Пепел белого лотоса

Винтовая лестница вела в самые недра замка. Факелы, закреплённые на каменных стенах, отбрасывали причудливые тени. Архив располагался глубоко под землёй, куда не проникал ни единый луч света. Лишь сырость и плесень пожирали древние свитки и трактаты. Королева однажды объявила, что, если не укрыть знания под землёй, ночной кошмар явится, и Элдия падёт. Никто не осмеливался перечить её безумию. Доводы о том, что сырость и мрак уничтожат бесценные рукописи, отвергались, а порой и карались. Двое учёных были сосланы в темницы за ересь. К счастью, больше никто не решился спорить с её Величеством. Эрен медленно спускался по ступеням, изнемогая от усталости. Любопытно, что темницы располагались рядом с архивом — необычное соседство. Надзиратели нередко брали книги и свитки, чтобы скоротать время в сыром подземелье. Остановившись перед массивной дверью, бастард потянул за кольцо и шагнул внутрь. Петли протяжно скрипнули под тяжестью металлической створки. Помещение оказалось тесным, заваленным книгами, свитками и прочим. Старые стеллажи, с трудом доставленные сюда слугами, едва помещались, а запах сырости был почти невыносим. Нынешний архивариус старался сохранять порядок, но из-за тесноты это удавалось редко. Армин, сын казнённого за измену хранителя, с достоинством занял его место, несмотря на боль и обиду от несправедливого приговора. От службы он не отказался, не имея ни родственников, ни друзей за пределами замка. Склонившись над тяжёлым томом под тусклой лампадой, он разбирал мелкий шрифт. Армин был так поглощён текстом, что не сразу заметил Эрена, который понуро остановился у стола, ожидая реакции. Прокашлявшись, Армин вздрогнул, поправил очки и взглянул на капитана «Клинков Рассвета». Его глаза, казалось, стали ещё шире, а губы растянулись в улыбке. — Эрен! — архивариус осторожно закрыл том, сосредоточив всё внимание на бастарде. — Рад, что ты зашёл! У меня для тебя есть кое-что заманчивое. — Надеюсь, это не летописи какого-нибудь слуги, которого ты счёл невероятно увлекательным. — напомнил Эрен как Армин однажды предложил ему почитать на досуге записи старого священника из собора. Архивариус укоризненно посмотрел на него. — Он, между прочим, был не только слугой божьим, но и путешественником! Прошёл от востока до севера, обойдя весь мир! Видел реки лавы, бескрайние пустыни, лазурные моря. — Армин говорил с таким воодушевлением, чего нельзя было сказать об Эрене, который заснул, едва прочитав пару строк. — Это не поможет остановить проклятых марлийцев, Армин. — тяжело вздохнул Йегер. Лицо Армина омрачилось, в нём снова проступила сдержанная, привычная маска архивариуса. Он поправил очки и небрежно пожал плечами. — Ты прав, Эрен. Но именно это помогает нам оставаться людьми, — его голос почти слился с шёпотом. — Слышал, совет, как обычно, прошёл не слишком доброжелательно. Эрен всё ещё ощущал тяжесть свитка, переданного отцом, во внутреннем кармане. Его руки невольно сжались в кулаки. — Да, мне поручили важное задание — сопровождать принцессу Азумабито от имени короны, — с раздражением произнёс он. Армин откинул с лица выбившуюся светлую прядь и сразу же улыбнулся. — Это значит, ты отправишься к восточным землям. Разве не о таком поручении ты мечтал? Эрен понимал, что ему впервые доверили нечто действительно важное — не просто доставку писем, сапог и прочего. — Я глашатай чужой свадьбы, Армин, не о таком мечтаешь в этом тухлом месте. Хранитель махнул рукой, вставая из-за стола. — Тебе всегда будет мало. Твоё упрямство однажды сыграет с тобой злую шутку. — архивариус прошёл мимо стеллажей, проверяя их содержимое по алфавиту, пока Эрен следовал за ним в пыльных лабиринтах. — Послушай, мне нужны все архивные данные о клане Азумабито. Исторические справки, те, о которых молчат. Я должен знать всё. Армин резко обернулся, прищурившись, словно проверяя, не праздное ли это любопытство. — Ты знаешь, что важные свитки под учётом. А если король-консорт решит проверить? Эрен тяжело вздохнул, осознавая, что из-за чрезмерной тревоги Армина у него могут возникнуть проблемы. — Это на моей ответственности. Три дня, и я верну всё до последнего листа, — архивариус всё ещё смотрел с недоверием. — Брось, Армин, эти пыльные свитки, которые ты спасаешь от плесени, никому не нужны. Когда здесь последний раз был кто-то, кроме меня