Пепел белого лотоса

Дождь яростно хлестал по стеклу, воздвигая непроницаемую завесу, скрывающую мир. Тучи сгустились, словно погребальный саван, опустившийся на Элдию, и их мрак шептал о грядущих бурях, несущих закат. Эрен стиснул зубы, глядя в окно, его кулаки, сжатые до дрожи, едва сдерживали новую, незнакомую ярость. К кому она была обращена? К отцу, системе или к самому себе? Ответ ускользал, подобно каплям, стекающим по стеклу. Кабинет окутывала дымка, струившаяся из курительной трубки Гриши. Он поправил очки, и его тяжёлый взгляд впился в Эрена. — Значит, она должна умереть? — переспросил бастард, словно всё ещё не веря. — Но зачем? Разве вам недостаточно власти? Она будет здесь, в заточении, отрезанная от своего клана. Гриша покачал головой, тень разочарования омрачила его лицо. Усталый взор отца пронзал Эрена, но тот не отводил глаз от окна — от мрачного, угрюмого города, погружённого в глубокий сон, где свобода казалась лишь призраком, унесённым ветром. — Она — носитель древней силы, которую мы ещё не постигли, — произнёс Гриша, медленно затягиваясь из трубки и выдыхая клубы дыма. — Пока она жива, клан может выжидать, диктовать условия, манипулировать нами. Спасение трона стоило мне души, Эрен, и я не позволю этой угрозе остаться. Нам нужен не союз, а дитя, рождённое от этого брака, которое мы подчиним себе. Эрен молчал, пытаясь понять, давно ли отец вынашивал этот безумный замысел или он возник внезапно, как ещё один способ доказать Дине, что он не её марионетка. — Ребёнок, — повторил он, не отводя глаз от шпилей собора, пронзающих тучи, — Лучшего способа для контроля ты не мог придумать? Взгляд Гриши стал совсем суровым, а его пальцы сильнее сжали трубку. — Разве ты не понимаешь? С каждым поколением кровь Фрицев разбавляется, и дар теряется. Если раньше Карл Фриц мог предсказывать до самых мелких деталей будущее, то теперь её Величество Дина Фриц, видит лишь обрывки, Зик и вовсе крупицы. Нам нужен новый рычаг. — говорил король—консорт глядя на Эрена. — Значит, хочешь, чтобы королевская семья забрала чужую силу. Гриша откинулся в кресле, раздражённый медлительностью сына. — И какова моя роль в этом всём? Быть наживкой? Шпионом? Лезть в грязные дела принцессы? Стать её другом? Какую ещё более идиотскую роль вы мне дадите? — вспылил Эрен, обернувшись к отцу. — Называй как хочешь, — Гриша затянулся, окутывая кабинет дымом, густым, как завеса прошлого. — Я называю это шансом. Справишься — докажешь её Величеству, что ты не просто бастард с амбициями. Ты станешь важным звеном. И, быть может, даже своим. Эрен опустил взгляд. Перед глазами пронеслись годы унизительной службы, ржавая клетка, облепленная лепниной, где свобода была лишь миражом. Эта принцесса — никто для него. Её судьба — цена за его цепи, и он готов заплатить, если это вырвет его из мрака. — Не забывай, что ты должен быть благодарен за место при дворе, — Гриша поднялся, медленно приближаясь к сыну. — Большинство бастардов гниют на улицах, без рода, без имени. У тебя есть шанс служить короне, быть в гуще событий. Не будь идиотом, Эрен. Если не облажаешься — станешь кем-то большим. Эрен ощущал, как огонь плещется в груди, желая разорвать круг лжи и предательства. Но кем он будет, сломав систему? Прахом, забытым на площади? — Шпионить за принцессой, значит. — сказал он после долгого молчания. Гриша кивнул, удовлетворённый. — Я должен знать всё. С кем говорит принцесса. Что говорит. О чём молчит. Стань её самым сердечным другом. Тому, кому она сможет доверять. — продолжал король-консорт, поправляя очки. — Будем честны, Зик хорош собой, но она явно будет не сильно расположена к нему. А вот к тому, кто, казалось бы, не имеет на неё видов — бастарду, которого