Трое в общаге и палас на стене

Кибуцуджи Мудзан Валерьевич шёл по коридору общежития и, как всегда, ненавидел всё вокруг. Особенно — своё прошлое. Когда-то, в другой жизни, он был молод, красив, амбициозен и уже готовился возглавить престижный творческий университет, куда принимали по конкурсу талантов, а не по наличию справки из полиции. Но однажды он сел за стол с Кагаей. Кагая умел улыбаться, уговаривать, наливать и как оказалось позже отлично играл в карты. — Карты… — пробормотал Мудзан себе под нос, обходя облезлую стену. Проиграл он тогда не деньги, не часы, не машину. Проиграл должность. И теперь — вместо факультета кино и актёрского мастерства — он директор… этого. Шараги, куда «приказывают» брать всех подряд, потому что, как говорит начальство: "Лучше уж пусть менты, чем преступники." Мудзан скептически скривил губы. Преступники, по его мнению, были бы куда более дисциплинированными, чем эти... Подобия людей. Он ещё помнил, как в прошлый раз ему «подарили» парочку проблемных студентов — Гютаро и его сестру Даки. Те вдвоём организовали подпольный цех по продаже палёного алкоголя прямо из старой квартиры. Тогда он думал: всё, дно. Но нет. Со дна постучали. Теперь у него на руках три дела. Толстые, как уголовный кодекс. На обложках — фамилии, а в голове у Мудзана уже закрепились их клички: Гупсень, Вупсень и Пупсень. Доума, Кокушибо, Аказа. «А эти, ну их… Лучше не связываться» — так про них говорили все, от участковых до местных продавцов и всех бабок на лавках. И вот, чисто из профессионального любопытства (и чтобы убедиться, что всё не так плохо, как в бумагах… или хуже), он решил сделать обход общежития. Официально — под предлогом санитарного состояния комнат. Пахло плесенью и дешевым освежителем воздуха «Сосновый бор». Лампочка над его головой мигнула. Он шёл по коридору и думал о том, что видел людей, которых лучше не встречать, но вот эти трое… Вот и этот проклятый этаж. Проклятая комната... А он ведь... Магистр лингвистических наук... Он им был... Восемь лет назад. Сейчас он был юристом. Адвокатом если быть точнее. И ладно если бы только одного дьявола, но он же пахал на целую преисподнюю! Мудзан шёл, готовясь к худшему. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре, и он уже собирался свернуть к комнате №30 — логову трёх поросят, кхм, студентов, — когда это случилось. Он замер. Перед ним, прямо в дверях кухни, возникло видение. Оно было одето… боже, спасибо что одето, иначе он бы сел за домогательство. Заляпанные спортивки, повидавшие и краску, и масло, и, возможно, чужую кровь. Возможно этим пятнам как и самим штанам было больше чем ему самому... Осталось жить после сердечного приступа. Майка, растянутая до Китая, на которой можно было бы вывесить карту метро. И эти волосы… Длинные, чёрные, свободно колышущиеся при каждом шаге. Безразличные, глубокие глаза, в которых отражалась вся скука мира, — и которые смотрели на Мудзана с чистым, концентрированным как серная кислота отвращением и презрением. В этих прекрасных руках — сковородка. Полная чего-то… сгоревшего. Благо оно не разговаривало. Он шёл, чуть шаркая, в розовых тапках на каблуках. Явно ему маленьких, но Господи и все святые... Как же они шли его маленькой ножке сорок четвертого размера. Растоптаного. Мудзан почувствовал, как у него в груди что-то хрустнуло. Возможно это были колени после подъёма на пятый этаж... Но не важно. Дверь перед ним открылась. И он увидел… Чистилище. Иначе эту комнату назвать было нельзя. Но в центре этого хаоса, будто на алтаре, жил его ангел. И да, почему-то рядом с ним жили ещё два ничтожества — блондин с лицом вечно довольного идиота и розововолосый хмурый громила. Но они не имели значения. Мичикацу — да, Мудзан успел уловить имя из личных дел — зашёл в комнату в цветастом фартуке, поставил сковородку на стол, заботливо подвинул под неё подставку. Поправил вилки. Пепел с сигареты он буднично стряхнул в баночку из под паштета. Так нежно и мило зачем-то заботился о белобрысом ничтожестве, помогая ему сесть удобно и поделился сигаретой с этим... Этим. И рот этого презренного чучества коснулся сигареты там где касались губы его ангела. Мудзан перестал дышать. Сердце сжалось, как будто кто-то стянул его железным обручем. В свои тридцать четыре года Кибуцуджи Мудзан Валерьевич понял, что влюблён. Окончательно и бесповоротно. Но надолго задержаться в его чудесных мыслях ему не дал все таже татуированная ошибка пьяного ботаника, которая обратила на него внимание. Аказа первым заметил фигуру в дверях и привычно нахмурился. Он поднялся с кровати. — Чё, это тебе экзекуция что ли? — холодно бросил он. Наверное имел в виду "экскурсия". Но это было не очень важно сейчас. Доума тем временем радостно захрустел горелым произведением кулинарного искусства от Кокушибо, словно это были чипсы, а не чёрная корка с намёком на картошку. — Мииичи-кацу-у-у! — завизжал он, прижимаясь к плечу угрюмого повара. — Это самое вкусное, что я ел в жизни! Ты мой спаситель, любовь моя, свет моих… Еблысь. Кокушибо, не меняя выражения лица, дал ему в лоб и молча налил в стакан густое сок-пюре. — Пей, — коротко сказал он. — А можно апельсиновый?.. — Нет. Чистый сок ты не переносишь. — И добавил через зубы: — Идиот. Мудзан стоял на пороге и не замечал приближающегося внепланового отпуска в травмотологии в лице Аказы. Он с завистью и злостью наблюдал, как его прекрасный ангел наклоняется, чтобы поправить тарелку перед этим уродцем, наливает ему питьё, тратит на него своё время и доброту. Кибуцуджи Мудзан Валерьивичь впервые за всю свою жизнь ревновал. Он даже не успел отреагировать, как спина, затылок и дорогущий пиджак одновременно поцеловали стену в коридоре. Аказа вышел следом, глядя на него сверху вниз: — Мичикацу, сиди на жопе ровно, — рявкнул он через плечо в комнату, после чего захлопнул дверь. И его прекрасный ангел почему-то послушал это ничтожество! И Аказа прописал Мудзану волшебное лекарство от цирроза печени, известное в простонародье как « хуяк по печени». После такой дозы не будет ни цирроза, ни самой печени. — Ты чё, конченый? — взорвался Аказа. — Хули пялился? Тебя кто звал? А ну в страхе съебался отсюда, пока по штиблету не получил! Мудзан, может, и влюблённый, но не тупой. Он прекрасно понял, на чьей стороне сила. — Я… — начал он, но встретился с выражением лица Аказы и мгновенно передумал. Он конечно директор, но им не приписывается бессмертие в заводских настройках при назначении на должность. Через секунду он уже быстрым шагом ушуршал по коридору, решив, что своего ангела он словит завтра. В шараге. Там, где будет свет, люди… и, возможно, меньше риска остаться без внутренних органов.