и надзирателей? Архивариус опустил взгляд вниз, не решаясь. Но в словах Эрена звучала доля правды: никто из живых не появлялся здесь уже несколько месяцев. Даже надзиратели темницы перестали заходить. — Ты понимаешь, почему я не хочу этого делать, — сказал он. — Но я дам тебе всё, что есть. Если через три дня не вернёшь… — Армин умолк, боясь озвучить причину гибели своего отца. — Это будет стоить мне головы. Эрен воспрял духом, его глаза загорелись в полумраке сырого архива. — Я знал, что никого лучше тебя в этом проклятом месте нет. — бросил бастард, хлопнув друга по плечу. — Иди сядь за стол и ничего не трогай. Я веду учёт каждого свитка, книги и трактата. И даже не дыши на тот, что я изучаю — это древнейшие записи мира! — горячо велел Армин и поспешил скрыться в лабиринтах архива. — Да не собирался я, — бросил Эрен, возвращаясь к столу. — Эти старые книжки, что тут пылятся, — всё пустая болтовня и пыль, не стоящая ни времени, ни внимания. Голос Армина донёсся издалека, но был отчётлив. — Ты пролил вино на трактат, принадлежавший самому первому королю Фрицу, и мне пришлось лгать, что это кровь! Эрен усмехнулся, вспоминая, как после тяжёлого дня, доставляя письмо в другой конец города, он вернулся в замок и, завалившись в архив, хотел уговорить хранителя выпить. — Вино из северных виноградников, — сказал Эрен с насмешкой. — Мне подарил один местный фермер. Кислое — и в целом не стоило твоего трактата. Его взгляд скользнул к толстому тому, который казался древнее всего в этом забытом месте. — Ты хоть понимаешь, насколько богата история клана? Её за три дня не выучишь! — причитал Армин, собирая свитки по архиву. — Знаю, а ещё слышал, что принцесса слишком умна, чтобы терпеть рядом ослов. — сказал Эрен, проводя пальцами по кожаному переплёту. — Конечно — учитывая, что она носит в себе волю крови. Эрен встрепенулся, когда архивариус, еле удерживая стопку свитков, подошёл к столу и водрузил её на поверхность. — Что? Воля крови? Армин напрягся, осознав, что сболтнул лишнего. — Ну… есть разные переводы, и источник может быть ненадёжным. — замялся архивариус, раскладывая записи. — Не поверю, что ты, архивный червь, мог неправильно трактовать хоть какой-либо из этих свитков. — Эрен намеренно давил на Армина, прекрасно зная: тот не умеет лгать друзьям и рано или поздно всё расскажет. Хранитель замешкался, он не знал, какой ценой обернётся информация, которую он собирался доверить. А страх оказаться на плахе перевешивал всё остальное. — Говорю же: выучил бы ты их язык, сам бы понял, о чём речь. У них всё держится на оттенках — трактовки разные, переводы тоже. Эрен не поверил и, встав, наклонился ближе к другу. — Это важно, Армин. Если ты знаешь больше, чем говоришь… Архивариус сглотнул, будто пытаясь подавить ком в горле, и, закрыв глаза, тяжело выдохнул. — Недавно король-консорт спрашивал значение одного слова. Я сказал: «Дар в крови», но это было неверно. Правильнее — «Воля крови». — Эрен нахмурился, не уловив разницы. — И в чём такая разница, от чего ты так страшишься? — усмехнулся бастард, думая, что это просто паранойя. — А в том, придурок, что «Дар в крови» — это просто понятие абстрактной силы, которая может сидеть годами и не проявляться. А «Воля крови» в контексте и истории клана Азумабито значит, что она может ею управлять. Понимаешь? Глаза бастарда расширились: если эта тайна известна только ему, это давало преимущество. Вот почему Гриша сказал, что пока ничего не ясно — он явно что-то выискивал. — Послушай, никому об этом ни слова, понятно? — сурово сказал Эрен, глядя на друга. — Это может стоить нам обоим жизни. Армин тревожно теребил пальцы, оглядываясь по сторонам. — Это важно. Если король-консорт спросит, говори, как сказал раньше. Не упоминая о неверном переводе. Слышишь? — Эрен положил руки на плечи архивариуса, заставляя его сосредоточиться. — Армин. — окликнул он, возвращая друга к реальности. — Да, я понял. — тихо ответил архивариус. Эрен убрал руки, собрал свитки, что принёс хранитель, его пальцы слегка дрожали. То, что знал Армин, могло стоить им жизни. Теперь ясно: принцесса Азумабито не просто носит скрытую силу — она умеет ею пользоваться и представляет угрозу. Пока Гриша об этом не знает, Эрен на шаг впереди. — Я вернусь. — бросил бастард и поспешил покинуть архив, оставив Армина с гнетущим чувством вины.