презирают, — идеальный вариант. Заставь её проникнуться твоей участью жалкой шавки королевской семьи. Эрен смотрел на отца, которого не мог назвать таковым. Гриша использовал его как инструмент, как средство обрести власть. Слова отца падали на него не похвалой, а тяжёлыми цепями, сковывающими душу. Он стиснул зубы, стараясь сохранить спокойствие, но в груди гудел вопрос, которому он слишком долго не позволял вырваться наружу. — И тогда, ты обретёшь ту власть, о которой мечтаешь? Лицо Гриши стало каменным, глаза наполнились яростью. — Не забывай своё место, руководствуйся разумом, если сможешь. Чувства и эмоции — удел слабых. Тебе дали шанс. Так возьми его. Докажи свою ценность, вместо того, чтобы ныть. — он отвернулся и подошёл к полке с книгами и свитками. — Каждый из нас должен бороться во славу Элдии. Её величество и могущество не должны кануть в небытие. Пальцы Гриши сомкнулись на свитке. Осмотрев его, он медленно протянул его Эрену. — Начни с этого. История клана Азумабито. Их вера, традиции, структура власти и язык. Ты должен знать, с кем имеешь дело. Принцесса, насколько докладывают наши соглядатаи, не глупа, и ты не должен выглядеть глупцом рядом с ней. Эрен криво усмехнулся, будто очередное оскорбление отца могло его задеть. — Она не доверится тому, кто не удосужился подготовиться к встрече. У тебя три дня. После — вы отправляетесь. И лучше бы ты уже умел не только склоняться правильно в их манере поклона, но и говорить на её языке. Эрен перехватил свиток. Пальцы его были белыми от напряжения. Ему хотелось возразить, что-то сказать. Но это не то место, итак уже наговорил. — Сделаю в лучшем виде. Этого ты ведь ждёшь от своего нерадивого бастарда, да, отец? — ядовито выплюнул Эрен, не выдержав. — Я жду от тебя большего, чем от Зика, сын. Это должно льстить тебе, а не вызывать ребяческий гнев, — ответил Гриша, усаживаясь в кресло. — Твои три дня начались. Не трать время на пустые сцены. Эрен молча развернулся и, сдерживая порыв разбить дверь, вышел. Коридор, темнее ночи, душил сыростью и духотой. Старые раны вскрылись, ненависть и ярость поднимались, заставляя его едва не смять свиток в кулаке.

Три дня, чтобы стать кем-то. Или окончательно ничем.

***

Дождь яростно бил по земле и крыше, окутывая королевскую спальню принцессы в тихий глубокий мрак. Лишь свет свечей чуть подрагивал, отбрасывая тени на татами, выложенные из тёмного бамбука. Стены, задрапированные шёлковыми ширмами с вышитыми журавлями, казались живыми, словно вот-вот взлетят, взмахивая крыльями, на юг. Воздух был пропитан ароматом благовоний, что тлели в бронзовой курильнице, их шлейф витал, будто призраки давно минувших лет. Микаса сидела у низкого столика, её пальцы скользили по расписной шкатулке — дару матери, рукотворному шедевру. Она ловко переставляла деревянные вставки с иероглифами: «жизнь», «кровь», «судьба», «дар». Услышав тонкий щелчок, слегка вздрогнула. Открыв шкатулку, принцесса увидела гребень из слоновой кости, украшенный резьбой цветущих ликорисов, чьи алые лепестки переливались, словно кровь в венах. Принцесса осторожно гладила его, сердце сжалось от тоски: ей почудился запах матери, её голос. Этот гребень, передаваемый из поколения в поколение, от матери к дочери, был свадебным даром. Микаса помнила, как мать носила его, обещая однажды передать ей. Горло сдавил ком, глаза защипало от слёз. Не только гребень достался ей от матери, но и проклятье крови, текущей в её венах, сулящее господство и кошмар. Ей почудился шёпот, но, обернувшись, она увидела лишь тень, скользнувшую за дверью. Леви появился внезапно и так тихо, что мог вызвать у любого другого человека первобытный ужас. Но Микаса давно привыкла к его присутствию. Всё же, сегодня