Резекция

Острым лезвием ножа мне попало в горло

Словно тёплая вода заливает грудь

Вместо крика дикий хрип разорвёт мне ноздри

И сорвавшись с мокрых губ, упадёт на лёд

Ханджи посетила супервизора, взяла отпуск, пропила прописанных курс успокаивающих и, вроде бы, уже пришла в норму. Но кое-что, а точнее кое-кто, все не давал ей покоя. Леви. И даже не тем, что он может убить или как-то покалечить Эрвина с его же одобрения. Ее память зацепилась за один момент, который не покидал голову. Тот день, когда он ворвался в ее кабинет с трясущимися руками и заявил, что вскрывал Эрвина, который сидел перед Ханджи живой и невредимый. Но не сам этот момент. А то, что было после. Леви знал его имя, фамилию, возраст. И самое главное – причину, по которой Эрвин ходит к ней. Суицидальные наклонности. Откуда он мог это знать? Можно, конечно, допустить, что они уже тогда были знакомы. Но Эрвин даже вида не подал, что знает Леви. Ни тени узнавания не мелькнуло на его лице. Зачем весь этот спектакль? А еще Леви, и она сама, Ханджи, работают в сфере медицины. Он мог воспользоваться знакомствами, или же сам каким-то образом влезть в клиническую базу пациентов и все узнать. Но как это доказать? На работе никто не поднимал панику, что систему взламывали. И если о Леви Ханджи знала многое, то об Эрвине, кроме его диагнозов, ничего. Ни личных сведений, ни биографических деталей, ни даже банального адреса прописки. И раньше ей казалось, что этого достаточно. Эрвин — пациент. С конкретным запросом, с устойчивой симптоматикой, с готовностью к терапии. Но теперь, в свете последних событий, это «ничего» стало черной дырой, в которую проваливались все ее догадки. Можно было бы оставить все как есть. Забыть ту тревогу, что появилась у Ханджи после внезапно подтвердившейся связи Эрвина и Леви, не важно какая, дружеская, сомнительно любовная… Забыть те несколько секунд, когда на последнем сеансе с Эрвином будто бы искривилась реальность. Не копать дальше, рискуя зарыть себя саму и поставить свой профессионализм и адекватность под сомнения. Но она не могла. Не потому что верила в заговоры или в сверхъестественное. Что бы эти двое но задумали, какую бы игру ни вели, пришло время Ханджи задействовать свои знакомства в полиции и утолить свою жажду узнать правду. Она долго вертела телефон в руках, смотря на имя нужного контакта, прежде чем нажала на вызов. — Майк Захариас, — отозвался глуховатый голос на том конце после пары гудков. — Ханджи? — Да… Привет, — заторможено ответила она. Майк коротко фыркнул. Было слышно, как он открывает окно, как поскрипывает рама, звякает зажигалка, глубокий вдох. — Чего хочешь? — спросил он. — Если просто поболтать, я тебя все равно слушаю вполуха. Ханджи прикусила губу и посмотрела в темноту за окном. Потом, будто собираясь с духом, выдохнула: — Ты знаешь что-нибудь о случае суицида… Эрвина Смита? На том конце наступила тишина. Майк явно перестал делать что бы то ни было. — Смит… — протянул он, как будто пробуя имя на вкус. — Слушай, а ведь что-то было. Знакомо, очень даже. Но не могу сразу вспомнить. Он что, твой пациент? — Был, — быстро сказала Ханджи. — Недавно узнала о его… смерти. Не то чтобы это было неожиданно, но не могу перестать думать о нем. Хочу убедиться, что это правда. — Хм, — протянул Майк. — Ты же знаешь, если это не моя прямая работа, в архивы просто так не лезу. Но гляну. Что-то такое всплывало, может, обстоятельства были мутные. Дай мне время. Напишу, если что-то найду. — Спасибо, — с облегчением сказала Ханджи, чувствуя, как с груди соскальзывает невидимый камень. — Ты меня очень выручишь. — Ты уже задолжала мне бутылку, Ханджи, — заметил он лениво. — И теперь, похоже, уже две. – Должна буду ящик. Только найди все, что сможешь. Он хмыкнул и повесил