнее, и по портрету прошла дрожь, но не треск, потому что защита была крепкой. Гермиона услышала за дверью шёпот, и в нём прозвучало знакомое слово, от которого её кровь стала холоднее: — Блэк сказала, что подружку Поттера не трогать. Грейнджер вроде. Это было сказано так буднично, будто речь о какой-то вещи, и Гермиона ощутила, как у неё внутри вспыхнула почти физическая ярость. Она не знала, что хуже: то, что Беллатрикс действительно сказала кому-то это, или то, что эти люди послушались. Джинни шагнула к ней. — Они знают твою фамилию? — шёпотом она. — Они знают не то, что ты думаешь, — ответила Гермиона так тихо, что это было почти шипение. — И не спрашивай. Рон сжал палочку. — Что делать? Гермиона быстро оценила: если они будут ломиться сюда, портрет выдержит какое-то время, но если они притащат кого-то на помощь, то это будет вопросом времени, когда они прорвутся. МакГонагалл сказала «сидеть», но МакГонагалл не слышала фразу «Блэк сказала», и Гермиона не собиралась быть мышью, которую держат в коробке, пока вокруг бегают кошки. Она подняла палочку и сказала ровно, без дрожи: — Протего тоталум. Над входом вспыхнула прозрачная плёнка, как тонкое стекло, и Полная Дама замолчала на секунду, потому что почувствовала, что её защищают. Гермиона повернулась к Рону. — Держи Протего, — сказала она. — А я пойду в коридор. Рон уставился на неё так, будто она сошла с ума. — Ты что? — Я выйду, — повторила Гермиона. — Потому что, если они крутятся вокруг портрета без каких-либо попыток пройти, то это просто способ отвлечения. Они чего-то ждут. И мне это не нравится. Джинни шагнула ближе. — Я с тобой. — Нет, — отрезала Гермиона. — Ты останешься здесь, пока я не пойму, что происходит. Если я не вернусь через пять минут, ты не бежишь за мной, ты отвечаешь за всех, кто здесь сидит. Поняла? Джинни вспыхнула, но удержалась. — Поняла, — проговорила она сквозь зубы. Рон схватил Гермиону за рукав. — Ты не можешь идти туда одна. — Всё будет нормально, — сказала Гермиона, и это прозвучало странно даже для неё, потому что она не могла объяснить, что имела в виду, не выдав всё. Она выдернула рукав. — Я быстро. И если что, посылай Патронуса. Рон открыл рот, чтобы сказать, что это совсем нечестно, что она командует, как будто она не ученица, а профессор, но крик снаружи снова прорезал воздух, и спор стал бессмысленным. Гермиона подошла к Полной Даме, наклонилась ближе и сказала ей тихо, но таким тоном, что портрет послушался. — Открой на секунду. Только мне. И сразу закрой. Полная Дама побледнела, насколько может побледнеть краска на холсте. — Девочка, я не хочу быть убитой… — Тебя не убьют, — сказала Гермиона. — Я тебе обещаю, что, если тебя кто-то тронет, я лично превращу его в табуретку. Полная Дама, ворча что-то себе под нос про «неблагодарных детей» и «вот до чего довели бедную женщину», нехотя сдвинулась в сторону, и проход открылся ровно настолько, чтобы Гермиона могла проскользнуть боком. Она сделала шаг в коридор и почти сразу ощутила, как воздух здесь отличается от гостиной, потому что тут пахло не камином и спальнями, а дымом, холодным камнем и чем-то металлическим, похожим на запах крови. Она была босиком, и это было довольно… странно: ноги чувствовали шероховатость камня, стыки плит, мелкую крошку, но холода не было, словно адреналин решил, что сейчас у неё есть дела поважнее простуды. За спиной Полная Дама уже торопливо закрывала проход, и Гермиона успела поймать взгляд Рона, который стоял внутри с палочкой наготове и, кажется, ещё пытался решить, злиться ему на неё или бояться за неё, но в коридор снова прозвучал крик, и он только сжал губы, как будто понял, что спор отложен до тех времён, когда они снова будут живы и смогут позволить себе обычные человеческие чувства. Живоглот выскользнул следом, бесшумный, как тень, и сразу же прижался к её ногам, будто решил, что раз уж хозяйка снова полезла туда, где её не ждут, то пусть хотя бы будет не одна. Гермиона хотела прошипеть ему «назад», потому что кот в коридорах во время нападения — это ещё одна причина отвлекаться, но Живоглот поднял на неё жёлтые глаза и так коротко, недовольно мяукнул, что она поняла: он не уйдёт, и тратить секунды на спор с ним будет даже глупее, чем спорить с Роном. Она наклонилась, быстро провела ладонью по его загривку и пошла вперёд, ускоряясь с каждым шагом, потому что в голове вдруг всплыли слова Трелони, сказанные в коридоре, когда она сидела на полу и пыталась выглядеть трагичной: башня, молнии, удар, бедствие, которое собирает крылья. Гермиона ненавидела Трелони за её предмет, потому что верить в сны, гадания на кофейной гуще и фазы луны — глупо. Но именно в эту ночь её «предсказание», где легко можно было бы снова сказать, что Трелони это просто придумала, чтобы привлечь внимание, вдруг сложилось в одну конкретную вещь, настолько простую, что даже бесило: молния бьёт в самое высокое место, а самое высокое место в замке — Астрономическая башня. Она рванула так, что сама не ожидала от себя этой скорости. В плечах не было тяжести, ноги работали без устали, будто тело вычеркнуло из списка событий последние часы и оставило только одну задачу — добежать. Шёлк рубашки Беллатрикс холодил кожу, штанины, укороченные ножом, всё равно цеплялись за щиколотки, но не настолько, чтобы мешать, и Гермиона поймала себя на мысли, что сейчас выглядит, наверное, как кто-то, кто сбежал не из гостиной, а из чужой спальни (хотя, так и было), но тут же выругалась про себя, потому что думать о внешнем виде под Чёрной Меткой было почти неприлично. Она миновала один пролёт, второй, проскользнула мимо пустых портретов, которые тряслись и визжали, будто их тоже били заклятиями, увидела на повороте Пивза, который метался, как сумасшедший, и швырял вниз по лестнице что-то тяжёлое, крича: — Вон отсюда, мерзкие типы, это мой замок! На секунду это было почти смешно, если бы не то, что за Пивзом по коридору летело красное заклятие. Гермиона пригнулась и ускорилась ещё сильнее, потому что теперь слышала не только крики, но и то самое неприятное молчание перед чем-то трагическим. Её ноги цеплялись за неровности, она чувствовала, как камень режет кожу, но боль была где-то далеко. Живоглот бежал рядом, почти не отставая, и иногда Гермиона видела краем глаза, как он подпрыгивает через щели и исчезает в тени, как будто его в этом замке учили прятаться лучше, чем половину учеников. Когда она добежала до лестницы, ведущей вверх, туда, где начиналась дорога на Астрономическую башню, ей показалось, что воздух стал гуще и холоднее. Гермиона влетела на первый пролёт, потом на второй, потом на третий, и только на очередной площадке резко остановилась, потому что сверху, из-за двери на следующий уровень, до неё дошёл голос Дамблдора. Он говорил спокойно. Слишком спокойно для того, что происходило вокруг, и эта спокойная интонация была хуже крика, потому что она означала: он готов к любому исходу, и сейчас разговаривает не для того, чтобы спастись, а для того, чтобы дотянуть время или объяснить что-то человеку, который может оказаться последним, кто услышит его слова. Второй голос был резче, тоньше, в нём было напряжение, на грани тошноты, и Гермиона узнала его почти сразу, хотя ей бы хотелось ошибиться. Драко Малфой. Она стояла этажом ниже, тяжело дыша, прижавшись к стене, и понимала, что если сейчас высунется хотя бы на полшага, то её заметят, а если её заметят, то разговор закончится и начнётся что-то гораздо хуже. Живоглот, словно почувствовав, что шуметь нельзя, присел у её ног и замер, только хвост нервно дёрнулся один раз. — …не смейте подходить! — голос Малфоя сорвался, и Гермиона услышала в нём не угрозу, а отчаянную попытку звучать человеком, который контролирует ситуацию. — Я… я могу… — Я не сомневаюсь, что ты можешь многое, Драко, — ровно ответил Дамблдор, и от того, как он сказал имя «Драко», у Гермионы свело желудок, потому что это звучало как обращение к капризному ребёнку, а не как к врагу. — Вопрос в том, хочешь ли ты этого. Гермиона невольно закрыла глаза на секунду и услышала в памяти другой тон, другой голос, мокрый от слёз и истерики: Трелони, «ликующий мужской голос», «меня выбросило», «башня молний». Вот она, башня, вот он, ликующий голос, и только ликует ли он сейчас, интересно, или его уже трясёт от того, что он натворил. — Я сделал то, что мне сказали! — резко сказал Малфой, и Гермиона услышала, как он почти давится этим «сделал». — Я всё сделал. Я привёл их сюда, я… это они там внизу, это я открыл путь. Метка… это чтобы вы поняли, чтобы вы поднялись. Это была приманка. Дамблдор не засмеялся и не ответил язвительно, он только тихо выдохнул, словно человек, которому не нравится быть правым. — Ты слишком молод, чтобы думать, что Метка — это доказательство силы, — сказал он. — Впрочем, я бы сказал, что это доказательство отчаяния. И, Драко, твои действия уже почти стоили жизни мисс Белл и мистеру Уизли. Гермиона стиснула зубы так, что заболела челюсть, и Малфой, как будто чувствуя, что его загоняют в угол фактами, резко выпалил: — Я не хотел их убивать! Это было для вас! Я пытался убить вас! — О, я знаю, мой мальчик. Но ты не был готов к тому, что они могут умереть, — спокойно ответил Дамблдор, и от этого спокойствия Малфой, кажется, стал ещё бледнее, потому что ссориться легче, чем слушать правду. — И мне кажется, вы использовали не только собственные руки. Не так ли? Мадам Розмерта? Малфой выдохнул, как человек, которого мутит, и он держится из последних сил, чтобы не вырвать. — Это неважно, — сказал он глухо. — Я должен… я должен был. — Ты думаешь, что должен, потому что тебе так сказали, — мягко произнёс Дамблдор. — Но у тебя есть выбор. Он всегда есть, даже когда кажется, что его нет. Гермиона стояла, сжав палочку так крепко, что пальцы ныли, и думала, что Дамблдор сейчас говорит как преподаватель, как директор, как человек, который всё ещё пытается быть взрослым рядом с ребёнком, даже если этот ребёнок держит его на прицеле. Её сердце стучало в висках, и где-то внизу снова раздался взрыв, а наверху было так тихо, будто там, на площадке, всё происходило отдельно от остального мира. — Как ты… как ты вообще всё это сделал? — неожиданно спросил Дамблдор, и Гермиона поняла, что он не спрашивает из любопытства, а потому, что хочет понять весь механизм. — Как тебе удалось провести их в замок? Малфой, словно из последних сил удерживая себя от рвоты, ответил с ненавистью, направленной не столько на Дамблдора, сколько на самого себя: — Я починил Исчезательный шкаф. Тот, что в Выручай-комнате. Второй… он в «Горбин и Бэркес». Они прошли через него. Я… я делал это весь год. Гермиона закрыла рот ладонью, чтобы не выдохнуть вслух, потому что в этот момент у неё всё наконец-то сложилось в одну картину: Малфой, его исчезновения, Выручай-комната, странное ощущение, что замок становится тише, и Беллатрикс, которая то и дело мелькала где-то рядом с ним, как будто следила, как идёт работа. Это было настолько логично, что от этого охватил неприятный озноб, потому что логика не отменяла того, что сейчас они все в ловушке, и внутри ловушки стоят директор и ученик с палочкой. — Ты всё ещё не убил меня, — спокойно сказал Дамблдор, и Гермиона услышала в его голосе усталость, которая звучала как факт, а не как жалоба. — И это говорит мне о том, что ты этого не хочешь. Малфой почти прошипел: — Я не могу не сделать. Если я не сделаю, он убьёт меня. Он убьёт мою мать. Он убьёт моего отца. Он… — Драко, — сказал Дамблдор тихо, и это было почти шёпотом. — Мы можем защитить твою семью. Мы можем защитить твою маму. Я могу… — Вы не можете! — сорвался Малфой, и в этом крике уже не было ничего, кроме отчаяния. — Вы не понимаете! Гермиона услышала, как где-то рядом хлопнула дверь, и сразу же по лестнице вверх прошлись шаги: тяжёлые и уверенные. Она прижалась к стене, почти растворившись в тени, и увидела, как наверху, на площадке, через щель между перилами и дверью, мелькнули тёмные мантии. Раздался хриплый смешок, а затем послышался низкий голос. — Ну что, мальчик, — сказал Фенрир Сивый с удовольствием, от которого хотелось вымыть руки. — Ты всё-таки сумел. — Заткнись, — резко бросил Малфой, и Гермиона вдруг поняла, что он не рад этому подкреплению, скорее он от него в ужасе. Другие голоса были сухие деловые и с ноткой презрения: брат и сестра Кэрроу, и ещё один, который говорил довольно коротко, словно отдавал приказы. — Директор, — произнёс Корбан Яксли, и слово прозвучало почти как плевок. — Как мило. Дамблдор не ответил угрозой. Он только произнёс так же спокойно, как и раньше: — Добрый вечер. Гермиона почувствовала, как у неё внутри что-то сжимается от злости, потому что «добрый вечер» в такой ситуации мог сказать только человек, который либо абсолютно бесстрашен, либо уже слишком устал бояться. — Драко, — сказал Амикус, голос у него был липкий и неприятный. — Давай уже. Нам что, ждать до утра? — Он не может, — хрипло сказала Алекто, и в её голосе было откровенное презрение. — Посмотрите на него. Он сейчас в обморок грохнется, а трясётся как мышка-трусишка. — Я… — Малфой выдохнул, и Гермиона услышала, как его голос дрожит. — Я могу. Она не видела его лица, но почему-то была уверена, что он сейчас белее пергамента, и что палочка в его руке держится на одном упрямстве, а не на желании убивать. — У вас совсем нет времени, — сказал Дамблдор, и в этом «у вас» было обращение не только к Малфою, но и ко всем, кто пришёл. — Но у вас есть последняя возможность не сделать того, о чём вы будете жалеть до конца жизни. Кэрроу засмеялся, коротко и злорадно. Сивый облизнул губы, и Гермиона почувствовала отвращение настолько физическое, что ей захотелось вырвать прямо на камень. — А кто сказал, что мы будем жалеть? — протянул Сивый. — Я вот, например, вообще не из тех, кто… Он не договорил, потому что дверь на площадку снова хлопнула, и теперь шаги были другие. Они были точнее, тише, и вместе с ними пришёл знакомый запах, который Гермиона узнала даже на расстоянии: кардамон, горькие специи и кожа. Её сердце, которое и так било в висках, вдруг дернулось так, будто кто-то схватил его рукой. — Так-так-так, что это тут у нас, — произнёс голос, который она знала слишком хорошо, и от того, как спокойно он прозвучал, ей стало дурно. Это была Беллатрикс Блэк. Рядом с ней, судя по шагам и по глухому, раздражённому вдоху, был профессор Снейп, которого Гермиона не видела весь этот учебный год. Его голос был холодный, как всегда, но сейчас в нём было что-то напряжённое, как будто он не хотел быть здесь, но должен был. — Достаточно, — коротко сказал Снейп, и Гермиона услышала в этом