в нём чувствовалось нечто странное: как будто сквозь его обычную невозмутимость просачивалась непривычная тревога. — Дядя? — спросила она, поправляя ночное кимоно, — Что-то случилось? Он стоял, словно изваяние, но взгляд быстро окинул комнату, как будто выискивал уязвимость в охране. Лицо сохраняло сосредоточенность, несмотря на явную усталость. Леви сделал шаг вперёд, и его рука, по привычке, снова легла на рукоять катаны. — Глава клана требует тебя. Немедленно. — коротко бросил он. В голосе что-то дрогнуло, так едва заметно, что только Микаса, знавшая его с детства, уловила это. Леви тут же отвёл взгляд, будто позволил себе лишнее. Принцесса мгновенно вскочила, торопливо положила гребень в шкатулку и захлопнула крышку. Её длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, словно водопад, она быстро собрала их в высокий узел, скрепив обычной шпилькой. — В такой час? И не говори, что тебе доподлинно неизвестно, в чём причина. — говорила принцесса, быстро накидывая поверх ночного кимоно более плотный халат из тёмно-синего шёлка. — Чистил катану. Не до сплетен было. — буркнул Леви, вытирая рукавом невидимую влагу с рукояти. Микаса подтянула ткань на плечах. Её осанка была пряма, волосы аккуратно убраны, но в глазах отражалась всё та же боль, как и много лет назад, когда мать вручала ей гребень с обещанием, что однажды он станет свадебным даром. А теперь — напоминанием о том, что любовь умирает, а долг живёт дольше. — Не думаю, что тебя зовут обсуждать погоду. — добавил Леви после паузы, голос его стал ровным, почти ленивым. Леви безмолвно отступил, приоткрывая дверь. Принцесса, вновь облачившись в маску аристократизма и отложив гордость в сторону, прошла мимо, стараясь раствориться в тенях коридора. Она почти неслась вперёд, и дождь за окнами стучал в такт её стремительным шагам, словно сама природа предвещала надвигающуюся бурю. Даймё Моринобу, глава клана и дед Микасы по материнской линии, был человеком, в котором едва ли можно было найти тепло или привязанность к родным. Родственные связи значили для него меньше, чем сохранение чести и силы клана. Его любовь к дочери угасла в тот самый день, когда она умерла, вместе с нею ушло и всё, что связывало его с понятием отцовской заботы. Он был последним из своего поколения, ветераном ушедшей эпохи, пережившим не только великие перемены, но и гибель собственных детей на поле боя. Всё, что осталось — это холодный долг перед предками и желание удержать остатки древнего дара, что тёк в крови рода. Особенно циничным его сделало рождение Микасы — ребёнка от запретной связи. В глазах Моринобу она была не столько внучкой, сколько сосудом для сохранения силы предков. Однако, особое доверие он продолжал оказывать стражам рода — Аккерманам, известным своей безусловной преданностью. Они стали для него живым инструментом порядка и контроля, преимущественно в условиях, когда род Азумабито трещал по швам под давлением внешних угроз и внутренних потерь. Микасе редко доводилось видеться с ним, в основном из-за традиций и устоев, но когда говорили — это всегда был тяжкий, формальный разговор. — Ты дёргаешься. Веди себя спокойнее. — раздался голос Леви в тёмном коридоре. Микаса выпрямилась, сделала глубокий вдох и обрела стальной покой, подобающий принцессе клана. — После Храма Белого Лотоса я не жду ничего хорошего. — тихо ответила она, не оборачиваясь. — Ты знаешь его. Ничего доброго… — Леви умолк, сдерживая свой нрав. — Просто выслушай. Я рядом. Этих слов хватило, чтобы зажечь в душе Микасы искры смелости. Коридор, ведущий к залу аудиенций, был тёмным и тихим, по сравнению с тем, что творилось снаружи. Доски поскрипывали под ногами, стены украшали древние какэмоно, созданные одной из наследниц