трубку. Задумчиво закурил вторую сигарету. Что ты там придумал, Эрвин? И, нахмурившись, Майк набрал знакомый номер телефона. Гудки в телефоне быстро сменились тишиной, но у Ханджи в голове звенело. Она откинулась в кресле, глядя в пустой экран. Она медленно выдохнула через нос. В глубине души теплилась надежда, почти наивная, что ничего не найдется. Что Майк напишет в своем стиле что-то типа «забей, все пусто», и она сможет списать все на выгорание, перегруз, буйное воображение. Или на плохую шутку судьбы. Она уже начала убеждать себя, что просто не выспалась. Но утром… Едва Ханджи успела позавтракать, телефон на столе завибрировал. Новое сообщение от Майка. Майк: Нашел. Отправляю, смотри. Ханджи застыла. Пальцы дрожали. С фото на нее смотрели знакомые голубые глаза. Дата рождения совпадала. Имя и фамилия — Эрвин Смит. Дата смерти — несколько недель назад. Причина: суицид. Официально подтверждено судмедэкспертом. Подпись снизу: Леви Аккерман. У Ханджи перехватило дыхание. Она сжала телефон так сильно, что он скрипнул в ладони. Мир вокруг поплыл. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели, кожа под пальцами телефона стала липкой. Все, чего она боялась, теперь лежало перед ней. Он действительно мертв. И Леви говорил об этом с самого начала. Он действительно его вскрывал. Но как… Как Эрвин Смит приходил на сеансы после своей официально подтвержденной смерти? Она же говорила с ним, она четко это помнила. У него же не могло быть брата близнеца? Ну да, с таким же именем и диагнозами. Как все это возможно? Кто или что он такое? И самое главное, что теперь делать с этим знанием? *** Рабочая рутина не представляла из себя ничего необычного и нового. Привычное вскрытие, звук пилы, тугой хруст ребер, холодные органы. Зик мельтешил где-то рядом. Бормотал что-то под нос про то, какая нынче промозглая осень, ходил туда-сюда, шуршал бумагами, пытался завязать разговор, шутил. Леви даже не слушал, просто кивал, иногда бросал «угу», не отрываясь от дела. Зик уже не вызывал ни злости, ни раздражения, ни желания ударить. Потому что все это стало… ненужным. Леви уже знал, что убьет его. Мысль об этом была утешением, приятно грела внутри. И часто он ловил себя на том, что его губы непроизвольно растягивались в довольной улыбке. Предвкушение. Почти радостное. Леви не торопил события, не суетился. Просто ждал подходящего момента. Ждал тихо, терпеливо, хищно, чем восхищал Эрвина, который сочинил уже с полсотни планов по убийству Зика. Он шептал их Леви по ночам, когда они лежали в постели, липкие от пота, крови и спермы. Их отношения вышли на новый уровень. Теперь после каждой «сессии», а иногда и вместо них, едва Эрвин переступал порог квартиры, Леви прижимал его к стене, кровати, полу, да вообще к чему угодно, и брал. Грубо, резко, без нежностей. А Эрвин позволял. Потому что в эти моменты Леви был настоящим. Потому что в эти моменты он сам чувствовал себя живым. Иногда они даже не раздевались, просто расстегивали ширинки, приспускали брюки с бельем, хватали друг друга за волосы, за шеи, и трахались так, будто пытались доказать, кто из них сильнее. Однажды, когда Леви сидел на Эрвине верхом, рвано скользя по его члену, принимая каждый ответный толчок и сжимая руки на горле до стонов-хрипов, Эрвин сказал: — Если бы я мог умереть... — его голос звучал прерывисто. — Я бы хотел, чтобы меня убил ты. Леви замедлил движения. Его пальцы ослабли на шее Эрвина, но не отпустили. Он наклонился ниже, так что их губы почти соприкоснулись, и прошептал: — Если бы я и мог убить тебя... я бы не стал. Эрвин замер. Леви не дал ему опомниться. Он снова сжал его горло, теперь сильнее, и возобновил движения, уже резче, грубее, как будто пытаясь стереть эту слабость, этот момент неловкой откровенности. Но