слове привычное преподавательское «заткнулись и слушаем». Дамблдор, который до этого говорил с Малфоем, вдруг произнёс два имени так, что у Гермионы по спине прошёл холодок. — Северус, — сказал он тихо. — Беллатрикс. В том, как директор произнёс их имена, звучала… просьба. И эта просьба была хуже всего, потому что Дамблдор никогда не просил просто так, а если просил, значит, он уже не рассчитывал на обычные действия. Гермиона почувствовала, как у неё в груди поднимается что-то густое и тяжёлое — чувство, от которого хотелось вцепиться зубами во что-то и не отпускать, потому что мозг уже начал кричать: нет, нет, нет, этого не может быть, не так, Беллатрикс не может стоять там как… как одна из них, она же здесь преподаватель, она же… Гермиона сама не знала, что «она же», потому что в её голове одновременно существовали две Беллатрикс, и сейчас эти две Беллатрикс сталкивались, как две стены в её голове. — О, профессор… Блэк, — сказал Яксли, и в этом обращении было настолько много уважения, что Гермионе стало холодно до тошноты. — Всё готово. Беллатрикс ничего ему не ответила, и это молчание было таким, что все вокруг будто на секунду затихли. — Драко, — сказала Беллатрикс ровно, и имя прозвучало как контроль, а не как забота. — Отойди. — Нет, — выдавил Малфой, и Гермиона услышала, как он пытается удержать себя от того, чтобы не заорать. — Это моё… — Отойди, — повторила Беллатрикс тем же тоном, и во второй раз это прозвучало уже как приказ, который не обсуждают. Гермиона не видела её лица, но могла представить, как она стоит, слегка наклонив голову, палочка была в руке, чёрное платье, перчатки, и взгляд, от которого люди теряют способность спорить. Она не знала, о чём именно Беллатрикс сейчас думает, но знала, что если Беллатрикс что-то решила, то остальные будут либо подчиняться, либо получать по голове. Малфой, судя по шуму шагов, отступил, и Гермиона почувствовала, как у неё в горле поднимается сухость, потому что она поняла раньше, чем увидела: Беллатрикс вышла вперёд. Дамблдор сказал почти неслышно: — Белла… прошу. Это «прошу» звучала, как просьба к человеку, который понимает, что сейчас случится. Гермиона сжала палочку так, что ногти впились в ладонь. Ей хотелось влететь на площадку, закричать, ударить, сделать что угодно, лишь бы разрушить этот момент, но тело не двинулось, потому что мозг, как ни странно, успел понять простую вещь: если она сейчас выскочит, она не остановит Беллатрикс, она только станет в этой сцене ещё одним свидетелем, которого потом нужно убрать. — Прости, Альбус, — сказала Беллатрикс, и в её голосе не было ни истерики, ни злобы, ни удовольствия, лишь простая констатация — «время вышло». И в следующую секунду Гермиона услышала два ужасных слова, а потом воздух будто разрезало зелёным светом. — Авада Кедавра! Гермиона увидела зелёный всполох, отражённый на камне, услышала странный звук, не похожий на хлопок, а скорее на короткую пустоту, которая появляется, когда что-то живое перестаёт быть живым, и в ту же секунду услышала, как тело упало. Не на ступени, а дальше, потому что сразу же раздался глухой удар об ограждение. У Гермионы будто вырубило звук на секунду. Она стояла, не двигаясь, и видела перед собой камень и перила, и понимала только одну вещь: это сделала Беллатрикс. Та самая, чьё тело пахло кардамоном и дымом, та самая, чьи пальцы недавно держали её так, будто весь мир можно поставить на паузу, та самая, которая учила её защищаться и думать, и которая только что убила Дамблдора так спокойно, как будто это была обычная отработка. Мир не рухнул красиво. Не было никакого щелчка и ничего, что можно было бы после назвать «атмосфера изменилась». Всё вокруг просто стало каким-то… неправильным. Гермиона почувствовала, как у неё дрожат колени, и как внутри поднимается такая злость, что она на секунду испугалась, что сейчас просто взорвётся изнутри и начнёт кричать, но вместо крика из неё вышел короткий, тихий выдох, потому что воздух в лёгких вдруг стал слишком ядовитым. Наверху, на площадке, кто-то торопливо сказал: — Пора! И Беллатрикс ответила тем же ровным голосом, как будто не убила человека только что, а всего лишь закрыла книгу: — Отходим. Быстро. И без лишних игр. Она сказала это так, что Гермиона, даже не видя лиц, услышала, как остальные начала исполнять приказ: послышался шорох мантии, шаги, тяжёлые, быстрые, и среди них — более лёгкие, нервные шаги Малфоя, которого, судя по звуку, толкнули вперёд. Гермиона наконец заставила себя двинуться. Она взлетела по ступеням, почти падая, потому что ноги скользили по камню от крови, которую она не чувствовала, и ворвалась на площадку именно в тот момент, когда последняя тёмная фигура исчезала за дверью, ведущей вниз. Она увидела Драко на секунду, бледного, с пустыми глазами, как у человека, которого сейчас стошнит прямо на камень, и Беллатрикс, которая шла рядом, чуть позади, и двигалась так уверенно, будто это не побег, а окончание урока по Защите. Она даже не оглянулась, и от этого Гермионе стало ещё хуже, потому что это означало: Беллатрикс не боится свидетелей, она уже всё просчитала. — Гарри! — крикнула Гермиона, сама не зная, зачем, потому что это имя было единственным, за что можно было схватиться, чтобы не свалиться в пустоту. Она метнулась к ограждению и посмотрела вниз, и её желудок сжался так, будто кто-то стиснул его рукой: внизу, у подножия башни, было темно, но даже отсюда было видно движение людей и свет палочек, и она поняла, что там лежит тело, которое только что упало. Ей хотелось отвернуться, но она заставила себя смотреть, потому что, если она отвернётся, значит, это станет ещё более реальным. — Гермиона… Голос прозвучал рядом, сиплый, словно человек долго держал дыхание. Она резко обернулась и увидела Гарри. Он стоял у стены, в той самой нелепой позе, которая бывает у людей, которых обездвижили, и на нём была мантия-невидимка, но она съехала, обнажив часть лица, и его глаза были такие, что Гермиона на секунду забыла, что умеет говорить. Он был белый, как камень, и в этом белом лице было столько ярости и беспомощности, что это было страшнее любого заклятия. — Ты… — выдохнула она, подскочив к нему. — Ты жив? Он не мог ответить. Он даже моргнуть не мог нормально. Гермиона резко махнула палочкой. — Фините Инкантатем! Ничего не произошло. Она попробовала ещё раз, уже отчаянно. — Фините! Гарри всё ещё стоял, как статуя. Гермиона почувствовала, как в горле поднимается паника, потому что Беллатрикс уже ушла, а Гарри стоит и не может даже бежать, и ей стало ясно, что это сделал Дамблдор. Дамблдор обездвижил Гарри и оставил его здесь, чтобы он не вмешался, чтобы он не погиб, чтобы он… чтобы он смотрел и ничего не мог сделать. И в следующую секунду Гарри рухнул вперёд, будто кто-то отпустил невидимую верёвку. Он сделал вдох так жадно, что Гермиона услышала этот вдох, как слышат воду после долгой жажды, и он тут же рванулся к ограждению, будто хотел прыгнуть вслед за телом. — Нет! — Гермиона схватила его за рукав, потому что иначе он действительно сделал бы глупость. — Гарри, стой! Он вырвал руку так резко, что она едва удержалась на ногах, и выдохнул, почти захрипел: — Она… она… Гермиона не стала делать вид, что не понимает, кого он имеет в виду. Она сама не могла произнести это вслух без того, чтобы не сорваться. — Они ушли вниз, — сказала она быстро, заставляя себя говорить по делу. — Мы можем… — Я убью её, — вена на лбу Гарри вздулась, а голос у него был отнюдь не детский и не истеричный, а такой, какой бывает у людей, которые только что потеряли последнюю точку опоры. Гермиона не успела ответить, потому что снизу донёсся топот, и в дверном проёме показался один из Пожирателей, явно отставший, и, увидев их, поднял палочку. Гермиона и Гарри сработали почти одновременно, как будто их долго учили именно этому моменту. — Ступефай! — крикнула Гермиона. — Экспеллиармус! — одновременно с ней выкрикнул Гарри. Красные вспышки ударила в человека, и тот отлетел назад, ударившись о стену, палочка вылетела из его руки и звякнула о камень. Гарри даже не посмотрел, упал ли он или нет, он рванул к лестнице вниз, а Гермиона бросилась следом, потому что оставить его одного сейчас означало дать ему шанс умереть по дороге от собственной ярости. Живоглот, который всё это время держался в тени, вдруг метнулся вслед за ними, и Гермиона краем глаза увидела, как он на секунду показал зубы лежащему Пожирателю, как будто даже кот решил, что сегодня его территория. Они бежали вниз по лестнице, и Гермиона слышала, как Гарри дышит рядом, как будто у него в груди не лёгкие, а ветряная мельница. Он не говорил, но это молчание было страшное, потому что оно было наполнено такой яростью, что любое слово могло разорвать его пополам. В следующем пролёте они почти врезались в группу людей, которые поднимались вверх: Тонкс, с растрёпанными волосами и лицом, на котором была ярость; Люпин, бледный, с палочкой наготове; и профессор Слизнорт, который выглядел так, будто его вытащили из уютного кресла и заставили смотреть на кошмар. — Гарри! — крикнула Тонкс, хватая его за плечо. — Где Дамблдор? Гарри даже не остановился, только вырвался из захвата, и Гермиона услышала, как из него вылетело: — Он… он… Она перехватила взгляд Тонкс и увидела, как в её глазах мелькнуло понимание раньше, чем она услышала слова. Гермиона не смогла произнести «мертв» вслух, потому что это слово застряло в горле, как кость. — Они ушли, — сказала она вместо этого. — Снейп и… они. Вниз. Слизнорт побледнел ещё сильнее и пролепетал, явно не веря: — Снейп? Северус? Люпин коротко сказал: — Потом. Сейчас держите палочку, профессор, и не стойте в проходе. Они проскочили мимо, и Гермиона услышала, как Тонкс всё-таки выдала что-то, похожее на всхлип, но тут же проглотила его, потому что у неё тоже не было времени на чувства. В коридорах ниже было уже настоящее сражение: оглушающие заклятия, щиты, крики преподавателей, треск от разбитых доспехов и летящих по воздуху предметов, и в какой-то момент Гермиона увидела МакГонагалл, которая стояла у развилки и так быстро и точно отбивала заклятия, что это выглядело потрясающе опасно. Рядом с ней был Флитвик, маленький и удивительно спокойный, и один из Пожирателей, получив от него заклятие, просто сложился на пол, как мешок. — Назад, в башни! — крикнула МакГонагалл, увидев Гарри, и в её голосе было столько гнева, что Гермиона поняла: она уже знает. — Поттер, немедленно… — Убийца! — выкрикнул Гарри, и это слово пронеслось по коридору так, что даже те, кто не слышал, обернулись. — Она убила его! МакГонагалл на секунду замерла, будто её тоже ударили, но тут же снова подняла палочку и резко сказала: — Потом. Сейчас же держите себя в руках! Но Гарри было всё равно на самообладание. Он рванул дальше, и Гермиона, проклиная его, замок, Беллатрикс и собственную привязанность к живым людям, побежала за ним, потому что удержать Гарри словами было невозможно, а удержать его силой в коридоре было самоубийством. Она успевала только видеть вспышки, слышать команды, ощущать, как её босые ноги скользят по пыли и мелким осколкам, и как боль уже начинает подниматься от ступней к голеням, но всё равно не догоняет её, потому что сейчас тащило вперёд не тело, а что-то густое и злое, как будто внутри неё кто-то включил очень старый механизм. Когда они вылетели из главного входа на двор, воздух был холодный и влажный, а трава мокрой, и Гермиона почувствовала, как ноги на секунду заскользили по земле, но она даже не сбавила шаг. Впереди, у хижины Хагрида, полыхало оранжевое пламя, и дым стоял таким столбом, что его было видно даже на фоне зелёной Метки. Хагрид рычал и отбивался от нескольких Пожирателей сразу, и Гермиона увидела, как одно заклятие ударяет в его грудь и просто отскакивает, как горошина, и от этого у неё на секунду мелькнуло облегчение. — Гарри! — крикнула она, но он и так не слушал, потому что впереди, у кромки двора, она увидела две фигуры, которые двигались иначе, чем остальные. Снейп шёл быстро, но без суеты, как человек, который знает, куда именно идти, чтобы выйти. Рядом с ним была Беллатрикс, и Пожиратели отступали чуть в сторону, как будто не хотели оказаться слишком близко, кто-то оборачивался к ней за подтверждением, и она отвечала короткими жестами, не повышая голоса. Даже в хаосе она выглядела как центр Вселенной, и от этого Гермионе стало тошно. Гарри вылетел вперёд и поднял палочку. — Ты! — заорал он, и в его голосе было столько ненависти, что Гермиона на секунду испугалась, что он сейчас выкрикнет Непростительное. — Ты… Снейп обернулся, и Гермиона увидела его лицо в свете пожара: холодное, злое, почти осунувшееся, как будто он устал от того, что его снова делают главным злодеем в школьной драме… хотя сейчас это была совсем не типичная драма, а смерть… Альбуса Дамблдора. — Поттер, — сказал Снейп, и голос его был сухой. — Убирайтесь. — Не смейте мне приказывать! — заорал Гарри и выстрелил заклятием. Снейп даже не пошевелился, только коротко взмахнул палочкой, и заклятие рассыпалось, будто ударилось о стену. — Ступефай! — снова крикнул Гарри. — Протего, — лениво отозвался Снейп, и Гермиона увидела, как красная вспышка разбилась о невидимый щит. Беллатрикс, стоявшая рядом, коротко рассмеялась, и этот смех нельзя было назвать «безумным», скорее холодным и довольным, как у человека, который наблюдает за чужой попыткой прыгнуть выше головы и заранее знает, чем это закончится. Гермиона рванула к ней, потому что Гарри сейчас был занят Снейпом, а у неё самой перед глазами стоял зелёный всполох на площадке, и от этого всполоха в животе поднималась такая ярость, что она перестала чувствовать даже мокрую траву. — Блэк! — выкрикнула она, и это прозвучало почти как плевок. — Вы… Беллатрикс повернула голову так, будто почувствовала её ещё до того, как услышала, и на секунду их взгляды встретились. Гермиона ожидала увидеть что угодно: сожаление, злость, желание объясниться, хотя бы тень эмоции, но увидела только ровное, тёмное внимание, в котором было то же, что всегда: оценка, расчёт и привычка держать ситуацию в кулаке. — Мисс Грейнджер, — сказала Беллатрикс так, как будто они встретились в коридоре днём, а не посреди нападения приспешников Волан-де-Морта. — Вы сегодня удивительно настойчивы. Это было настолько неправильно, что Гермиона на секунду почти потеряла способность говорить, но ярость всё же снова взяла верх. — Вы убили его, — сказала она, и голос у неё был опасно низким. — Вы убили Дамблдора. Беллатрикс чуть приподняла бровь. — Так вы видели? — спросила она спокойно, будто уточняла факт в эссе по Защите. — Или у