Драконье яйцо

             Альбер Кроссман, старший префект и староста Гриффиндора, ещё ни разу не заглядывал в курятник — и даже не думал, что когда-нибудь заглянет.       Воздух здесь был густой и спёртый: пахло пылью, сеном и тем, с чем могло бы сравниться, разве что, аконитовое зелье — оно тоже благоухало так, что пробивало на слезу…       Последнюю мысль Альбер произнёс вслух.       — Аконитовое зелье? — услышала его Розалин — как тут не услышать? Она ведь зажала не уши, а нос. — Да ладно тебе, — тряхнула она волосами. — Всё могло быть и хуже.       — Куда ещё хуже-то?       — Ну-у, — на нос протянула Розалин — вышло забавно, даже очень. Вот только Альбер был не в том настроении — и не в том месте! — чтобы оценить её гнусавый голос. — Аконитовое зелье пришлось бы ещё и выпить.       Альбер зажал рукой не только нос, но и рот: ужин, который он съел только потому, что нужно было съесть хоть что-то, попросился наружу.       — Люмос! — Чхве Хан, тоже перешагнувший порог, поднял палочку. Свет влился в пыльный курятник дрожащей струйкой, осветил насесты, и курицы на них с возмущённым кудахтаньем уставились на незваных гостей.       — Мы себе тоже здесь не рады, — пробормотал Альбер.       Розалин прыснула, а Чхве Хан молча пошёл к насестам. Сено поскрипывало под ногами, а свет палочки отбрасывал на стены беспокойные тени.       Несушки следили за каждым его шагом: кто с надутым недовольством, кто просто с напряжением, а кто с такой неприязнью, будто вот-вот вызовет декана Пуффендуя — или даже всех деканов. Вместе с директором.       — Есть что-нибудь? — Альбер, поглядывая под ноги, чтобы не наступить куда-то не туда, подошёл к другу.       Чхве Хан покачал головой.       Его палочка как раз высветила ещё одну мягкую впадину в сене. Несушка, которую Чхве Хан потревожил, раздулась от возмущения: то ли попыталась всё же снести яйцо, то ли решила морально раздавить похитителя яиц. Ведь она — такая большая, а у него вообще-то и свои есть.       Или нет?       — И тут… ничего, — осторожно приподняла Розалин другую несушку.       Курочка приоткрыла глаз и с достоинством преподавателя, а то и самого декана Когтеврана, выдала короткое: «Ко!» — что, кажется, в переводе с куриного на человеческий означало: «Пока — „Выше ожидаемого”, мисс. За оценкой „Превосходно” приходите в другой раз».       — Ни-че-го, — эхом повторил Альбер.       Они искали цыплят или хотя бы яйца, из которых те могли вывестись.       Не то чтобы им было мало одного яйца, к тому же — большого и чёрного. Просто, если дракон вылупится, им придётся его кормить…       О бренди, которое они ещё не раздобыли, Альбер старался не думать.       Хотя всё равно — думал.       — Чувствую себя идиотом, — пробормотал он. — Последним идиотом.       — Ну почему сразу — «последним»? — услышала его Розалин. — Тогда уж — «благородным»…       — Спасибо на добром слове!       — Всегда пожалуйста! — ничуть не смутилась когтевранка.       Чхве Хан запрокинул голову. Куриные гнёзда были как внизу, так и вверху — под самым потолком. Ухватившись за перекладину, перетянутую верёвками, он поставил на насест сначала одну ногу, а потом и вторую.       Насест выдержал, а вот курица, которую Чхве Хан подвинул, — нет: несушка выскочила из гнезда с возмущённым: «Что ж творится-то, куры добрые! Грабят, нет, насилуют среди ночи!».       Розалин оглянулась — и охнула.              — Ну куда тебя понесло?! — Альбер тоже не знал, за что ему хвататься: за шатающийся насест или всё же за шатающегося Чхве Хана.       …Но потом присмотрелся к первому и выбрал второго — как, впрочем, и Розалин.       — За яйцами, — коротко ответил Чхве Хан.       — И что, много их там?!       — Ни одного.       — Тогда слезай!!! — не выдержал кронпринц.       …И Чхве Хан слез — прямо на него с Розалин.       Потому что насест, который прогибался даже под курицами, всё-таки не выдержал.       И треснул.