Эрвин все понял. Его руки обхватили лицо Леви, притянули ближе, и их следующий поцелуй был не яростным, а медленным, горьким, как признание, которое они оба не решались произнести вслух по-человечески. Леви закрыл глаза. Он не хотел видеть, как Эрвин смотрит на него в этот момент. Он не хотел чувствовать это. Но когда пальцы Эрвина осторожно провели по его щеке, он не отстранился. И когда Эрвин прошептал «спасибо», он сделал вид, что не слышит. Уже после, когда они смыли следы страсти и признаний, и оба сделали вид, что ничего особенного не произошло, Эрвин сказал, подойдя ближе и приподнимая голову Леви за подбородок: — Давай, убей его. Для меня. Но Леви лишь покачал головой, сжал его запястье чуть сильнее, чем нужно, и ответил: — Не сейчас. Он чувствовал, был уверен, что нужный момент еще не настал. Это был просто вопрос времени. Который не заставил себя ждать. Момент подкрался незаметно. Буднично. В один из вечеров, когда смена подходила к концу, и коридоры затихали под равномерный гул ламп, Леви уже переоделся и закрывал шкафчик на ключ. Он как раз надевал пальто, когда услышал за спиной знакомый голос: — Эй, Леви, — Зик, с привычной фамильярностью, будто обращался к старому другу. — Слушай, а ты в какую сторону сейчас? Подвезешь? На автобусе тащиться неохота, а я сегодня без машины. Внутри у Леви что-то похолодело и застыло. Он медленно повернулся, оценивающе оглядел Зика. Вот оно. Он ждал этого. Зверь внутри, как ручной кот, заурчал от удовольствия. Леви сдержанно кивнул, сохраняя бесстрастное выражение лица. — Пошли, — коротко бросил он. Они шли к парковке молча. Леви шел на шаг впереди, холодный ветер трепал его волосы. Темнело рано, а из-за набежавших тяжелых туч уже и вовсе было уже как ночью. Зик о чем-то начал говорить. Леви не слушал. Он слышал только, как гудит кровь в его висках. Он крепче сжал руль, когда Зик, развалившись на пассажирском сиденье, лениво зевнув, назвал свой адрес. Леви просто кивнул. Он уже знал. Знал, что тот живет один на окраине в побитом временем девятиэтажном доме с неработающим лифтом. Что камер нет. Что сосед сверху — глухой старик, рано ложащийся спать. Леви пристегнулся, завел двигатель. — Не думал, что ты согласишься. Спасибо. Леви не ответил. Просто взглянул в боковое зеркало по привычке. И замер на долю секунды. В отражении он увидел машину позади. И ее темноту прорезала пара глаз. Узкие, словно прищуренные от довольной улыбки, горящие красным. Леви узнал этот взгляд. Эрвин. Он будет рядом, разделит с ним этот момент. Он отвел взгляд, будто ничего не увидел. Плавно вырулил на дорогу. — Эй, если через промзону поедем, будет быстрее, — вдруг сказал Зик, глядя на навигатор в телефоне. — Там камер меньше, пробок не будет, можно даже превысить. Не хочешь срезать? Леви краем глаза посмотрел на него, потом перевел взгляд обратно на дорогу. — Промзона? — Ага. Два квартала вперед и налево. Там же как раз перед лесопосадкой выезд, потом почти сразу шоссе. Десять минут экономим. Зик даже улыбнулся своей находчивости. Леви кивнул. Все складывалось чересчур… гладко. Он даже почувствовал странную благодарность, будто кто-то сверху выстелил ему маршрут красной дорожкой. Промзона. Последний участок перед тем, как исчезнут камеры. Там, где шум дороги глохнет, где в это время практически никто не ездит. Леви не позволил себе улыбнуться. Но губы дрогнули. Внутри все было спокойно. Приятная, глубокая тишина, как перед бурей. Он краем глаза посмотрел на Зика. Тот сидел расслабленно, но… Леви чувствовал, что что-то не так. Он не знал, что именно изменилось. Но Зик был другим, слишком спокойным, слишком собранным. Будто сбросил с себя свое привычное балагурство. На работе он отпускал дурацкие шуточки даже над вскрытым телом, трещал без