вас теперь новая привычка надумывать себе то, в чём не уверены? Гермиона вскинула палочку. — Ступефай! Красная вспышка полетела прямо в Беллатрикс, но Беллатрикс даже не отступила, только вздёрнула палочку, и заклятие ушло в сторону, ударив в землю и взорвав кусок мокрой травы грязным фонтаном. — Вот это уже ближе к делу, — сказала Беллатрикс, и в её голосе было почти удовольствие, как будто она ждала этого. — Но вы слишком злы, чтобы попадать. Гермиона не ответила, потому что после того, что случилось на башне, не осталось ничего, что хотелось бы сказать. Она двигалась быстро, почти на автомате, как её учила та же Беллатрикс, и бросала заклятия одно за другим, не давая себе паузу на сомнения, потому что если она остановится, то в голове снова появится зелёный свет. — Экспеллиармус! Инкарцеро! Конфринго! Беллатрикс отбивала всё, не торопясь, будто играла, из-за чего даже складывалось ощущение, что та сейчас возьмёт и просто зевнёт. И от этого Гермиона злилась только сильнее, потому что это была именно игра, а это означало считать, что она имеет право выбирать темп. Один из Пожирателей, стоявших рядом, попытался вмешаться, поднял палочку, явно решив, что «девчонку» проще оглушить и идти дальше, но Беллатрикс резко повернула голову и рявкнула так, что даже шум пожара на секунду поутих: — Не трогать. Пожиратель замер, как собака, которую ударили по носу пальцами, и Гермиона услышала, как Беллатрикс добавила уже спокойнее, но так, чтобы это услышали все вокруг: — Девчонка — мой трофей за все эти шесть лет грёбаного терпения среди никчёмных слизняков. Так что пусть развлекается. Гермиона почувствовала, как у неё в голове что-то щёлкнуло, а внутренности прокатились на аттракционе свободного падения и не остановились, а разбились вдребезги. Это не было ревностью и уже тем более стыдом. Это было чистой воды унижение, причём настолько мерзкое, что оно превратилось в ярость мгновенно. Ей хотелось не просто победить, ей хотелось стереть эту фразу из воздуха, потому что «трофей» в устах Беллатрикс звучало как клеймо, и одновременно как защита, и от этой двойственности у Гермионы начинало темнеть в глазах. — Я не твой трофей, — процедила она, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало, потому что внутри всё уже кипело. Беллатрикс усмехнулась. — О, моя дорогая львица, это не тебе решать, — сказала она, и в следующую секунду бросила заклятие, от которого Гермиона едва успела поставить щит. Правда тот дрогнул и по нему прошлась куча тонких полосок, как на треснувшем стекле, и Гермиона почувствовала удар не по телу, а по голове, как будто кто-то давил на виски. Она качнулась, но удержалась на ногах, и в этот момент поняла, что это то самое странное давление, которое иногда ощущала рядом с Беллатрикс на тренировках, только сейчас это был далеко не урок, а попытка проникнуть в разум и выдавить из неё всё самообладание. Она стояла босиком на мокрой траве, кровь из ссадин смешивалась с водой, и почему-то именно это — мокрая трава под ногами — заземляло её лучше любых слов. Сбоку Гарри продолжал атаковать Снейпа, и Гермиона слышала их сражение, как через толщу воду. — Сектумсемпра! — выкрикнул Гарри. Снейп вздрогнул, и в его лице на секунду мелькнуло что-то, похожее на ярость, которую он давно держал в себе. — Как забавно, — процедил он. — Вы в самом деле решили использовать против меня мои собственные заклинания? Гарри бросил ещё одно. — Левикорпус! Снейп отбил, почти с презрением, и его голос стал громче, резче. — Ваши попытки выглядят ещё более жалко, чем у вашего отца, Поттер. И да, если вам так интересно, откуда вы это взяли, то отвечу сразу, чтобы вы не пыхтели над загадкой до утра: Принц-полукровка — это я. Эта фраза ударила Гермиону по задворкам сознания, потому что часть её мозга, даже сейчас, в пожаре, успела зафиксировать: значит, учебник, значит, Снейп, значит, всё это время Гарри таскал в сумке чужую историю и думал, что это «друг». Но мысль не успела оформиться, потому что Беллатрикс снова пошла в атаку, и Гермиона едва успела уйти в сторону, когда зелёная вспышка прошла там, где она была секунду назад, прожигая воздух. Гермиона не услышала слова, но по цвету и по ощущению поняла: Беллатрикс могла сейчас убить. И, причём, не «в теории», а буквально. Она замерла на долю секунды, и Беллатрикс воспользовалась этим, шагнув ближе так быстро, что Гермиона почувствовала запах её парфюма сквозь дым, и сказала совсем тихо, почти в ухо: — Не отвлекайся, Грейнджер. Вместо того, чтобы визжать последней свиньёй в своих мыслях, начни думать. Гермиона не знала, что её разозлило сильнее: то, что Беллатрикс посмела учить её сейчас, или то, что эта фраза действительно заставила её собраться. Она резко выдохнула, отступила на несколько шагов, перестала хаотично стрелять и начала действовать как на тренировке, только без правил. Она подняла палочку и бросила заклятие не в Беллатрикс, а в землю у её ног. Мокрая трава мгновенно покрылась тонким слоем льда, Беллатрикс едва поскользнулась, но этого хватило, чтобы Гермиона наконец попала следующим. — Петрификус Тоталус! Однако Беллатрикс взмахнула палочкой в последний момент, и заклятие ушло в сторону, ударив в камень у хижины Хагрида, но Гермиона больше не собиралась останавливаться, потому что почувствовала, что нашла ритм. Она бросила ещё одно, более хитрое, то, чему Беллатрикс сама учила её как «грязному, но эффективному». Тонкая режущая линия прошла по воздуху и срезала часть платья Беллатрикс у плеча, и Гермиона впервые увидела в её глазах не спокойное внимание, а короткую вспышку настоящего и живого раздражения. Мир вокруг будто заметил это тоже: ближайшие Пожиратели инстинктивно отступили ещё на шаг, потому что раздражённая Беллатрикс — это гораздо хуже, чем весёлая. — Вот теперь ты меня действительно взбесила, — сказала Беллатрикс, и это было сказано почти по-домашнему, если бы «дом» у неё не означали кровь и власть. Гермиона ответила заклятием, и в этот момент внутри неё поднялась такая волна злости, что она перестала различать, где заканчивается страх и начинается ярость, потому что всё смешалось в одно. Ей казалось, что кровь в голове шумит, что в виски стучат барабаны, что мир вокруг стал коридором, в котором есть только она и Беллатрикс. Она не знала, откуда берётся эта густая, почти первобытная агрессия, она только знала, что если сейчас остановится, то рассыплется. Беллатрикс, как будто почувствовав это, улыбнулась чуть шире, и Гермиона ненавидела эту улыбку, потому что в ней было слишком много удовольствия. — Не сдерживайся, — промурлыкала Беллатрикс, и это прозвучало скорее как приказ. — Пошла ты нахер, — выдохнула Гермиона, и это было настолько грубо, что она сама бы удивилась в другой ситуации, но сейчас это было единственным честным ответом. Беллатрикс рассмеялась коротко. — Ну наконец-то. Гарри в этот момент выкрикнул Снейпу что-то, и Гермиона услышала, как его голос сорвался на почти детский отчаянный крик: — Трус! Ты даже смотреть не можешь! Ты… Снейп остановился так резко, будто его ударили в спину: его лицо перекосило, в нём вспыхнула такая голая, некрасивая ярость, что Гермиона на секунду забыла про Беллатрикс, потому что это было страшно: Снейп, который всегда держал себя, вдруг потерял контроль. — Как вы смеете… — прошипел он, и палочка у него дернулась. Он бросил заклятие в Гарри так быстро, что Гермиона даже не успела понять, что это, но тут же из темноты вылетела огромная фигура, и Гермиона услышала грохот копыт и визг, который нельзя перепутать ни с чем. Клювокрыл. Он врезался в Снейпа так, что тот отлетел назад, и в следующий момент Снейп, выругавшись, развернулся и побежал к воротам, потому что в этой точке его гордость проиграла инстинкту выживания. Беллатрикс на секунду отвлеклась на движение Снейпа, и Гермиона увидела шанс. Она шагнула вперёд и ударила заклятием. — Экспеллиармус! Палочка Беллатрикс вылетела из её руки и описала дугу в воздухе. Гермиона почувствовала короткое, дикое удовлетворение, потому что это было первое реальное «попала», но удовлетворение длилось ровно секунду, потому что Беллатрикс не растерялась. Она повернулась, притянула её к себе беспалочковой магией, из-за чего Гермиона даже на мгновение опешила. Однако в следующую секунду теперь уже палочка Гермионы выскользнула из захвата, и она увидела, как та приземлилась куда-то в сторону. И это стало фатальным невидимым ударом по позвоночнику и гордости. Они обе оказались на мгновение без оружия, и это был тот самый момент, когда стоило бы отступить. Но Беллатрикс не отступила, а шагнула ближе и сказала тихо, так, что это было слышно только Гермионе: — Ты правда думала, что я не умею драться без палочки? Гермиона не ответила, потому что уже прыгнула к траве, где по идеи должна была быть её палочка, и одновременно почувствовала, как в её плечо врезалось мощное и выбивающее из равновесия заклятие. Сначала она упала на колено, а потом влетела носом во влажную почву. Ладонь по инерции скользнула дальше, но пальцы не сразу нащупали древко, и в этот момент Беллатрикс могла сделать что угодно. Гермиона ожидала боли, ожидала холодного удара по горлу, ожидала, что её просто вырубят и бросят, но вместо этого Беллатрикс схватила её за ворот рубашки и рванула вверх, заставив подняться. — Вставай, — сказала она зло. — Не надо унижаться передо мной этой позой, ты же не дворняга какая-то. Гермиона встала на ноги, шатаясь, и это было ещё более унизительно, потому что Беллатрикс буквально не давала ей упасть. Гермиона выдернула палочку из травы, подняла её, и в этот момент Беллатрикс уже тоже держала свою, и их дуэль снова стала дуэлью, а не дракой. В воздухе прозвучала команда, которую Гермиона услышала сквозь дым и крики так отчётливо, будто ей кричали прямо в ухо: — Отходим! К воротам! Беллатрикс тут же развернулась к оставшимся Пожирателям и проговорила, не повышая голоса: — Быстро. Никто не задерживается. И, если кто-то решил поиграть в героя, я сама ему объясню, почему это плохая идея. Пожиратели начали пятиться к воротам, прикрываясь щитами, и Гермиона увидела, как кто-то из них бросил ещё одно заклятие в сторону Хагрида, но не попал, и Хагрид взревел так, что от этого рёва у неё внутри всё дрогнуло. Хижина уже вовсю горела, огонь лизал крышу, и Гермиона услышала треск дерева. — Хагрид! — крикнула она, сама не понимая, зачем, потому что Хагрид и так был занят тем, чтобы не умереть. Гарри рванулся следом за Снейпом, и Гермиона, не в силах оставить его одного, двинулась тоже, но в этот момент Беллатрикс повернулась к ней, и их взгляды снова встретились. В этом взгляде была только одна вещь, которую Гермиона прочитала без слов: «не сейчас». И от этого «не сейчас» ей захотелось выть, потому что «не сейчас» звучало как то же самое «пока», которым Беллатрикс кормила её последнее время. Гермиона подняла палочку и выкрикнула, уже не пытаясь быть умной, потому что ум уже не спасал: — За Дамблдора! Она послала мощное и яркое заклятие, и Беллатрикс отбила его так легко, будто это был школьный шарик, но на секунду в её лице мелькнуло что-то такое, что Гермиона не успела назвать, потому что Беллатрикс уже развернулась и ушла к воротам вместе со Снейпом, и вокруг неё снова выстроился этот живой коридор из людей, которые либо уважали, либо боялись, либо и то и другое. Гермиона сделала шаг за ними и остановилась, потому что поняла: она не догонит их без того, чтобы не упасть от истощения или не быть убитой кем-то случайным, и эта мысль была как плевок. Гарри, который тоже остановился на мгновение, тяжело дыша, посмотрел на неё, и Гермиона увидела в его глазах такую пустую, жгучую ненависть, что ей стало страшно за него. — Они ушли, — сказала она хрипло, и это прозвучало как признание поражения, которое она ненавидела. Гарри не ответил, только сжал палочку и шагнул к хижине Хагрида, потому что там было дело, которое нельзя было откладывать. Гермиона пошла следом, чувствуя, как теперь боль наконец-то догнала её ощущения: каждый шаг отдавался резью, камешки и щепки впивались в кожу, и она увидела на траве тёмные пятна, которые оставляла за собой. Ей хотелось ругаться, но ругаться было уже нечем, потому что все слова ушли на Беллатрикс и на зелёный свет. Хагрид стоял у входа, дым валил из окон, и он пытался одновременно отогнать Пожирателей и не дать огню сожрать дом. Клык метался рядом, выл и лаял, и Гермиона почувствовала короткий укол жалости: даже собака сейчас понимала больше, чем многие люди. — Агуаменти! — выкрикнул Гарри, направив палочку на крышу. Струя воды ударила в огонь, и пламя на секунду отступило, но тут же снова поднялось, потому что дерево уже было горячее, чем вода могла бы затушить всё за одну попытку. Гермиона подняла палочку и присоединилась, потому что это было единственное действие, которое сейчас не требовало думать о Дамблдоре. Вода полилась на стену, на крышу, на окна, и дым стал гуще, но огонь начал сдавать. Хагрид обернулся к ним, лицо у него было чёрное от копоти, глаза огромные. — Гарри… Гермиона… — прохрипел он. — Чего вы тут… куда Дамблдор делся? Он же… Гарри остановился, и Гермиона увидела, как у него дрогнул подбородок, хотя он изо всех сил пытался держаться. Гермиона поняла, что, если сейчас Гарри скажет, он сломается прямо здесь, на мокрой траве, и Беллатрикс получит ещё одно маленькое удовольствие, даже не присутствуя. Гермиона сделала шаг вперёд и сказала вместо Гарри, потому что у неё голос пока ещё держался. — Хагрид, — медленно произнесла она. — Дамблдор… он упал с башни. Его больше нет. Хагрид уставился на неё, будто она сказала что-то бессмысленное, но лицо у него начало меняться, как будто он не мог подобрать форму для этой информации. — Не… не может быть, — выдохнул он. — Не может. Профессор… он же… Гарри резко отвернулся, и Гермиона увидела, как он вытер лицо рукавом, будто в глаз попал дым. Хагрид пошатнулся, как будто его ударили, и вдруг издал такой звук, что Гермиона вздрогнула: не крик, не рев, а какое-то низкое, звериное, отчаянное «нет», которое вырвалось из него без слов. Клык завыл, и от этого вой стал ещё хуже, потому что теперь это было не только человеческое горе, а горе всего, что жило рядом с этим домом. — Нам надо… — Гермиона сглотнула. — Нам надо вернуться. Там… Она не договорила, потому что сама не знала, что «там». Там было тело, толпа, вопросы, и главное — пустота в том месте, где раньше был директор, который всегда казался вечным. Они пошли к замку вместе: Хагрид, тяжёлый, как гора, Клык, семенящий рядом, Гарри впереди, и Гермиона чуть позади, потому что ноги уже начинали подламываться от боли, но