Трое в общаге и палас на стене

— Сука… — прошипел Кокушибо, едва они подошли к школьному двору. Асфальт плавился. Воздух дрожал над головами. Толпа учащихся, преподавателей и родителей, как селедки в банке, стояла под палящим солнцем. Колонки, висящие на столбах, дребезжали, как будто через них прогоняли всю мощь тяжёлого рока, но на деле выливали только "Та-та-тааааам! Добро пожаловать, дорогие наши!" — басами, от которых хотелось умереть. На импровизированной сцене уже стояла она — завуч Людмила Аркадьевна, известная в узких кругах как тётя Люся из Пятёрочки. Её нелепый костюм цвета хурмы был внатяг натянут на фигуру с восьмидесятыми параметрами. Лицо — неприятное, одним словом. Мейк — как будто ребёнок в темноте красил фломастером. Брови — одна вверх , другая в бок. Глаза — один на нас другой на Кавказ. — Приветствуем вас, наши любимые детки и их драгоценные родители… — сладким голосом завыла тётя Люся. — Сегодня мы начинаем новый, волшебный путь в страну знаний! — В страну инсульта, блядь, — прошептал Аказа и молча вылил на себя полбутылки воды. — Я таю, как мороженка, — простонал Доума, вяло обмахиваясь тетрадкой. — Почему у нас нет зонтика? Почему мы вообще здесь? Почему я не на Бали? Или хотя бы в аду, где сейчас прохладнее? Кокушибо не ответил. Он стоял, будто скала, сверля взглядом горизонт и читая с лютым выражением лица: — "Будь прям. Будь верен. Храни честь. Люби истину. Презирай смерть. Оберегай слабых. Избавляй мир от зла…" — О, пошло, — буркнул Аказа, закатывая глаза. — …а если брат твой Ёриичи — ебанат, прокляни его десятью устами!.." — Это уже не из кодекса, — хмыкнул Доума. — Это из моего сердца, — отрезал Кокушибо и поправил воротник. — Это солнце выжгло мне душу. — Лично я выгорел ещё на “добро пожаловать в страну знаний”, — ответил Аказа и снова полил себя водой. Теперь уже с выражением внутреннего покоя, как будто стал буддой. Где-то в толпе кто-то уже упал в обморок. Кто-то — рыдал. Солнце било в глаза, воробей на флагштоке охуел от жары и просто рухнул вниз. — Мы погибнем, — сказал Доума, утирая лоб рукавом. — Вот так вот и начнётся учебный год. С трупов. Наших. --- После линейки их всех согнали в классы, где воздух был чуть плотнее, чем в аду. Классный час был мучительно долгим. Куратор бубнил что-то про расписание, про "мы одна команда семья". Кокушибо записывал в блокноте, кого стоит убить первым. Когда всё закончилось, Кокушибо поднялся, щёлкнул пальцами и бросил коротко: — Пошли. — Куда? — спросил Доума, повиснув у него на руке — Пыхнуть, — ответил Аказа и потянулся. За школой было тенисто. Пыльное, затоптанное место у чёрного выхода, где пахло... Куревом ожидаемо. Они встали полукругом, (как) секта. Кокушибо стоял с телефоном, уже на автопилоте матерясь: — Нет, я не перегрелся, блядь! И не называй меня братом, ты, сука, рудимент благородства! Ты мне не брат! Он закурил, в глазах полыхало безумие, и сжал зубы, глядя вдаль. — Да хоть в жопу себе перезвони, мне похуй! Доума, устроившись на ящике, мурлыкал что-то под нос, поглощая булочку за булочкой. Ему, как утверждал Аказа, сигареты были противопоказаны: "Он итак недоразвитый, покурит вообще сбросится до заводских настроек." Аказа курил молча, пуская дымные кольца в небо. Его рубашка ещё не подсохла, но волосы уже снова были сухими... И торчали. В какой-то момент он закрыл глаза, выдохнул и почти улыбнулся — но ровно до того момента, как на крыльце чёрного входа раздалось: — Курить на территории учебного заведения строго запрещено! Голос был как фанфара. Как звонок на урок. Как удар по нервной системе. Как гром! Аказа чуть не выронил сигарету. Он повернулся, как будто на замедленной съёмке. Там стоял он — человек-пламя. Солнышко, огонёчек, поправил себя Аказа. Уверенный мужчина с блеском в глазах и огненными волосами. На нём была расстёгнутая на одну пуговицу рубашка, и выглядел он так, будто только что победил коррупцию и спас бабушку с дерева и перевел котёнка через дорогу. — Кёджуро Ренгоку, — представился он, вытягиваясь в струнку. — Ваш учитель истории! Брось немедленно сигарету в железную урну! — Ты чё, охуел, указываешь мне? — выдохнул Аказа, всё ещё не отрывая взгляда. — Ругаться запрещено! — Кёджуро сделал строгое лицо. — За это полагается выговор. Аказа выругался ещё раз. Очень тихо. Про себя. И получил ещё один выговор. Он был потерян. Его разум уплыл на закат, с табличкой "я больной, ля-ля-ля, пошли все нахуй". Кокушибо сделал глубокий вдох, выдох и закрыл глаза. — Это. Ёриичи. Но громче. — А мне он нравится, — хихикнул Доума и прикусил ватрушку. — Такой горяченький. Думаешь, у него есть OnlyFans? — Замолчи, — прошипел Аказа и ударил Доуму в бочину. - У меня нет на это денег...