умолку. А сейчас тишина. И вдруг он заговорил: — Слушай, — начал Зик, глядя вперед. — А в твоей практике... где чаще всего убийцы прятали тела своих жертв? Леви нахмурился. Вопрос прозвучал спокойно, но под ним что-то скреблось. Он уловил это, даже не поворачивая головы. Он пожал плечом, словно вопрос его не задел: — По-разному. В подворотне могут бросить. Или по частям раскидать в лесу. В канализацию скинуть. Иногда — инсценируют утопление. Он говорил это так, словно читал лекцию студентам. Но мозг продолжал анализировать вопрос. К чему он? Очередное праздное любопытство менее опытного судмедэксперта? И вдруг, щелчок. Мысль пришла внезапно, словно кто-то едко подсказал на ухо: А еще прячут на заброшенных скотобойнях. По разным пакетам. Руки на руле чуть сжались. Холодно кольнуло в груди. Он медленно перевел взгляд на Зика, тот, казалось, просто разглядывает первые падающие крупинки снега в этом году, но теперь уже как будто ждал что-то. Леви не мог понять, чего. Ответа? Или реакции? Внезапно раздался крик: — Тормози! Леви перевел взгляд на дорогу и вдарил по тормозам. Резкий визг тормозов разрезал тишину. Машину дернуло вперед, ремень впился в грудь Леви, заставив его на мгновение задержать дыхание. В ушах звенело. Перед капотом, в свете фар, темнело что-то темное. Леви во все глаза смотрел на дорогу, часто дыша. — Кажется, мы сбили животное… — пробормотал Зик, сглатывая. Леви вздохнул, отстегнул ремень и вышел из машины. Холодный воздух обжег легкие. Подошел ближе к тому, что лежало на дороге. И в самом деле, сбили животное. Лиса. От бездыханной тушки текла струйка крови, черная в свете фар. Уже не жилец. Он мельком оглянулся. Они уже заехали в лес. Снег пошел сильнее, от нарушенного покоя вороны переполошились и перекрикивались, взмыв в темное небо. Леви посмотрел на напряженно следящего за ним Зика, сжал в кармане нож. Кивком показал ему выйти и крикнул: — Это лиса. Дай перчатки. В бардачке лежат. Зик удивленно открыл окно и выглянул: — Зачем? Леви закатил глаза. — Я тебе че, труп голыми руками буду с дороги оттаскивать? Уж не Эрвин ли выгнал лису из леса? Если да, то восхищает. Идеальнее места и времени не придумаешь. Эту лису можно спокойно объехать и продолжить путь, не заморачиваясь о том, кто наткнется на нее после них. Но Зику знать об этом не обязательно. Тот неуверенно посмотрел пару секунд на Леви, на лису. Нашел в бардачке перчатки и вышел из машины, запахивая куртку. Встал рядом, разглядывая животное и морщась. Снег крупными хлопьями валил с неба, цеплялся за ресницы, налипал на одежду. Лиса лежала между ними, как свидетельство того, что все идет по плану. — Бедняга… Не так я себе представлял этот вечер. Леви едва заметно усмехнулся, медленно натягивая перчатки. — С жизнью у всех по-разному выходит, — сказал он негромко. — Кто-то встречает вечер дома. А кто-то в лесу. — Философ… — фыркает Зик. Сейчас. Словно получив сигнал, Леви рывком врезается плечом в Зика. Тот отшатнулся, пытаясь удержаться на ногах, но Леви уже уходил в подсечку. Нога ударила точно под колено. Зик падает на асфальт с глухим звуком и резким вздохом удивления. Но ориентируется быстро. Слишком быстро. Рука его уже тянется к внутреннему карману. И это заставляет Леви распахнуть глаза в немом удивлении. Потому что он знает это движение, видел его не единожды. У тех, кто привык доставать оружие так, как другие достают бумажник. Леви выхватывает нож из кармана, сталь блестит в свете фар, делает рывок вперед и тут же замирает. Все мышцы дрожат от напряжения. Зик уже достал пистолет и направил на него. — Попался, сука, — прошипел Зик сквозь зубы. — Бросай нож. Руки вверх. Леви только сильнее сжал рукоять, не отводя взгляда. И сделал угрожающий шаг вперед. Щелчок. Зик снял пистолет с