она всё равно шла, потому что стоять означало думать. Живоглот появился из темноты, словно просто исчезал на время, и снова пристроился рядом с её ногами, и Гермиона почувствовала к нему такую благодарность, что на секунду захотелось взять его на руки, но она понимала, что не удержит. У подножия Астрономической башни уже собралась толпа. Люди стояли плотным кругом, кто-то плакал, кто-то держал палочку так, будто она могла защитить от того, что уже случилось, преподаватели пытались удержать порядок, но порядок был невозможен, потому что порядок держался на Дамблдоре, который сейчас лежал в мёртвой изломанной позе после падения. Гермиона пробиралась через толпу медленно, потому что каждый шаг резал ноги, и она чувствовала, как из-за крови немного скользит. Кто-то посмотрел вниз на её босые ступни и вздрогнул, но ничего не сказал, потому что в эту ночь было не время спрашивать, почему Грейнджер в чёрной рубашке и без обуви. Гарри протиснулся вперёд, как будто его тянуло магнитом, и Гермиона увидела, как он опустился на колени рядом с телом. Она не могла увидеть всё сразу, потому что люди встали плотнее, но увидела достаточно: бледное лицо, странно спокойное, как у человека, который просто уснул, и нелепо лежащая рука. Её собственное горло сжалось так, что она не смогла вдохнуть нормально, и она остановилась в толпе, потому что подойти ближе означало признать смерть Дамблдора окончательно, а она всё ещё, каким-то глупым куском себя, пыталась удержаться за «а может быть, нет». Где-то рядом плакала профессор Стебль, и кто-то шептал молитву, а МакГонагалл стояла неподвижно, как статуя, и только губы у неё были белые, будто она кусала их изнутри, чтобы не сорваться. Гермиона стояла и тяжело дышала, чувствуя вкус крови во рту, хотя не понимала, откуда он, и в какой-то момент поняла, что её руки трясутся. Она посмотрела на свои ладони и увидела, что пальцы в грязи и в крови, но не могла вспомнить, когда успела испачкаться, потому что мозг вычеркнул половину деталей, оставив только зелёный свет и голос Беллатрикс. Живоглот ткнулся ей в голень, тихо мурлыкнул, и Гермиона почти физически почувствовала, как этот звук удерживает её от того, чтобы не развалиться прямо здесь. Она опустила руку и провела по его спине, механически, и вдруг поняла, что злые слёзы стоят в глазах, но не текут, потому что внутри всё ещё было слишком напряжённо. Гарри поднял голову, и Гермиона увидела его лицо. Щёки были мокрые от слёз и у него было такое выражение, которое она боялась увидеть больше всего: не просто горе, а обещание, что он не остановится, пока не отомстит, и что это обещание будет стоить им всем. Он опустил взгляд куда-то вниз, к земле, и Гермиона заметила, как его пальцы упёрлись во что-то твёрдое, лежащее рядом, но она не видела, что именно, потому что обзор заслоняли другие ученики. Она не знала, сколько они так стояли. Время перестало быть нормальным и стало вязким, как слизь на пальцах. Гермиона стояла в толпе, босиком, с окровавленными ногами, в чужой рубашке, и чувствовала, что внутри неё, под всем этим шумом, есть ещё одна боль, личная, запретная, которую она не может показать никому, потому что, если она покажет, её либо не поймут, либо не поймут и обвинят во всём случившемся. Она смотрела на тело Дамблдора и думала о том, как Беллатрикс держала её в своей спальне, как будто можно было на секунду выключить мир, и о том, как эта же Беллатрикс убила человека, который был для них всех единственной стеной. Гермиона не знала, как совместить это в голове, и от невозможности этого в ней поднималась густая и тяжёлая злость, и она понимала только одно: если Беллатрикс думала, что можно сделать это и уйти без последствий, то Беллатрикс очень плохо знает Гермиону Грейнджер. Дальше всё происходило как будто не в одном временном потоке, а в нескольких одновременно, потому что люди вокруг двигались то слишком медленно, то слишком быстро, и Гермиона то слышала каждое слово, то вдруг замечала, что не слышит вообще ничего, кроме собственного дыхания. Она стояла, пока ноги не начали жечь и подламываться так сильно, что хотелось просто упасть ничком и забыться. Потом кто-то потянул Гарри за рукав, потом ещё кто-то, потом Джинни прорвалась вперёд так решительно, будто раздвигала толпу не плечами, а одной злостью, и Гермиона увидела, как она опустилась рядом с Гарри, не трогая его, как раненое животное, которое может укусить. Гарри не реагировал ни на кого, он сидел возле тела Дамблдора, как будто его прибили туда гвоздями, и только пальцы у него иногда судорожно сжимались, будто он всё ещё пытался удержать в руках то, что уже удержать нельзя. — Гарри, пойдём. Он не ответил. — Гарри, — повторила Джинни, на этот раз чуть жёстче. — Ты сейчас упадёшь тут и никому не поможешь. Пойдём в Больничное крыло. Гермиона услышала это и почувствовала, как внутри у неё что-то болезненно дёрнулось: «поможешь» прозвучало так, будто ещё можно было что-то исправить. Джинни обняла Гарри за плечи, не ласково и не бережно, а довольно крепко и жёстко, будто вытаскивала его из воды, и Гарри наконец поднял голову, будто только сейчас понял, что рядом находятся живые люди. Он посмотрел на Джинни, и в его взгляде было столько пустоты, что Гермионе захотелось его обнять и спрятать от всего, что им приходится переживать. — Я… — выдохнул Гарри, и слова не сложились в предложение. — Потом, — коротко сказала Джинни. — Идём. Рон стоял чуть позади и выглядел так, будто хочет одновременно броситься к Гарри и наорать на Джинни за то, что она уж слишком раскомандовалась, но он ничего не сделал, только сглотнул и пошёл следом. Гермиона двинулась за ними, но не потому, что хотела быть рядом с толпой, а потому что у неё не было права исчезать сейчас. Уж точно не после того, как «исчезновение» стало самым страшным словом этой ночи. Они шли к Больничному крылу почти молча. В коридорах ещё пахло дымом, кое-где на камне остались следы от заклятий, и Гермиона заметила пару выбитых каменных крошек, которые утром кто-то будет убирать, делая вид, что это просто «повреждения», а не следы того, что в школу пришли убивать. На лестнице Гермиона окончательно почувствовала, как ноги начинают подгибаться от боли, и она стиснула зубы, потому что упасть сейчас было бы слишком смешно и унизительно. Живоглот, который каким-то образом всё ещё был рядом, как будто всё это время бегал за ней по пятам, внезапно оказался у её лодыжки и мягко ткнулся в неё боком, словно проверял, что она ещё тут. Гермиона наклонилась и машинально погладила его по голове, не останавливаясь, потому что если хоть на секунду замедлится, то придётся признать, что она дрожит. В Больничном крыле было стерильно светло, а Мадам Помфри металась между кроватями, как человек, который знает, что времени нет, и поэтому каждое движение должно быть точным. Гермиона увидела Билла Уизли почти сразу, потому что вокруг его кровати было слишком много взрослых: Тонкс стояла у изголовья, Люпин рядом, бледный, с лицом, на котором были усталость и страх, Полумна сидела на табурете в стороне и смотрела так, будто запоминает каждую деталь, чтобы потом сказать что-то пространно важное. Невилл лежал на соседней койке с перевязанной рукой, глаза у него были красные, но он держался, и Гермиона внезапно поняла, что он держится не потому, что ему не страшно, а потому, что он устал бояться, как и все они. — Сюда нельзя всем сразу! — резко сказала мадам Помфри, когда они вошли. — По одному, по двое, не устраивайте мне тут сборище, я не лечу толпу! — Мадам Помфри, — хрипло сказал Гарри, и Гермиона услышала, как у него дрожит голос, потому что сейчас он пытался держаться за привычный мир, а не только смерть. — Дамблдор… Мадам Помфри замерла на секунду, не повернув головы полностью, словно надеялась, что не услышит продолжения, но услышала. — Я знаю, — сказала она коротко и очень тихо, а потом она мгновенно взяла себя в руки. — Поттер, сядьте. Мисс Уизли, вы тоже. Грейнджер, вы стоите на окровавленных ногах, я вас сейчас заколдую, и вы будете лежать под капельницей рядом с мистером Уизли. Гермиона хотела сказать «я нормально», но мадам Помфри уже заметила, и это было бессмысленно. Она опустила взгляд на свои ступни и впервые увидела их так, как видел бы врач: кожа содрана, ногти поломаны, пальцы в крови, на пятках тёмные полосы, и кровь уже подсохла в некоторых местах, смешавшись с пылью. Она почувствовала не боль, а злость на себя за то, что не заметила раньше, потому что это означало, что она снова потеряла контроль над собственным телом, а это всегда раздражало её больше всего. — Сядь, — тихо сказала Джинни. Мадам Помфри подошла к ней, не спрашивая, откуда эти раны, потому что это было очевидно, и быстро провела палочкой над ногами. Жжение стало резче всего на секунду, как будто кто-то прочистил рану, затем боль отступила, но не исчезла полностью. — Держите, — проворчала мадам Помфри и сунула ей в руки чистую ткань, чтобы обмотать стопы. — И не вздумайте вставать и бегать, пока я не разрешу. Гермиона кивнула, не глядя на неё. Ей было проще смотреть на бинт, чем на людей, потому что люди в этой комнате переживали единое горе. Гарри устроился на краю стула у кровати Невилла, Джинни встала рядом, и Гермиона увидела, как у Джинни дрожали пальцы, но лицо, хоть и было бледным, оставалось каменной маской. Рон стоял у стены и смотрел то на Билла, то на Люпина, то на мадам Помфри, и по нему было видно, как он впервые убедился, что взрослые тоже могут быть беспомощными. Тонкс пыталась казаться собранной, но у неё под глазами были тёмные круги, да и волосы, как обычно, были не того цвета, потому что она явно не успела даже подумать о внешности. — Скажи нам, — тихо сказала Полумна, обращаясь к Гарри, и в её голосе не было ни любопытства, ни истерики, только странное спокойствие. — Что произошло в башне? Гарри поднял глаза, и Гермиона заметила, как у него на секунду дёрнулась челюсть, будто он физически пытается удержаться от правды, но та всё равно вырвалась. — Малфой, — сказал Гарри хрипло. — Он… он обезоружил Дамблдора. Дамблдор меня… обездвижил. Я не мог… — он сглотнул, и Гермиона почувствовала, как у неё внутри поднимается злость на Дамблдора за это, хотя она понимала, почему он так сделал. — Он говорил с Малфоем. Спокойно. Как будто… как будто это просто разговор. — Дамблдор всегда так делает… точнее делал, — тихо проговорила Гермиона. — Малфой сказал, что это он привёл Пожирателей, и что Метка была приманкой. Он сказал… про шкаф. Исчезательный. Мол он его починил, и потом пришли… они. Рон выругался вполголоса, но не громко, потому что в этой комнате ругательства звучали как лишний шум. — А потом… — голос Гарри стал тише. — Пришла она. Гермиона почувствовала, как у неё сжались пальцы на бинте. Она не посмотрела на Гарри, потому что боялась, что её лицо скажет больше, чем любые слова. — Блэк, — прошипел Гарри, и фамилия прозвучала как плевок. — Она… она… убила его. В Больничном крыле стало так тихо, что Гермиона услышала, как где-то далеко капает вода. Тонкс закрыла глаза на секунду, Люпин выдохнул, как будто у него выбили воздух, Полумна не изменила выражения лица, но у неё дрогнули ресницы, и Гермиона вдруг почувствовала, как что-то внутри неё начинает рассыпаться на мелкие куски, потому что это слово теперь прозвучало вслух в кругу людей, и от этого случившееся стало ещё реальнее. И именно в этот момент, будто решив добить всех до конца, где-то сверху, через открытое окно, донёсся звук, который не был человеческим. Это было чистое и горестное пение, что-то схожее с плачем, как будто кто-то пел не о том, что произошло, а о том, что в мире стало меньше света. Гермиона сначала даже не поняла, кто это и зачем он усугубляет ситуацию. — Феникс, — прошептала Полумна, и в её голосе была странная мягкость. — Он поёт, когда его хозяин умер. И Гермиона почувствовала, что музыка эта звучит у неё внутри, а не снаружи, то было её собственное горе, волшебным образом превратившееся в песню, которая отдавалась эхом, разносилась над просторами замка и лилась в его окна. Как долго они все молчали, вслушиваясь, сказать ни один из них не смог бы, как не смог бы и объяснить, почему, пока они слушали звучание собственной скорби, боль как будто стихала. — Что происходило внизу? — неожиданно хрипло спросил Гарри, и в голосе у него уже была не только боль, но и обессиленная ярость. Тонкс заговорила первой, быстро, почти отрывисто, потому что ей легче было говорить о действиях, чем о смерти. — Мы с Римусом были возле лестницы, — сказала она. — Когда началось. Мы услышали шум и пошли. Билл был с нами, мы… Тонкс запнулась, из-за чего Рон выдал: — Это я напортачил, Гарри, — уныло признал он. — Мы сделали, как ты велел: проверили Карту Мародеров, Малфоя на ней не увидели и решили, что он в Выручай-комнате. Я с Джинни отправился следить за ней… но Малфой проскочил мимо нас… — Он вышел из комнаты примерно через час после того, как мы начали наблюдение, — сказала Джинни. — Один, с этой кошмарной высушенной рукой… — С Рукой Славы, — пояснил Рон. — Помнишь, той, что дает свет только тому, кто ее держит? — В общем, — продолжила Джинни, — он, скорее всего, проверял, свободен ли путь, можно ли выпустить Пожирателей смерти, потому что, едва увидев нас, бросил что-то в воздух, и все тут же погрузилось в непроглядную тьму… — Перуанский Порошок мгновенной тьмы, — горько промолвил Рон. — Фред с Джорджем… я еще поговорю с ними о том, кому они продают свои товары. — Чего мы только не перепробовали — Люмос, Инсендио, — сказала Джинни, — ничто эту тьму не брало. Нам осталось одно — на ощупь выбраться из коридора, при этом мы слышали, как кто-то пробежал мимо. Видимо, Малфой освещал себе дорогу Рукой и провел остальных. Заклинаниями мы пользоваться не решались, боялись попасть друг в друга, а когда добрались до освещенного коридора, их уже не было. — К счастью, — хрипло сказал Люпин, — Рон, Джинни и Невилл почти сразу наткнулись на нас и рассказали о случившемся. Через несколько минут мы отыскали Пожирателей смерти, они направлялись к Астрономической башне. Малфой, скорее всего, не ожидал усиления стражи, да и порошок у него весь уже вышел. Началась драка, они бросились врассыпную, а мы погнались за ними. Один из них, Гиббон, прорвался к лестнице на башню… — Чтобы поставить Метку? — спросила Гермиона. — Наверное. Должно быть, они договорились обо всем еще в Выручай-комнате, — сказал Люпин. — Правда, не думаю, что Гиббону так уж хотелось в одиночку дожидаться там Дамблдора, потому что он скоро спустился вниз, присоединился к сражению и попал под смертоносное заклятие, на