Азумабито. Тяжёлые двери распахнулись. Микаса сглотнула ком в горле, зная, что её ждёт, и не желая там быть. Леви отступил в тень, проводив её хмурым взглядом. Зал был почти пуст. Свечи отбрасывали мягкий свет, рождая длинные тени. На возвышении у токомона, где горели лампы из рисовой бумаги и висел свиток, восседал Даймё Моринобу. Фигура сливалась с полумраком, словно он сам был тенью. Его лицо, видевшее сменившийся век и войны, испещрено морщинами, но взгляд всё так же оставался суровым и порой даже жестоким. У его ног лежала катана в ножнах — старая, как и он сам, тяжёлая, тонкая и по-прежнему острая. Моринобу не встал и не склонил головы. — Ты пришла, — его голос звучал глухо, но всё так же грозно, словно раскат далёкого грома. — Надеюсь, не заставила Аккермана слишком долго ждать. Он теряет терпение быстрее, чем осень листву. Микаса опустилась на колени в знак почтения, но не опустила взгляд. Даймё, кажется, это даже понравилось. От того уголок его губ дрогнул. — Прекрасно, что эти древние стены хоть чему-то тебя научили. Принцесса молчала, зная, что выпрашивать пояснения — проявить неуважение. Моринобу тяжело вздохнул, будто на плечи его легла каменная плита. — Элдия прислала гонца, — он извлёк из рукава письмо с сорванной печатью. — Думаю, ты ждала этого дня. Слова повисли тяжёлым грузом. Микаса знала, что это означало, выбор был сделан. И теперь ей придётся исполнить волю клана. Принцесса вскинула взгляд, Даймё медленно склонил голову и заговорил тише, но вес каждого слога был будто свинцом: — Они предлагают союз. И это не равноценное предложение, а милостыня. Мы для них — ослабевший древний зверь, кусающийся, но уже умирающий. — Моринобу провёл старыми морщинистыми пальцами по катане, словно вспоминая дни, когда клан Азумабито был таким же сильным, как Фрицы в их лучшие времена. — Мы теряем всё. Урожай погибает, дети голодают. Марлийцы грабят деревни на западе и древние святилища больше не щадят. Вчера были убиты три семьи у подножья гор, зарезаны, будто животные. Храмовую стражу разбили. — его голос вдруг затих и теперь напоминал лишь тихий хрип, — Если мы не выберем сторону… нас сотрут. Микаса слышала лишь шум своего сердца и ощущала дрожь пальцев. Всё было кончено. Если они не решатся на этот союз, весь её народ падёт. — Элдия — это та сторона, которая спасёт нас? — спросила она из-под полуприкрытых глаз, ощущая, как непрошенные слёзы начинают жечь. — Элдия — та, кто ещё верит, что мы не просто отбросы древних эпох, растерявшие свою былую силу. — Моринобу тяжело выдохнул, — Они хотят связать свою кровь с нашей. Принцесса молчала, слова Даймё резали, как нож. — У нас нет иного выхода, дитя. Микаса стиснула зубы, сдерживая чувства. Она не имела права на слабость, на слёзы, на бунт. — Я понимаю. Как последняя кровь и наследница, приму свою судьбу с достоинством. Ради клана, ради нашей крови. — это звучало бесчувственно, выучено многолетним воспитанием. Но в душе поднимался вопль, желающий бежать. — Ты будешь обручена с Зиком Фрицем. Наследником. Твоё дитя продолжит наш род и вернёт клану силу. — Сколько времени у меня есть до отплытия? — тихо спросила принцесса, надеясь на то, что она успеет попрощаться с родными. — Три дня. — коротко сказал Моринобу, — А теперь ступай. Микаса поднялась, вновь поклонилась и медленно, сдерживая все эмоции, покинула зал. Леви ждал за дверью, он всё слышал, увидев её, лишь бросил: — Скажи, если надо сбежать. Я не слишком уважаю традиции. Принцесса горько усмехнулась, зная, что единственной поддержкой у неё был дядя. Верный страж и защитник. — Ещё не время. — прошептала она, растворяясь в тенях коридора.

Три дня, чтобы проститься со своей гордостью и стать птицей в золотой клетке.