предохранителя. — Я сказал, бросай нож. Я из полиции. Ты задержан по подозрению в убийстве. Остальное говорить не буду, и так все знаешь. Подкрепление уже в пути. Он левой рукой достал телефон, поморщился. И этот маленький жест выдал его с потрохами. Тут нет связи. Леви захотелось рассмеяться. Но вместо этого он быстро двигается вперед и вбок, уходя от прицела. Короткий толчок, и нож вошел в бедро Зика. — Я никого не убивал. — голос Леви был хриплым, злым. — Пока что. Зик взвыл от боли, но не уронил пистолет. Выстрел в слепую. Глухой хлопок разнесся по лесу, полоша ворон еще больше. Пуля пролетела мимо. Леви попытался выбить оружие, но Зик, несмотря на рану, резко отпрыгнул назад. Второй выстрел. Звук был глуше. Леви не сразу понял, что произошло. Он замер, ощущая жгучее давление в животе. Потом волна жара, разливающаяся от живота к спине и ребрам. Медленно опустил взгляд. Кровь. Алая, густая, уже проступающая сквозь ткань пальто. Он отшатнулся, спина ударилась о холодный металл машины. Зик, тяжело дыша, снова навел на него пистолет. — Вот и все, ублюдок. Леви медленно осел на землю по боку машины, словно ноги больше не держали. Рука судорожно прижалась к животу, будто могла удержать ускользающую жизнь. Боль прошибла все тело, от нее перехватило дыхание. Воздух с хрипом сорвался с губ, и мир дернулся, накренился. Подкатила тошнота. Зик, хромая, подошел ближе. Его лицо было бледным от боли, нож еще торчал в бедре, но он держал пистолет наготове. В сознании Леви отвлеченно промелькнуло, что если вытащить нож и не пережать правильно ногу, то тот истечет кровью минут за десять. Потому что он знал, куда бить. Зик снова шагнул. А в голове Леви, несмотря на ноющую, тупую боль и растекающееся тепло в животе, внезапно начал складываться пазл. Под прикрытием. Зик был под прикрытием. Не просто болтливым кретином. Он знал. Но откуда? Кто, как… мог догадаться? Зик, стоя над ним, с трудом дыша, прохрипел: — Просто признайся, что ты убил его. Леви коротко и хрипло рассмеялся. Но смех тут же прервался судорожным кашлем. На язык плеснулась кровь. Он провел языком по зубам, пробуя на вкус собственную слабость. Зажмурился от боли. Плохо дело. Внутри все словно горело, каждый короткий вдох отзывался острой вспышкой. Он уже почти не чувствовал пальцев на руке, прижатой к ране. Это давление падало. Перед глазами плясали белые точки, как снежинки. Осталось очень мало времени. — Я же сказал… — выдавил он, едва разжимая губы. — Я никого не убивал. — А кто тогда? — Зик едко скривился. — Говори, или сдохнешь тут. Леви, поверхностно дыша, поднял взгляд, скользнул им за спину Зика. И увидел в свете фар приближающуюся тень. Слишком быструю для простого человека. Он знал, кто это, и слишком долго его ждал. Леви едва заметно усмехнулся, уголки губ задрожали: — Он, — произнес он почти шепотом, кивнув в сторону леса. И закрыл глаза. Сил больше не было. Зубы стучали от нарушенной терморегуляции. Сквозь ускользающее сознание, которое Леви пытался поймать как рыбу за хвост, он услышал глухой удар рядом, а потом чужой хрип. Что-то металлическое ударилось об асфальт. Пистолет? Сразу за этим раздалось низкое, искаженное, нечеловеческое шипение, от которого кровь стыла в жилах, но из раны течь не переставала: — Не учили в детстве не трогать чужое? Последнее, что Леви почувствовал, это прикосновение горячих ладоней к своему лицу. Неожиданно мягкое, нежное. А последнее, что смог из себя выдавить, давясь кровью: — У меня не получилось, Эрвин… Но он даже не понимал, сказал это вслух или подумал. Мир стремительно тускнел, звуки уплывали. Сознание растворялось, проваливаясь в холод, тьму и покой. Он уже не чувствовал, как Эрвин лихорадочно прижимает его к себе, касаясь губами холодного виска, не слышал злой сбивчивый