волосок пролетевшее мимо меня. — Значит, если Рон наблюдал за Выручай-комнатой вместе с Джинни, — обращаясь к Гермионе, сказал Гарри, — то… — Я дежурила у класса Защиты, — вмешалась Полумна, загадочно смотря в потолок. —Целую вечность, ничего не происходило, а что творится наверху, мне не дали понять мозгошмыги… Рон взял Карту Мародеров с собой… а около полуночи в подземелье примчался профессор Флитвик. Он что-то кричал о Пожирателях смерти в замке, по-моему, меня он даже не заметил, просто ворвался в класс Блэк, и я услышала, как он говорит, что Блэк должна пойти с ним и помочь, потом какой-то громкий удар, а после Блэк выскочила из кабинета и увидела меня и… и… — Что? — спросил Гарри. — Она сказала, что у профессора Флитвика обморок, велела мне зайти в кабинет, позаботиться о нём, пока… пока сама она будет сражаться с Пожирателями смерти… Луна как-то мечтательно-грустно вздохнула, поёрзала на места и продолжила: — Я вошла в кабинет — посмотреть, чем можно помочь профессору Флитвику, а он без сознания лежал на полу и… ох, я поняла, что именно мозгошмыги пытались стереть из моей головы… теперь-то все так очевидно. Блэк, скорее всего, оглушила его, а я этого не поняла и дала Блэк уйти! — Тут нет твоей вины, Полумна, — решительно произнес Люпин. — Если бы ты не подчинилась Блэк и преградила ей дорогу, она наверняка убила бы тебя. Гермиона почувствовала, как у неё в голове вспыхнула картинка: Беллатрикс, которая выскакивает в коридор, бросает короткий приказ, и бежит туда, где ей нужно быть. Гермиона не знала, помогало ли это хоть чем-то или делало хуже, но факт был фактом: Беллатрикс была в замке, Беллатрикс была в бою, и Беллатрикс всё равно дошла до башни. — То есть, когда она поднялась наверх, наверняка встретив по пути Снейпа, — сказал Гарри, мысленно следя за тем, как Блэк, вытаскивая на ходу волшебную палочку, взбегает в развевающейся черной мантии по мраморной лестнице, — и добралась до места, где вы сражались… — Нам приходилось туго, мы проигрывали, — негромко сказала Тонкс. — Гиббон был убит, но остальные Пожиратели смерти готовы были драться на смерть. Невилла ранили, Билла погрыз Сивый… было темно… повсюду летали заклятия… Малфой куда-то исчез, должно быть, проскользнул мимо нас наверх, в башню… потом и другие Пожиратели смерти устремились за ним, и один из них перекрыл каким-то заклинанием лестницу за собой… Невилл бросился к ней, но его отбросило в воздух… Гарри внезапно посмотрел на Гермиону, которая упрямо смотрела перед собой и внешне не особо реагировала на слова, хотя всё досконально анализировала: — Гермиона, а как… как ты тогда прошла через барьер? Гермиона вздрогнула, моргнув, и медленно перевела на него не совсем понимающий взгляд. — А? — Как ты прошла через барьер на башню, если Невилла откинуло? И где вообще ты была? Почему в такой одежде? — Кажется, Гарри только сейчас до конца начинал складывать разбросанные пазлы в общую картинку. — Я… я, ох, Мерлин… — она чувствовала, как все взгляды уткнулись в неё, как в мишень, и судорожно думала, что именно нужно сказать и как всё объяснить, не упоминая, что ночью лежала голая в постели человека, который спустил Дамблдора с башни одним зелёным всполохом. — Я же… не была с вами у Выручай-комнаты, — наконец выдохнула она. — Мы же договорились, что пойду следить за Блэк. Рон нахмурился, вспомнив, видно: — Да, помню. Ты ещё предлагала мне, но я открестился. — Именно, — подхватила Гермиона, цепляясь за эту нитку, как за верёвку над пропастью. — Я пошла к крылу преподавателей и… кажется, я оказалась там слишком вовремя. Она вдохнула, чтобы говорить ровно. Она могла. Она всю жизнь умела собирать факты в связную историю, но сейчас ей нужно было собрать ложь из обрывков правды. — Я услышала взрыв, — продолжила она. — И крик. Повернула за угол и увидела двоих в масках. Один как раз пил зелье, а второй стоял на стрёме. Они меня заметили, а я только что и успела поднять палочку… Она бросила короткий взгляд на Люпина и Тонкс: те слушали внимательно, но не с тем прищуром, с каким обычно допрашивают подозреваемых, — скорее как коллегу, который докладывает после проваленной вылазки. — Что было дальше? — тихо спросил Люпин. Гермиона почувствовала, как во рту стало сухо. Лгать этим людям было особенно мерзко: Люпин смотрел спокойно и внимательно, Тонкс стискивала поручень кровати Билла так, будто это был единственный предмет, который держит её в реальности, Полумна слушала с тем самым своим отсутствующим видом, но Гермиона знала, что та запоминает каждое слово. Она заставила себя не дёргать бинт на ноге и говорить ровно, как на экзамене. — Я не успела ничего сделать, — сказала она. — Они бросили в меня какое-то заклинание, я даже не поняла, какое. Это… это было странно, как будто… словно волна по воздуху. Меня отбросило назад, я ударилась о стену, а дальше наступила темнота. Гарри нахмурился. — Ты потеряла сознание? — Думаю, да, — коротко кивнула Гермиона. — Я очнулась в маленькой комнате без окон, с какими-то ящиками и тряпками. Похоже, это была кладовка или служебный чулан, — она специально выбрала слово максимально скучное, чтобы никто не захотел уточнять детали. — Дверь была заперта. И… моя одежда была… — она замялась на секунду, подбирая формулировку, — мягко говоря, непригодна. Рон, до этого стоявший с опущенными плечами, приподнял бровь. — Непригодна — это как? Гермиона сдержанно вздохнула. — Рон, меня шарахнуло в стену каким-то непонятным проклятием, — спокойно ответила она. — Судя по состоянию формы, там успело что-то либо загореться, либо расползтись от магии. Короче, всё было в лохмотьях и клочьях. Я, между прочим, не собиралась выскакивать в коридор в одних трусах, когда по замку ходят Пожиратели смерти. Рон смутился, но молча кивнул. Вопрос «а обувь где?» он, к счастью, вслух задать не успел. — В комнате был шкаф, — продолжила Гермиона, стараясь не спотыкаться в рассказе. — Какой-то старый, с тряпьём, даже не знаю для кого. Там нашлась эта рубашка и эти брюки. Ну я их и надела. Обуви не было, — она опустила глаза на аккуратно перебинтованные ступни и усмехнулась без радости. — Как видите, это была не лучшая часть плана. — Тебя всё ещё могли держать там специально, — тихо сказала Тонкс. — Как запасную цель. — Возможно, — согласилась Гермиона, и в этом «возможно» было больше яда, чем она хотела показывать. — Но, видимо, их не слишком интересовало, что со мной будет дальше. Дверь была закрыта серьёзными чарами, обычная «Алохомора» не сработала. Пришлось искать другой выход. Она вспомнила, как ладонь легла на рунический знак у алтаря, как камень послушно отъехал, будто узнавая её, и внутри всё снова дёрнулось, но наружу она выпустила только сухую, почти канцелярскую формулировку. — В стене оказался скрытый проход, — объяснила она. — Типа тех, что по замку везде. Я нашла его, он вывел в служебный коридор, где… где уже шла драка. Потом я встретила профессора МакГонагалл, она погнала меня в башню Гриффиндора, вы всё это знаете, — она махнула рукой, как бы отрезая этот блок событий. — А потом… потом я всё равно побежала к Астрономической. Гарри, казалось, слушал только наполовину, но на словах про проход чуть приподнял бровь. Однако за одежду он, похоже, зацепился уже достаточно, чтобы оставить её в покое: рубашка и брюки перестали быть загадкой, превратившись в «нашла в шкафу», как всякое случайное спасение. Люпин чуть наклонил голову. — А барьер? — мягко напомнил Гарри. — Невилла отбросило, да Люпина тоже. МакГонагалл говорила, что… — Никому из нас прорваться не удалось, — глухо вставил Рон, подхватывая линию из своего рассказа. — Этот бугай, Пожиратель смерти, швырялся заклинаниями, они отскакивали от стен, чуть не попадая в нас. — И тогда появилась Блэк со Снейпом, — начала было Тонкс. — Я краем глаза заметила, как они бегут к лестнице, — подхватила Джинни, — но в тот момент этот здоровяк опять швырнул в меня чем-то, я пригнулась и их потеряла. — Я видел, как они проскочили через барьер, словно его и не было, — сказал Люпин. — Я попробовал следом и, да, как и сказал Гарри, меня отбросило так же, как Невилла. МакГонагалл появилась так тихо, что Гермиона сначала даже не заметила её. Профессор была в плаще, волосы у неё были чуть растрёпаны, но взгляд был жёсткий и ясный. Она встала у изножья кровати Билла, стиснула руки в кулаки. — Очевидно, они знали заклинание, которого не знали мы, — тихо произнесла она. — В конце концов, они преподаватели… Я-то решила, будто они спешат нагнать ускользнувших в башню Пожирателей… — Они и спешили! — резко сказал Гарри. — Только не чтобы их остановить. Он вдохнул, будто ныряя с головой в собственную мысль: — Барьер, наверное, пропускал только тех, у кого есть Черная метка. Они прошли так, будто его и не было. Снейп, Блэк… у них есть метки. — Он перевёл взгляд на Гермиону. — Но ты ведь тоже была наверху. Гермиона почувствовала, как у неё неприятно холодеет под рёбрами. Она заранее знала, что этот вопрос вернётся к ней, как бумеранг, и всё равно оказалось больно. Она заставила себя не опускать взгляд. — Я не поднималась по той лестнице, через которую вы пробивались, — сказала она, снова ловко сплетая ложь из общей информации. — Я как раз вышла из служебного коридора ниже по уровню и слышала, как Невилла отбросило. Там, где вы были, барьер стоял, но я поднялась по другой стороне. Там есть ещё один узкий пролёт, он ведёт к площадке, откуда астрономы носят оборудование, — она чуть пожала плечами. — Мы с профессором Вектор как-то раз это обсуждали, когда делали карту движений небесных сфер. Видимо, на тот участок заклинание не накладывали или оно уже к тому моменту разболталось. — Ты ничего не почувствовала? — недоверчиво спросил Рон. — Вообще? — Никакого удара, — честно сказала Гермиона. — Если он там и был, то к моменту, когда я проходила, либо ослаб, либо его уже задело тем же взрывом, что потом развалил пол-потолка. Не знаю. Я просто добежала, а там… — она сжала пальцы на краю кровати, чтобы не дрогнул голос, — там уже всё было в самом разгаре. В комнате повисла пауза. Гарри смотрел на неё так, будто пытался примерить её слова к своей внутренней картине, где барьер был частью кошмара, а не ошибки чьего-то заклинания. — Значит, ты видела почти всё, как и я, — тихо сказал он. — На площадке. До того, как они ушли. Гермиона кивнула, чувствуя, как по спине идёт липкий холод. — Да. Я слышала, как Блэк… — она проглотила слово «говорила», потому что рот наполнился горечью, — как она кинула убивающее. И видела свет. Потом… — она чуть мотнула головой в сторону, — потом только спины. Они уже уходили. Люпин кивнул, похоже, не желая сейчас разбирать магическую механику барьера по косточкам. — Заклинание могло быть нестабильным, — сказал он скорее МакГонагалл, чем Гермионе. — Если один из Пожирателей ударил по нему разрушительным заклинанием, оно вполне могло дать трещину. Гермиона могла пройти через уже ослабленную зону. МакГонагалл кивнула сухо. — Тем более, — тихо произнесла она, — что мы до сих пор не знаем, на что именно было рассчитано то проклятие. На внешних или внутренних, на тех, кто его наложил, или нет. — Она посмотрела на Гарри. — Версию с Чёрной меткой я, к сожалению, тоже не исключаю. Гарри сжал кулаки ещё сильнее. — Ему это нравится, — сказал он глухо. — Ему удобно, что мы ничего не знаем наверняка. Ему удобно, что он всегда на один шаг впереди. «Ему» для него сейчас был и Волан-де-Морт, и Снейп, и вся эта тёмная конструкция сразу. Даже Беллатрикс. — Важнее то, что ты оказался там, где должен был быть, — тихо сказала Гермиона, и сама почти подавилась от того, что защищает решение Дамблдора. — Он… он обездвижил тебя не для того, чтобы ты смотрел, а для того, чтобы ты выжил. Гарри метнул в её сторону острый взгляд, но спорить уже не стал. Песня Фоукса всё ещё тянулась где-то над ними, мягко и безжалостно, как ветер. Гермиона опустила глаза на свои перемотанные ступни и почувствовала, как внутри поднимается привычная теперь волна злости — на Беллатрикс, на себя, на Дамблдора, на весь этот чёртов год, в котором она одновременно оказалась и тем, кто защищает, и тем, кому приходится врать тем, кого она защищает. Она знала только одно: чем дальше, тем меньше у неё останется возможности сидеть в стороне и делать вид, что она просто исправляет чужие ошибки. И как бы она ни пыталась сейчас построить аккуратную, логичную, безопасную версию событий, где она «нашла одежду в шкафу» и «обошла барьер», где-то внизу, под всеми слоями самообладания, шевелилась другая, совершенно дикая мысль: дверь в покои Беллатрикс её узнаёт, тайный проход пускает без сопротивления, барьер на лестнице — почти не чувствуется. И Гермиона впервые позволила себе честно подумать: что, если дело не только в заклинаниях? Двери больничного крыла распахнулись так резко, что все, даже мадам Помфри, вздрогнули. В палату почти вбежали мистер и миссис Уизли, а за ними — Флёр, бледная, как простыня, с перекошенным от ужаса лицом. — Молли, Артур, — вскинулась профессор МакГонагалл, будто только этого и ждала, — мне так жаль… Но миссис Уизли уже почти не слышала её. — Билл, — выдохнула она, увидев изуродованное лицо сына, и буквально проскользнула мимо МакГонагалл к его кровати. — О, Билл… Люпин и Тонкс торопливо отступили, освобождая им место. Миссис Уизли наклонилась над Биллом, коснулась губами его окровавленного лба, и Гермиона почувствовала, как в горле снова встал ком: у Молли дрожали пальцы, но движения были точными, привычными, как у человека, который уже не раз прикладывал руки к разбитым коленкам и порезанным пальцам своих детей, только сейчас всё было не «перевязать и поцеловать». — Вы сказали, на него напал Сивый? — спросил мистер Уизли, обращаясь больше к МакГонагалл, чем к кому-то ещё. — Но ведь он не превращался, так? Что… что теперь будет с Биллом? — Пока не знаем, — ответила МакГонагалл и с каким-то беспомощным, почти виноватым выражением посмотрела на Люпина. Люпин тихо вздохнул. — Какое-то заражение, скорее всего, будет, Артур, — сказал он, подбирая слова так, будто каждое было заклинанием. — Случай редкий, возможно, уникальный. Никто толком не знает, как поведёт себя человек, которого покусал оборотень в человеческом облике. Это… это надо переждать и посмотреть. Миссис Уизли уже отобрала у мадам Помфри резкую пахнущую мазь и начала сама, почти яростно, покрывать ею раны Билла, будто могла стереть их силой рук. — А Дамблдор… — начал мистер Уизли, но голос у него дрогнул. — Минерва… это правда? Он… действительно… МакГонагалл только кивнула, и этого еле заметного движения хватило. Гермиона увидела, как Артур слегка покачнулся, словно в него ударили, а рядом с собой почувствовала почти физическое движение Джинни: та едва заметно напряглась, но её взгляд был сосредоточен не на родителях. Гермиона проследила за этим взглядом: Джинни смотрела на Флёр, которая застыла возле изножья кровати Билла, не мигая, всматриваясь в его искорёженное лицо. В этом взгляде было что-то, от чего у Гермионы внутри стало неприятно: смесь страха, ожидания и… какой-то заранее приготовленной обиды. — Дамблдор мёртв, — прошептал мистер Уизли, будто проглатывая каждую букву. Молли, однако, сейчас была вся в Билле: слёзы градом стекали ей на руки и на лицо сына. — Конечно, какая разница, как он выглядит… это… это не так важно… но он был таким красивым мальчиком… всегда таким красивым… и собирался жениться… — Это еще что такое? — неожиданно громко, с металлической интонацией, выдала Флёр. — Что значит — соби’гался? Миссис Уизли обернулась, ошарашенная, глаза у неё были красные и растерянные. — Я… только… я думала… — пробормотала она. — Ну… раз он теперь… — Вы думали, Билл не захочет тепе’гь взять меня в жены? — Флер шагнула ближе, подбородок взлетел, голос стал резким. — Думали, 'газ его покусали, он тепе’гь меня не любит? — Нет, я… я не это имела в виду… — И п’гавильно, — отрезала Флер, вдруг выпрямившись так, что даже Люпин с Тонкс невольно отступили на полшага. — Потому что он захочет. И еще как. Чтоб он меня не любил, нужно что-то пок’гуче какого-то обо’готня. Гермиона, несмотря на всю боль вечера, почувствовала, как внутри что-то чуть-чуть оттаивает: Молли всегда относилась к Флёр с холодной вежливостью, и Гермиона несколько раз ловила себя на том, что ей неловко за обеих. Сейчас же всё перевернулось за минуту. — Я просто подумала… — пробормотала миссис Уизли, растерянно моргая. — Может, вам будет тяжело… когда он… так… — Вы думали, что я не захочу за него выйти? — Флер дышала часто, но говорила твёрдо. — Что меня инте’гесует только его лицо? Да моей к’гасоты на нас двоих хватит. А эти ш’рамы только покажут, какой он отважный. Пустите, я сама. Она достаточно решительно, хоть и без злобы, вырвала баночку с мазью из рук миссис Уизли. Молли отступила к Артуру, и некоторое время в палате слышалось только сопение, всхлипы и тихое шуршание, когда Флер аккуратно, но уверенно обрабатывала раны Билла, дико сосредоточенная на работе. Повисла тишина, хоть не такая тяжёлая, как у подножия башни, но тоже ощутимая. Все инстинктивно задержали дыхание, ожидая, что из этого получится. — У нашей тётушки Мюриэль, — вдруг сказала миссис Уизли, голос у неё дрожал, но слова были странно ровными, — есть очень красивая диадема… гоблинской работы. Думаю, она позволит одолжить её вам на свадьбу. Она… она любит Билла. А диадема будет вам очень к лицу. — Спасибо, — официально ответила Флер, и уголки губ у неё дрогнули. — Уве’гена, это будет к’гасиво. А через миг, почти без перехода, они уже висели друг у друга на шее и обе громко, некрасиво и по-настоящему рыдали. Гермиона, глядя на них, вдруг подумала, что если даже эти две женщины, которые ещё вчера смотрели друг на друга как на раздражающий фактор, сейчас держатся так, словно всегда были союзницами, то, возможно, не всё ещё окончательно разрушено. — Видишь? — хриплый, но очень решительный голос прозвучал у изголовья Билла. Гермиона обернулась: Тонкс стояла почти вплотную к Люпину, лицо у неё было злое, а глаза блестели. — Ей наплевать на его шрамы. Она всё равно хочет выйти за него. Ей важен он, а не то, как он теперь выглядит. — Тут другое, — тихо, почти одними губами ответил Люпин, и плечи у него незаметно напряглись. — Билл не станет полным оборотнем. Это… совсем не то… — Да мне-то что до этого? — вспыхнула Тонкс, хватая его за лацканы и встряхивая. — Я тебе миллион раз говорила… Вот тут у Гермионы внутри что-то щёлкнуло: эта её странная настойчивость рядом с Люпином… сложилась в картину. — И я миллион раз говорил тебе, — упрямо повторил Люпин, настойчиво отводя взгляд, — что я слишком стар, слишком беден… и слишком опасен. — Брось, — вмешалась миссис Уизли, даже не оборачиваясь, но явно вслушиваясь. — Это уже просто смешно, Римус. — Ничего смешного, — упрямо продолжал Люпин, уткнувшись глазами в пол. — Тонкс заслуживает кого-то нормального: молодого, здорового… — А ей нужен ты, — Молли всё-таки повернулась, на лице у неё, помимо слёз, появилось упрямое выражение, очень знакомое Гермионе. — Уж поверь, Римус, человек молодой и здоровый не обязательно останется таким навсегда. Она коротко кивнула на Билла, и эта простая, страшная мысль повисла в воздухе. — Сейчас не время, — растерянно сказал Люпин, оглядывая палату, но избегая смотреть кому-либо в глаза. — Дамблдор мёртв… — Дамблдор бы радовался больше всех, узнав, что любви в мире стало чуть больше, — неожиданно резко сказала МакГонагалл. В этот момент двери снова распахнулись, и в палату вошёл Хагрид. Та немногочисленная часть его лица, которую не скрывали борода и волосы, была опухшей и мокрой от слёз, плечи ходили ходуном, а в огромной лапе он сжимал грязный платок размером со скатерть. — Я… я всё сделал, профессор, — прохрипел он, обращаясь к МакГонагалл. — П-перенёс его. Профессор Стебль детишек обратно… по постелям. Профессор Флитвик ещё лежит, но говорит, скоро будет как новый. А профессор Слизнорт сказал, что уж в Министерство сообщил. — Спасибо, Хагрид, — ответила МакГонагалл и сразу же, будто переключившись в другой режим, повернулась к остальным. — Министр сейчас будет здесь с минуты на минуту. Прежде чем он явится, мне нужно поговорить с деканами. Хагрид, будь добр, скажи профессорам Стебль и Флитвику… и Слизнорту, что я жду их в кабинете директора. Я бы хотела, чтобы и ты присоединился. Хагрид кивнул, шумно всхлипнул и, всё ещё утирая глаза, поплёлся к выходу. МакГонагалл посмотрела на Гарри, а потом и на Гермиону. — Перед этим, — сказала она, — мне нужно пару слов с вами, Гарри… и с вами, Гермиона. Если вы не возражаете. Отказывать было смешно. Гермиона поднялась, нытьё вкупе с острой болью вернулось в ступни вспышкой, но она стойко терпела. Гарри, будто очнувшись, тоже встал. Джинни крепко сжала его руку, но отпустила, когда он едва заметно кивнул. — Я быстро, — бросил он Рону и Джинни, и они с МакГонагалл вышли. Гермиона скользнула следом, чувствуя на себе десяток взглядов, но не оборачиваясь. Коридоры были пугающе пусты. Только плач Фоукса проникал сюда издалека, как вода через трещины. Только на полпути к кабинету она вдруг осознала, что они идут не к обычным комнатам МакГонагалл, а туда, где был кабинет директора: к горгулье. Это показалось неправдоподобным и одновременно абсолютно логичным. Заместитель директора стала директором, нравится ей это или нет. Каменная горгулья отъехала, впуская их на винтовую лестницу. Гермиона неожиданно почувствовала, как внутри сжалось сердце: входить в кабинет Дамблдора теперь, когда его самого там не будет, казалось неправильным, почти кощунственным. Однако внутри всё было почти таким, как она помнила: круглая комната, серебряные приборы на столиках тихо жужжат и попыхивают, в стеклянном шкафу под светом луны отблескивает клинок меча Гриффиндора… Только насест Фоукса был пуст, а плач феникса долетал теперь где-то снизу, из глубины замка. И ещё одно: над столом в золотой раме появился новый портрет. Дамблдор. Вполоборота, с привычной линией очков на переносице, с тем же мягким взглядом. Он пока не шевелился, как все новые портреты, но от одного этого вида у Гермионы в животе сжался ледяной комок: живой человек, которого они знали, лежал внизу под башней, а здесь был только слой краски и магии. МакГонагалл взглянула быстро на портрет, как будто боялась, что, если задержится, то голос сорвётся. Она обошла стол, села, сцепила пальцы и посмотрела на Гарри так, будто он был не шестикурсником, а коллегой. — Гарри, — сказала она, — мне нужно знать, чем вы и профессор Дамблдор занимались сегодня вечером, когда ушли из школы. Гермиона напряглась, будто вопрос адресовали ей. Она заранее знала ответ Гарри, но всё равно стало тревожно: МакГонагалл была тем взрослым, которому Гермиона доверяла почти так же, как Дамблдору. — Я не могу этого сказать, профессор, — ответил Гарри. Голос у него был хриплым, но твёрдым. — Он… попросил меня никому не рассказывать. — Гарри, это может быть крайне важно, — сказала МакГонагалл. — Мы… — Я знаю, что это важно, — перебил он, но без грубости, а скорее просто констатируя. — Но он не говорил, что в случае его смерти я могу перестать выполнять его поручения. Гермиона видела, как у МакГонагалл дёрнулись губы. — Поттер, — сказала она — и это «Поттер» прозвучало как шаг назад от доверительного «Гарри», — профессор Дамблдор мёртв, и вы должны признать, что ситуация изменилась. — Для него — да, — устало пожал плечами Гарри. — Для его приказов — нет. Он замолчал, потом добавил, словно вспоминая, что у него всё-таки есть информация, которой он готов поделиться: — Но я могу сказать другое. Мадам Розмерта… она под Империусом. Это она помогала Малфою. Через неё прошли ожерелье и медовуха. МакГонагалл выглядела так, будто Гарри сказал ей, что у Фоукса выросли сразу две головы. — Розмерта? — недоверчиво повторила она. Но тут дверь снова приоткрылась, и внутрь, один за другим, вошли Стебль, Флитвик, Слизнорт и Хагрид. Слизнорт выглядел так, словно его ударили кастрюлей по голове: бледный, потный и с влажным носовым платком в руке. — Снейп! — выдохнул он, едва ступив внутрь. — Снейп… я же учил его… думал, знаю… Гермионе хотелось сказать: «Он не один», но она прикусила язык. МакГонагалл подняла руку, призывая всех к тишине, ровно в тот момент, когда один из прежних директоров в портретной раме резко подал голос: — Минерва, министр будет здесь в любой момент. Только что аппарировал с делегацией. — Спасибо, Эдвард, — кивнула МакГонагалл и повернулась к коллегам уже привычным деловым лицом. — Нам нужно решить кое-что до его прихода. В частности… должен ли Хогвартс продолжать работать. Гермиона замерла. Слово «закрыть школу» она уже слышала один раз за свою жизнь, в связи с Тайной комнатой, но впервые оно прозвучало так, что по спине пробежал холод. — Я уверена, Дамблдор хотел бы, чтобы школа продолжала работать, — первой ответила профессор Стебль, сложив руки на коленях. — Если хотя бы один ученик захочет сюда вернуться, мы обязаны открыть двери. — А у нас будет этот один ученик? — сипло спросил Слизнорт, утирая лоб. — Я не удивлюсь, если родители решат держать детей дома. И я не смогу их винить. Матери захотят видеть детей перед глазами, а не у нас… даже если здесь не опаснее, чем где бы то ни было. — Согласна, — вздохнула МакГонагалл. — И, боюсь, смерть директора от руки одного из преподавателей — это не то, что легко пережить любой школе. Даже нашей. Хагрид всхлипнул так громко, что стены дрогнули. — Нам нужно связаться с попечителями, — пропищал Флитвик. — Пусть решение будет их. Так положено. Нельзя всё это решать на эмоциях. — А ты что думаешь, Хагрид? — мягко спросила МакГонагалл. — Должен ли Хогвартс работать? Хагрид уставился в пол, огромные пальцы сжали платок так, что тот почти исчез. — Я не знаю, профессор, — хрипло ответил он. — Но я-то останусь. Тут мой дом с тринадцати лет. Если хоть один детёныш решит вернуться, я буду его учить. Просто… Хогвартс без Дамблдора… — он глотнул воздух и снова уткнулся в платок. — Значит, — подвела итог МакГонагалл, — мы согласны, что вопрос следует передать попечителям. А вот о похоронах… — Нельзя отправлять детей, пока его не похоронят здесь, — неожиданно твёрдо сказал Гарри, и Гермиона увидела, как у него на лице впервые за долгое время проступило что-то вроде смысла. — Он хотел покоиться в Хогвартсе. И они… они захотят попрощаться. — Ученики должны принести ему дань уважения, — кивнула Стебль. — Это будет правильно. Флитвик пискнул что-то в том же духе, Слизнорт, тяжело вздыхая и не скрывая сомнений, согласился, Хагрид всхлипнул, но тоже кивнул. Решение было принято так быстро и единогласно, как, наверное, ни одно решение в жизни этого кабинета. — Он уже здесь, — сказала вдруг МакГонагалл, выглянув в окно. — Министр… и, кажется, не один. — Можно мы пойдём, профессор? — тут же спросил Гарри. В этом вопросе Гермиона услышала старый, знакомый оттенок: он не хотел, чтобы Скримджер видел его разбитым. — Конечно, — сказала МакГонагалл. — Идите, Поттер. Она чуть отодвинулась от двери, пропуская его. Гермиона уже почти поднялась, но МакГонагалл задержала её коротким взглядом: — Хотелось бы и с вами поговорить, но видимо сейчас не то время. Вы тоже свободны, мисс Грейнджер. Отдохните. «Отдохните» прозвучало почти издевательски, но Гермиона кивнула. Они с Гарри вышли вместе, а дальше разошлись в разные стороны. Гарри свернул к башне Гриффиндора; Гермиона на секунду колебалась, не пойти ли за ним, но ноги, перемотанные тканью, адски горели, а в голове было такое гудение, что слова всё равно не сложились бы в поддержку. Она добралась до гостиной, когда Полная Дама уже знала. Портрет при её появлении даже не спросил пароль, только жалобно прошептал: — Это правда? Директор…? — Правда, — коротко ответила Гермиона. Полная Дама всхлипнула, но отодвинулась, пропуская её. Внутри было тесно, шумно и при этом как-то странно глухо: люди говорили, но звуки не достигали цели. Гермиона видела только отдельные лица в красно-золотой мешанине: Лаванда уткнулась в плечо Парвати, Симус что-то быстро шептал Дину, первокурсники сбились в кучки, держась за руки. Гарри уже пересёк гостиную и исчез за дверью в спальни, даже не оглядевшись. Рон, судя по всему, был наверху. Джинни стояла у камина, сжимая в руках палочку, и смотрела в огонь таким взглядом, будто пыталась силой воли удержать его в рамке. Когда Гермиона вошла, их взгляды встретились всего на секунду, коротко, без слов. В этой секунде было всё: «он в порядке?», «да, но это не облегчает», «потом». Потом — это то, чего Гермиона сейчас боялась едва ли не больше всего. Она не пошла к девичьим спальням сразу. Сначала села в одном из свободных кресел, подтянув под себя перебинтованные ноги, и прислушалась. Песня Фоукса постепенно стихала, как уходит шум дождя. В какой-то момент она поймала себя на том, что с трудом слышит её — то ли птица умолкала, то ли она переставала улавливать звук под слоем собственных мыслей. Ей казалось, что она сходит с ума. В голове чётко, как по пунктам плана, раскладывались все сегодняшние события — крестраж, слежка за Блэк, умопомрачительный секс для отвлечения, пробуждение, злость, башня, зелёный свет, искусная ложь, чёрное платье Беллатрикс, запах специй и дыма, её