шепот: — Не смей умирать, Леви. Не смей. Не смей… *** Эрвин остановился, вдыхая холодный воздух полной грудью. Лес пах сыростью, корой, старыми листьями и… кровью. Едкой, свежей, теплой. Он чуть прищурился, различая оттенки. Лиса. Все по плану. Он хищно усмехнулся, медленно двинулся вперед, бесшумно ступая по подмороженному мху. Лиса уже сбита, приманка на месте. Осталось лишь дождаться главного. Дело за малым. Он уже почти вышел к дороге, как вдруг замер. Выстрел. Один. Звук был резким, коротким. Эрвин вздрогнул, но не от страха, от неожиданности. Глаза распахнулись шире, в них вспыхнуло короткое, почти недоверчивое удивление. Этого не было в его плане. Он затаил дыхание. А затем в воздухе появился другой запах, плотнее. Густой, железистый, с ноткой паники. Человеческая кровь. Эрвин сосредоточился, на мгновение закрыл глаза, различая. Не Леви. Это он знал точно. Этот запах не был с ним связан. Не вписан в память, не врезан в инстинкты. Это был кто-то другой. Зик. Улыбка сошла с его лица. Интуиция шепнула… нет, пронзительно заорала, отдавая холодом между лопаток, что что-то не так, что нужно поторопиться. Эрвин знал это чувство. Оно никогда не подводило. Он ускорился. Сначала просто прибавил шагу, а потом почти побежал. И вдруг, новый выстрел. Глухой. В нос непрошено ударил запах. До боли знакомый, ставший родным. Кровь Леви. Эрвину не нужно было думать. Ноги сами сорвались в бег. Тело подчинилось инстинкту, а не разуму. Он несся, рассекая лес и пелену снегопада, пока в ушах гудело только одно: Поздно. Нельзя. Не смей. Он бежал туда, где пахло его Леви. Где пахло болью и смертью. Бежал бесшумно, ноги едва касались земли. Над головой тревожно всполошились вороны, с громким карканьем они вспархивали с заснеженных ветвей, улетая прочь от затаившейся нарастающей угрозы. Умные птицы, чуяли хищника. А Эрвин чувствовал, как его клыки непроизвольно удлинились, скребанули по губам изнутри. Вкус нарастающей тревоги смешался с адреналином. Еще пара секунд, и он был на месте. Запах крови тяжело и густо ударил в нос. Сквозь снег Эрвин поймал плывущий, затуманенный, почти стеклянный взгляд Леви, привалившегося к своей машине, сидя на асфальте и зажимая слабеющими пальцами живот. Сердце сжалось. Зик только начал оборачиваться, когда Эрвин налетел. Все было быстро. Рывок, и его рука с силой вцепилась в капюшон. Удар, и Зика впечатало в металл машины. Тот захрипел, не успев даже вскрикнуть. Кровь брызнула из носа, он повалился на землю, а пистолет выскользнул из пальцев. Но Эрвин даже глазом не повел в его сторону. Все его внимание было приковано к Леви. Он опустился рядом, осторожно обхватил ладонями его бледное лицо, с синеющими губами в крови. — У меня не получилось, Эрвин… Тихий, едва слышимый шепот. Вряд ли Леви осознавал, что говорит. Но Эрвин услышал. И его захлестнуло огромной, черной волной злости. Сильнее который был только ужас, настоящий, животный, который он не испытывал уже последние полтора столетия. — Не смей умирать, Леви. Не смей. Не смей… Он трепетно прижал Леви к себе. Его тело было тяжелым и безвольным. Пульс бился едва уловимо, готовый затихнуть в любой момент. — Ты не умрешь, — выдохнул Эрвин, почти беззвучно, прижимаясь щекой к холодному лбу. — Не посмеешь… Не дам. Он слишком хорошо знал, как выглядит конец. И это был он. Эрвин лихорадочно оглянулся, пытаясь выцепить взглядом что-нибудь острое. И нашел. Нож Леви, которым тот ранил Зика, лежал совсем рядом. Буквально рукой подать. Эрвин смотрел на него несколько секунд, будто договариваясь с самим собой. Потом медленно разжал одну руку, не переставая второй удерживать Леви у груди, и потянулся за ножом. От жалости, страха и сомнений не осталось ни следа. Осталась только необходимость. Острая, как нож в руке.