ладонь на руне в камне, барьер, который на неё почти не среагировал. Всё это складывалось в какую-то чужую, неправильную картину, где ей отводилась роль не только «умной гриффиндорки», а чего-то ещё, от чего хотелось отшатнуться. Она сидела и изводила себя мыслями: не надо было идти в покои Блэк. Не надо было вообще соглашаться на её тренировки. Не надо было позволять ей столько. Не надо было доверять. Надо было… надо было… надо было. Список «надо было» был бесконечным. В каждом пункте Гермиона находила, за что себя укусить, и делала это, мысленно, с упорством маньяка. С каждым новым заходом злость на себя усиливалась, но злость на Беллатрикс всё равно была громче, острее, как звук скрипки, перебивающий хор. Она думала о том, как та держала её за горло, за запястье, за бедро, о том, как та же рука поднимала палочку на башне, о том, как спокойно прозвучало «Авада Кедавра», и от этой мысли ей хотелось одновременно кричать и смеяться — истерично и бессмысленно. Где-то выше, в мальчишеской спальне, хлопнула дверь. Она почти физически почувствовала, как Гарри упал на кровать, даже не раздеваясь, и как Рон сел рядом. Ей не нужно было видеть, чтобы знать, как они будут молчать, а потом — шёпотом — перебирать то, что Гарри узнал от Дамблдора. Но сейчас у неё было только нападение на собственную голову, в котором её кожа до сих пор помнила руки Беллатрикс, а глаза — зелёную вспышку на вершине башни. Песня Фоукса стихла совсем. Тишина навалилась на замок так, что даже смех Пивза, если бы он сейчас раздался, наверняка бы прозвучал неуместно. Гермиона поднялась, чувствуя, как натянутая ткань бинтов чуть стягивает кожу, и, не глядя по сторонам, поднялась к девичьим спальням. В комнате кто-то уже тихо плакал, и она узнала голос одной из младших, кажется, Кэти Белл была там же, говорила ей что-то тихое, успокаивающее. Гермиона не стала вмешиваться. Сняв рубашку Беллатрикс и аккуратно повесив её на спинку стула, она залезла под одеяло в чистой рубашке от школьной формы, которую схватила из шкафа. Живоглот бесшумно взобрался следом, улёгся у неё в ногах, на бинтах, как на подушке, и громко, демонстративно заурчал. Она ткнулась лбом в подушку и позволила себе одну роскошь за ночь — тихий, глухой, злой всхлип. Не тот, от которого сотрясается грудь, а короткий, будто из горла вырвался кусок льда. «Если дело не только в заклинаниях, — подумала она, упрямо вытирая глаза тыльной стороной ладони, — значит, это тоже можно как-то использовать. Я не обязана играть по их правилам. Ни по его… ни по её». Мысль получилась слишком холодной и трезвой для такого дня, и от этого самой себе стало страшно. Но именно она, эта трезвость, удержала её от того, чтобы провалиться в ту же черную пустоту, в которой сейчас тонул Гарри. Фоукс замолчал. Дамблдор лежал где-то внизу, а Беллатрикс была где-то далеко, возможно, уже докладывала Волна-де-Морту или просто снимала чёрное платье в каком-нибудь поместье. Гермиона лежала в своей кровати в Гриффиндорской башне, с окровавленными ногами под одеялом, с котом на ступнях, с чужой рубашкой на стуле и с мыслью, что больше она не будет смотреть на Беллатрикс Блэк как на «преподавателя, с которым всё сложно». Теперь это был человек, который убил Дамблдора, и человек, который всё ещё держал её где-то очень глубоко, за горло. И рано или поздно эту руку придётся либо отрезать, либо заставить держаться за что-то другое. Выбора «ничего не делать» у неё больше не было.

***

Уроки отменили на следующий же день без объявлений «в связи с трагическими обстоятельствами», а просто… отменили, потому что притворяться стало невозможно. Экзамены отложили. Кто-то из преподавателей пытался говорить о «процедурах», но слово «процедуры» звучало как шутка — в замке, где ещё пахло дымом, а в каждой второй нише кто-то шептал слово «мертв». В следующие двое суток Хогвартс начал… истекать людьми. Не как на каникулах, когда все радостно пакуют чемоданы и мечтают о поезде, а как раненое место, из которого вытаскивают то, что ещё можно спасти. Патил уехали на рассвете, и Гермиона увидела это случайно, когда шла в Большой зал и наткнулась в коридоре на их отца: он держал девочек за локти так, будто тащил их не из школы, а из пожара. Они не плакали. Что ж, они были слишком взрослыми для слёз и слишком маленькими для того, чтобы быть спокойными. Захарию Смита забрали до завтрака: надменный мужчина в дорогой мантии говорил с МакГонагалл таким тоном, будто Хогвартс был лавкой с испорченным товаром, а директор — продавцом, который обязан вернуть деньги. Гермиона прошла мимо и почувствовала острое желание превратить его в табуретку чисто из педагогических соображений. Но не все… уезжали. Симус Финниган устроил скандал на весь вестибюль. Его мать стояла у ворот со сжатыми губами, и говорила ему, что она пришла за ним. А Симус — красный, злой, упрямый — отвечал так громко, что портреты над лестницей начали шептаться между собой. В конце концов миссис Финниган осталась в школе до похорон, как и многие другие родители, которые не смогли увезти детей просто потому, что самим детям было страшно уезжать. Пугающе логично: дома не стало безопаснее. Дом стал просто… другим местом, где ты боишься в одиночку. Хогсмид забился приезжими волшебниками, пожелавшими проститься. Вечером Гермиона увидела, как деревня горела огнями, будто на праздник, и это смотрелось почти издевательски. Праздник, который никто не хотел. Министерство тоже не приглашали, но оно всё равно приехало. В замке появились люди в строгих мантиях, с лицами «мы здесь по делу» и глазами «мы здесь всё запомним». Министр магии был лично со своей свитой. Гермиона чувствовала, как эти люди смотрят на стены, на лестницы, на учеников, но не как на живых, а как на будущие пункты отчёта. Гермиона старалась не попадаться им на глаза. Не потому, что ей было что скрывать в смысле «она виновата», а потому что ей было что скрывать в смысле «она не выдержит, если кто-то начнёт задавать правильные вопросы». Она и так уже задавала их себе каждую ночь, пока лежала в своей кровати и чувствовала на коже фантомный запах кардамона, дыма и кожи, как клеймо, которое не смоешь ни водой, ни злостью. Солнце же в эти дни было по-летнему наглым. Оно светило ярко, как будто смеялось: «Ну что, вы там внизу? Всё ещё живые? Отлично. Я продолжу». Гермиона, Гарри, Рон и Джинни почти не разлучались. Это было не «мы держимся вместе, потому что так надо», а «мы держимся вместе, потому что, если разойдёмся, каждый начнёт тонуть в своей голове». Иногда они просто сидели рядом — в гостиной Гриффиндора или у открытого окна, окутанные тёплым воздухом — и молчали. Гермиона считала это отдельным видом магии: молчание, которое не разрушает, а удерживает от распада. Дважды в день они ходили в больничное крыло. Невилла выписали достаточно быстро — лицо всё ещё серое от усталости, но он стоял ровно, как человек, который решил, что выжил и будет дальше сражаться. Гермиона поймала себя на том, что уважает его теперь совсем иначе, чем раньше: не как «милого Невилла», а как человека, который перестал ждать, что кто-то другой будет героем. Билл оставался у мадам Помфри. Шрамы не исчезали и даже не пытались выглядеть «аккуратными». Он стал похож на Грозного Глаза, только без легенды и без привычки шутить про смерть. Но внутри он был всё тем же Биллом: спокойным, упрямым и с той нормальной человеческой интонацией, которая всегда раздражала врагов, потому что они не умели быть нормальными. Флёр, как и обещала, не исчезла. Она щебетала, взбивала подушки, ругалась на британскую кухню и восторженно поддерживала Билла в его новой, внезапной любви к почти сырому мясу, как будто это была очередная эксцентричная привычка будущего мужа, а не след укуса оборотня. Однажды вечером, когда они сидели у окна в гостиной Гриффиндора и смотрели на сумерки, Джинни сказала устало: — Похоже, мне придётся смириться, что он действительно на ней женится. Гермиона поймала взгляд Джинни и увидела там то самое: страх, смешанный с облегчением. Если Флёр не ушла, значит, мир ещё не совсем развалился на куски. Значит, любовь — даже когда вокруг смерть — всё ещё умеет стоять на ногах. — Она не такая уж и ужасная, — пробормотал Гарри, и Гермиона услышала, как он сам себя поправил почти мгновенно, заметив взгляд Джинни: — Ну… ты поняла. В общем. Джинни криво улыбнулась. — Ладно. Если мама это переживёт, переживу и я. Рон, сидевший рядом и делавший вид, что читает, на самом деле просто тыкал вилкой в какой-то несчастный кусок еды с выражением лица «я бы предпочёл жевать камень», вдруг грубо и натужно спросил у Гермионы: — Ну что, ещё кто-нибудь умер? Гермиона поморщилась. — Нет, — резко ответила она и сложила «Вечерний пророк», хотя на самом деле хотела дочитать до конца. — Ищут… Снейпа. И Блэк. Никаких результатов. Сказать фамилию «Блэк» вслух ощущалось, как нажатие на огроменный синяк. Гермиона сумела не дрогнуть лицом, и только пальцы на краю газеты сжались сильнее. — Ну ещё бы, — Гарри вспыхнул мгновенно. — Чтобы найти их, надо сначала найти Волан-де-Морта. А они… — он замолчал, потому что «они» было слишком большим словом для бессилия Министерства. Джинни зевнула, явно не столько от сна, сколько от изнеможения. — Пойду спать. С тех пор как… — она не договорила. — В общем, выспаться мне точно не помешает. Она поцеловала Гарри. Рон так театрально демонстративно отвернулся, что Гермиона едва не фыркнула, если бы не было так тяжело смеяться. Когда дверь девичьих спален закрылась, Гермиона некоторое время просто смотрела на неё, будто пыталась вспомнить, как выглядит жизнь без похорон. Потом она наклонилась к Гарри. Лицо у него было такое, будто он в любой момент может рассыпаться, но держится на одном упрямстве. — Гарри… — тихо начала она. — Ты обещал, что расскажешь нам, что было… когда вы с Дамблдором ушли за крестражем. Гарри долго молчал, а потом резко кивнул, как будто это решение причиняло физическую боль. — Не здесь, — сказал он глухо. — Пойдём. Они ушли в угол гостиной, туда, где плотные шторы и тень от книжного шкафа давали ощущение хоть какой-то приватности. Рон встал следом, без вопросов, просто потому что уже понял: если Гарри говорит «пойдём», значит, речь о вещах, которые меняют жизнь. Гарри полез в карман мантии и достал тонкую цепочку. На ней висел тяжёлый, холодный, с вычурным узором медальон. Гермиона почувствовала, как что-то внутри сжалось: вещь выглядела старой и злой, даже не открываясь. — Дамблдор думал… — голос Гарри был ровным, но Гермиона слышала, как он держит себя в кулаке, — что там будет… одна из вещей Волан-де-Морта. Тот самый… крестраж. Слово прозвучало в их маленьком круге так, будто воздух стал плотнее. — И? — спросил Рон, почти не дыша. Гарри открыл медальон. Внутри не было ничего, кроме сложенного листка пергамента. — Там не было крестража, — сказал Гарри, и Гермиона поняла, что он это слово произносит как «пустота». — Кто-то забрал его раньше и оставил записку. Он протянул пергамент Гермионе, и она развернула записку. Почерк был резкий, злой и при этом удивительно спокойный, как у человека, который делает то, что считает правильным, даже если это самоубийство. Она прочитала один раз, потом второй, и только на третьем осознала, что ладони стали мокрыми. Там было признание: крестраж украден. Там было обещание: уничтожить. Там была подпись: инициалы. Р.А.Б. Гермиона подняла голову, уже чувствуя, как мозг начинает лихорадочно перебирать варианты. И где-то на самом дне мыслей, как заноза, мелькнуло: Б. Блэк. Она стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть. — Это… кто? — спросил Рон. — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Но узнаю. И тут же — как удар под дых — в голову полезло другое. Не логика и вовсе не список вариантов, а ощущение грязи. Я рассказывала ей. Не всё, конечно, но достаточно. Достаточно, чтобы умный человек сложил картинку. Достаточно, чтобы кто-то, кто играет в долгую и у кого есть доступ к самому Волан-де-Морту, понял, что именно важно, а что декорации. Гермиона заставила себя не смотреть на Рона и Гарри, но не потому, что они бы что-то заметили — они были слишком заняты своей болью, — а потому что она боялась, что её глаза выдадут не просто ужас, а… стыд. Тот самый, который поднимается, когда понимаешь: тебя не просто обманули, а тобой нагло и бесстыдно воспользовались. — Я пойду в библиотеку, — сказала Гермиона тихо. — Прямо завтра. Я… я найду, кто это. Гарри кивнул. Он выглядел так, будто слово «завтра» для него стало чем-то чужим. А Гермиона, глядя на записку, вдруг отчётливо поняла: Беллатрикс не просто убила Дамблдора. Она ударила по каждому их «потом». Она выбрала момент, когда у них не останется времени быть детьми, и произнесла убивающее проклятие. И Гермиона, которая считала себя умной, позволила ей подойти слишком близко. Слишком. Близко. Всю следующую пару дней Гермиона бегала в библиотеку чаще, чем за весь год, и это было смешно, если бы не было страшно. Мадам Пинс ходила в чёрной вуали; книги пахли пылью и старой магией, а Гермиона рылась в подшивках «Пророка», в справочниках, в биографиях, как будто если она найдёт одно имя, то сможет заклеить главную дыру в мире. Но имя не находилось. Находились люди с похожими инициалами, находились заметки, находились упоминания о каких-то Рупертах и Розалиндах, и каждый раз Гермиона чувствовала раздражение: не то. Не то. Не подходит. Не похоже. А ночами, когда она оставалась одна, всё равно всплывало другое «не то»: Как я могла? Ей казалось, что теперь все её прошлые обиды — те детские, подростковые, где она обижалась на Беллатрикс за портрет, за недоверие, — выглядят комично. Пусто. Как маленькая царапина по сравнению с тем, что Беллатрикс сделала на башне. Беллатрикс не «ошиблась» и не «сорвалась». Она действовала как человек, который давно выбрал сторону. Гермиона не питала ни одной иллюзии. И от этого было ещё хуже: потому что где-то внутри, совсем не рационально, всё ещё жила память о том, как эта женщина смотрела на неё, как держала её, как учила её дуэлировать так, как не учат в школе. И теперь эта память ощущалась не как «опыт», а как плевок. Как метка «доверчивая дурочка», поставленная на лбу. Вечером накануне похорон над Запретным лесом появилось то, что заставило младших учеников буквально прилипнуть к окнам: белая карета размером с дом, запряжённая дюжиной крылатых коней с белыми гривами. Она спустилась с неба тихо, величественно, как часть сказки, которая случайно заблудилась и попала на кладбище. Гермиона видела, как по ступеням сошла мадам Максим — огромная, красивая, с чёрными волосами и оливковой кожей. И видела, как Хагрид бросился к ней, как к спасательному кругу, и как она обняла его так, будто могла удержать от развала даже сам воздух вокруг. Гермиона стояла у окна и думала: Вот. Вот так выглядит нормальная верность. Не игра, ловушка или «трофей», а просто человек, который пришёл, потому что должен. На фоне этого Министерство выглядело ещё более… картонным. Они были здесь, потому что обязаны, а это не одно и то же. В день похорон Гермиона проснулась очень рано, но не потому, что выспалась — она не спала нормально с той ночи — а потому что тело, видимо, решило раз покоя не будет, будем хотя бы пунктуальными. Она одевалась медленно, тщательно, будто аккуратная одежда могла собрать её по кускам. Парадная мантия ложилась на плечи тяжело, и Гермиона почувствовала странную мысль: ей хотелось бы, чтобы ткань была толще, чтобы она была как броня. Большой зал был притихшим. Люди сидели, как на экзамене, который никто не готовился сдавать. За преподавательским столом пустовало главное кресло — и эта пустота была громче любых речей. Гермиона увидела и другое пустое место, от которого у неё внутри всё обожгло: место Беллатрикс. Оно тоже было пустым. И Гермиона поймала себя на том, что ненавидит даже то, что Беллатрикс не сидит там, потому что отсутствие было слишком удобным. В кресле Снейпа развалился Скримджер с мрачной миной человека, который пришёл продемонстрировать скорбь, потому что это необходимо. Гермиона не могла не заметить жёлтых глаз, которые скользили по залу, высматривая кого-то конкретного. И Перси с рыжими волосами, очками, прямым подбородком. Он сидел среди министерских, как «правильный сын», и Гермиона почувствовала, как у Рона рядом буквально каменеет плечо. — Не смотри, — очень тихо сказала она Рону, даже не глядя на него. Рон, конечно, посмотрел. И ткнул вилкой в еду так, будто это была шея Перси. Когда МакГонагалл поднялась, зал стих мгновенно. Она не говорила длинных речей, лишь сказала только, что пора, и что факультеты выходят за своими деканами. На улице было… безжалостно красиво. Тёплый свет солнца, мягкий ветерок, зелёная трава — как будто мир решил, что ему плевать на человеческие смерти. Они шли к озеру. Стульев было сотни, между рядами виднелся проход, а впереди находился до невозможности прекрасный мраморный стол. Половину мест уже заняли самые разные люди: старые и молодые, бедные и богатые, знакомые и чужие. Гермиона заметила Кингсли, Грюма, Тонкс с ярко-розовыми волосами и Люпина рядом с ней. Увидела мистера и миссис Уизли, Билла, которого поддерживала Флёр, и близнецов в чёрной драконовой коже, словно решивших: «Ладно. Если мир решил стать адом, мы хотя бы будем выглядеть соответственно». Была мадам Максим и ей действительно нужно было два стула, были лица, которые Гермиона знала только «по мельканию»: продавщица мантий или же водитель «Ночного рыцаря». И в солнечном воздухе мерцали призраки: их можно было увидеть только в движении, как сожаление, которое не исчезает полностью. Гермиона, Рон, Гарри и Джинни сели ближе к воде. Где-то неподалёку Невилл помогал Луне устроиться поудобнее, и Гермиона поймала тёплое, болезненное чувство: эти двое выглядели как люди, которые умеют быть мягкими там, где остальные становятся камнем. Потом мимо прошёл Фадж — жалкий, с зелёным котелком в руках, за ним — Рита Скитер с блокнотом, и Гермиона ощутила настолько чистое, ясное желание запихнуть этот блокнот ей в рот, что даже не удивилась своей привычной вспышке. И Амбридж в траурном бантике с притворно скорбным лицом и жабьей улыбкой, которая даже на похоронах пыталась быть «милой». Гермиона смотрела на неё и думала с ледяной ясностью: вот это — тоже зло. Просто канцелярского сорта. Амбридж заметила Флоренца у кромки воды и мгновенно дёрнулась, как кошка от шипения, и поспешила сесть подальше. Гермиона не удержалась и почти улыбнулась. Музыка началась внезапно, но она была какой-то странной и неземной. Гермиона сначала не поняла, откуда она, а потом увидела: под поверхностью воды, в зелёной глубине, пел хор водяного народа. Бледные лица, лиловые волосы, глаза, в которых не было человеческого тепла, но было понимание утраты. От этого пения по коже пробежали мурашки. Гермиона посмотрела на Гарри. Он сидел неподвижно, и его пальцы машинально сжимали что-то под мантией — цепочку, которую Гермиона уже знала. Он не плакал в тот момент. Он просто был пустым, как человек, который держит себя лишь из-за одной цели. Потом по проходу пошёл Хагрид. Он нёс тело Дамблдора, завернутое в тёмно-фиолетовый бархат со звёздами. Огромные плечи Хагрида дрожали, а лицо блестело от слёз, но он шёл осторожно, как будто нес не мёртвого, а что-то хрупкое и ещё живое. Гермиона почувствовала, как глаза мгновенно наполнились слезами, и она не пыталась остановить их. Хагрид положил тело на мраморный стол. Высморкался так громко, что несколько людей возмущённо дёрнулись, в том числе и Амбридж. Гермиона подумала с тихой яростью: да плевать, что тебе нравится, Долорес. Дамблдор бы не обиделся. Хагрид ушёл к задним рядам, где сидел огромный Грохх в пиджаке и брюках. Когда Грохх похлопал Хагрида по голове, ножки стула под Хагридом ушли в землю. Гермиона внезапно почувствовала странный, совершенно неуместный импульс смеяться, но не потому, что было смешно, а потому что так психика спасалась от перегрева. Кто-то — маленький человек в простой чёрной мантии — говорил речь. Гермиона слышала обрывки: «благородство», «вклад», «величие». Эти слова были правильными и пустыми одновременно. Дамблдор был слишком живым человеком, чтобы его можно было уложить в набор правильных слов. Послышался плеск у воды, и высунулся водяной народ, слушая эту официальную речь. На границе Леса мелькнули кентавры: стояли в тени, не выходя и опустив луки, как часовые чужой печали. И вот тогда — без предупреждения — Гермиону накрыло по-настоящему. Не «печально», не «больно», а так, будто грудную клетку сжали изнутри. Дамблдор мёртв. Всё. Точка. Никаких «может быть». Никаких «вдруг». Это не экзамен, который можно пересдать. Это не ошибка, которую можно исправить на полях. Она почувствовала, как рядом Рон судорожно вытер лицо рукавом. Джинни плакала молча, слёзы капали на колени, и Гермиона не стыдилась своих слёз. В этот день стыдно было бы не плакать. Внезапное пламя вспыхнуло ослепительно ярко-белым. Огонь охватил стол и тело так быстро, что Гермиона дёрнулась. Белый дым поднялся в небо спиралью, и на секунду в нём мерещилось что-то — силуэт, крыло, птица — но это было слишком быстро, чтобы понять. Огонь погас, и на месте стола стояла белая мраморная гробница. Кентавры выпустили стрелы в воздух, которые попали в землю, не долетев, как последнее «мы видели, и мы помним», а водяной народ медленно ушёл под воду. Люди начали подниматься и шептаться так тихо, будто боялись разбудить мёртвого. Гермиона заметила, как Джинни больше не плачет. Она смотрит на Гарри так, будто в ней горит ровный огонь: «я понимаю». Гермиона знала этот взгляд. Она сама так смотрела, когда решала проблему и понимала: «страшно, но я сделаю». Гарри наклонился к Джинни и сказал что-то очень тихо. Гермиона не слышала слов, но видела, как у Джинни напряглось лицо. Потом — кривой, почти спокойной улыбкой — она ответила. И Гермиона поняла всё раньше, чем услышала: Гарри делает то, что всегда делает. Отпускает то, что ему дорого, чтобы не дать Волан-де-Морту этим воспользоваться. У Гермионы внутри что-то болезненно дёрнулось. Потому что она помнила, как сама говорила Джинни эти умные вещи при расставании. Она говорила, потому что была уверена: любовь — это поддержка, а не цепь. И теперь ей хотелось ударить себя за каждое умное слово. Не потому, что они были неправильными — они были правильными. А потому что Гермиона вдруг остро почувствовала: она сама не умеет жить по этим словам. Она не стала свободнее. Она стала… чьей-то игрушкой, чьим-то проектом, и от этого было тошно. Гарри поднялся и пошёл вдоль озера, уходя от толпы. Гермиона видела, как он прямо и без оглядки идёт, пока Джинни осталась сидеть, глядя на воду. Рон обнял Гермиону — резко, крепко, почти неловко, как будто хотел удержать её от падения, хотя падать ей было уже некуда. Потом Гермиона увидела Скримджера, который двинулся следом за Гарри, как хищник и чиновник одновременно. А ещё как человек, который считает, что любая трагедия — возможность. — Я пойду с ним, — сказала Гермиона Рону, вытирая лицо. — Мы… мы не дадим ему остаться одному. Рон кивнул и пошёл следом. Они догнали Гарри уже в тени дерева — старого бука, которое видело гораздо более счастливые времена. Скримджер уходил обратно, хромая и злой, лицо у него было таким, будто Гарри только что отказался рекламировать Министерство на огромном плакате. Что, собственно, было недалеко от истины. — Чего он хотел? — шёпотом спросила Гермиона, хотя по выражению лица Гарри уже всё было понятно. — Того же, что и всегда, — ответил Гарри пусто. — Чтобы я стал их плакатом, и чтобы я рассказал, что делал Дамблдор. Как будто у них есть право. Рон секунду молчал, а потом, как всегда, решил выразить боль максимально прямолинейно: — Я сейчас найду Перси и дам ему по морде. — Нет, — отрезала Гермиона и схватила его за руку. — Ты не облегчаешь боль тем, что выплёскиваешь её таким образом. — О-о-о, я бы облегчил! — упрямо сказал Рон. Гарри, неожиданно, коротко рассмеялся. Смех был сухой, почти болезненный, но настоящий. Гермиона поймала себя на том, что тоже слабо улыбается. Однако улыбка исчезла сама собой, потому что замок, озеро и белая гробница всё равно стояли там, где стояли. — Они всерьёз обсуждают закрытие школы, — сказал Гарри, глядя куда-то мимо них. — Как можно закрыть Хогвартс? — тихо выдохнула Гермиона. Слова прозвучали почти по-детски, и она сама себя за них ненавидела, но это был не вопрос, а скорее горе по дому, который у неё отбирают. Рон криво пожал плечами и без радости произнёс: — Дома не безопаснее. Сейчас везде одно и то же. Тут хотя бы… волшебники. Защита. Стены. Он посмотрел на Гарри, словно надеясь услышать «мы вернёмся». Гермиона тоже ждала, потому что хотела этого. Гарри покачал головой. — Я не вернусь. Даже если школа откроется. Рон уставился на него так, будто Гарри сказал «я больше не дышу». Гермиона же только медленно кивнула, потому что знала это с той секунды, когда увидела записку в медальоне. — Я так и думала, — сказала она тихо. — Что ты собираешься делать? — Вернусь к Дурслям, — ответил Гарри, и в этом звучало не желание, а обязанность. — Так хотел Дамблдор. Но ненадолго. Потом уйду окончательно. — И куда потом? — спросил Рон. Гарри посмотрел на белую гробницу, отражавшуюся в воде. — В Годрикову Впадину. Я… хочу увидеть могилы родителей. И… мне кажется, что всё началось там. Значит, мне надо туда. Гермиона почувствовала, как сжалось горло. В голове вспыхнула практическая мысль: это опасно. И тут же другая, более тихая: но это правильно. А, как уже стало известно, иногда «правильно» не означает «безопасно». — А потом? — спросил Рон, уже понимая ответ. — Потом за крестражами, — сказал Гарри. — Остальными. Их ещё… несколько. Я должен найти их и уничтожить. А потом… — он не договорил «потом я убью его», но это висело в воздухе и без слов. — И, если по пути мне попадётся Блэк или Снейп… — голос Гарри стал жестче, — тем лучше. Гермиона услышала, как в ней откликаются эти чувства не только ненавистью, но и новым слоем: страхом, что Снейп и Беллатрикс были частью одного механизма. Механизма, который, возможно, уже использовал её. Она не сказала этого вслух. Она не могла. Пока что, нет. Наступила тишина. Толпа вокруг уже почти рассосалась; где-то вдали всё ещё слышались всхлипы Хагрида, и Гермиона подумала: как странно — огромный человек плачет громче всех, и это делает мир живее. И вот тогда Рон сказал то, чего Гермиона ожидала… и всё равно не была готова услышать: — Мы будем с тобой, Гарри. Гарри резко поднял голову. — Что? — В доме твоих дяди и тёти, — сказал Рон, будто речь о походе в Хогсмид. — И потом. Куда бы ты ни пошёл. Гарри открыл рот для отказа, который был уже заготовлен, ведь это было у него в крови: «я один, я должен». Но Гермиона опередила его своим наигранно-холодным спокойствием. — Ты когда-то сказал нам, что мы можем отступиться, — произнесла она тихо. — У нас было время передумать, и мы не передумали. Мы были с тобой с самого начала, с самого первого года в Хогвартсе, мы шли с тобой и помогали тебе. И останемся с тобой до самого конца, Гарри, хочешь ты того или нет. Она смотрела на Гарри прямо, без просьбы и без слёз. Просто как человек, который уже выбрал. — Верно. Мы с тобой, — повторил Рон. — Что бы ни случилось. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сдвигается, будто та броня, о которой она думала утром, наконец накрыла её и почувствовала, как защёлкнулся ремень. Это было будущее. Некрасивое. Опасное, но хотя бы… понятное: идти. — Только, дружище, — Рон вдруг добавил с той самой грубой, спасительной нормальностью, которая иногда держит людей на плаву, — прежде чем мы полезем в очередную смертельную дыру… нам придётся заехать к моей маме. — Зачем? — автоматически спросил Гарри, будто не понимая, что на свете ещё существует «зачем», не связанное с войной. Рон посмотрел на него почти с вызовом: — Ты про свадьбу Билла и Флёр забыл? Гарри моргнул. Гермиона увидела на его лице то, чего не видела с ночи смерти Дамблдора: короткое, ошеломлённое удивление. Как будто ему напомнили, что в мире ещё бывают вещи, которые не требуют крови. — Да, — выдохнул Гарри. — Её… её мы пропустить не можем. Гермиона заметила, как его пальцы снова машинально сжали что-то под мантией — цепочку ложного медальона, который теперь служил напоминанием, занозой и целью. Но при слове «свадьба» было заметно, как ему всего на короткую секунду стало легче дышать. Гермиона увидела это ясно и физически, как будто у человека, который долго держал голову под водой, наконец появилась возможность вдохнуть. И, несмотря на всё — на тёмный путь, на крестражи, на будущие встречи со смертью, на то, что Беллатрикс Блэк где-то там, живая, свободная и уверенная, что ей всё сойдёт с рук, — Гермиона вдруг подумала: У нас хотя бы будет ещё один день, который не будет войной. И мы обязаны его прожить. Хотя бы ради того, чтобы потом было что терять и что защищать. Она всё ещё чувствовала себя грязной и использованной. Иллюзий не было. Но впереди, впервые за эти дни, вырисовывалась не только пустота, а план. А план — это то, за что Гермиона всегда держалась лучше всего. И в этот раз, она держалась не за Беллатрикс. Она держалась за своих.