***

Три дня пролетели как мгновение, но каждый был пропитан чернилами, пылью и мукой, которую едва ли можно назвать подготовкой. Капитан «Клинков Рассвета» не знал отдыха, его койка в казармах оставалась пустой. Он откровенно игнорировал тренировки, за что встречал на себе тяжёлые взгляды проходящих мимо воинов. Но никто не решился задать ни единого вопроса. Казалось, будто его вообще никто не видел, кроме одного архивариуса. Каждое утро Эрен спускался по винтовой лестнице в недра земли, где стены сочились влагой, а тени от факелов становились всё зловещее. В душном, тесном помещении он сидел среди завалов древних свитков и трактатов, склонившись над текстами. Тусклый свет лампады дрожал, освещая его осунувшееся лицо, покрытое пылью, потом и чернилами. Руки дрожали от бесконечного переписывания слов, которые он должен был заучить. Армин сначала пытался его то и дело контролировать, чтобы тот не «дышал на свитки», но быстро понял, что тому нет дела. Он постоянно повторял новые слова и тренировался в поклоне. Иногда казалось, что Эрен уже знает чересчур много: традиции клана, ритуалы Храма Белого Лотоса, политические интриги, скрытые за завесой молчания, местную кухню, обычаи. Но язык оставался неподвластным. Три дня он безуспешно пытался выговорить хоть что-то внятное. Получалось из рук вон плохо: вместо «Добро пожаловать, принцесса Азумабито, наша держава рада вас приветствовать в этих землях» выходило: «Добро пожаловать, принцесса-ослица, наша держава рада видеть вас в этом сарае». Эрен почти не спал, терзаемый бессонницей и новыми знаниями о клане. Во снах мелькали обрывки: кровавые ликорисы, голоса, зовущие в бездну. Ночами изучал тайные записи, где проглядывали строки о даре крови. Информации было мало, но он узнал, что эта сила передаётся по наследству и, в отличие от силы Фрицев, не слабеет. Когда муки закончились, его глаза горели безумным огнём. Время пришло, и Эрен был готов к встрече.

***

Её пальцы сжимали рукоять шёлкового зонтика, так крепко, что казалось он вот-вот треснет. Дождь бил безжалостно, стуча по земле глухо и монотонно, словно отбивая похоронный марш. Ни единого проблеска света — только вязкая мгла и чернильные тучи, затянувшие горизонт. Всё вокруг было пропитано гнетущей, свинцовой тишиной, той самой, что царит среди забытых могил. Здесь даже воздух казался мёртвым. Микаса стояла неподвижно, словно статуя. Вода стекала по каркасу зонта, каплями падая на плечи. Тёмно-сливовое кимоно промокло почти насквозь, но никто не смел её отвлекать. Кровавые ликорисы, выросшие из земли, как напоминание о рано ушедшей душе, жгли нутро. Здесь не было ничего живого — ни свечей, ни цветов. Никто не приходил. Только сама природа, словно чувствовала утрату, скорбела. Всё вокруг будто застыло в трауре по чьей-то несправедливой, слишком тихой смерти. Белый камень, округлый курган и выбитые на камне иероглифы: «Дух Великой Принцессы Аяме, дочери рода Азумабито.» Имя самого дорогого человека стало лишь строкой на камне. Губы Микасы дрожали, но она не плакала. Ей хотелось кричать, но молчание было легче. Всё было строго по обряду предков. Курган, воздвигнутый на возвышении, с трёх сторон обложен чёрным базальтом, как положено знати. Каменная пагода, символизирующая путь души. Всё бездушно правильно. По закону, как учили и требовали. Кроме одного. Могилы её родной души здесь не было. Его похоронили как собаку без рода, имени и достоинства. Мужчина, опорочивший династию клана, — тот, кто уничтожил честь и достоинство рода Азумабито. — Ей бы это не понравилось, — тихо сказала Микаса, обращаясь к тому, кто стоял в тени. — Она ненавидела одиночество и всегда была в центре внимания. Позади, в тени кипарисов, стоял Леви. Его рука, как всегда, лежала на катане. Взгляд был опущен. Он ненавидел это место и воспоминания о дне, когда проклятье обрушилось на клан. Леви не смотрел на курган, его взгляд цеплялся за пустую землю, будто там мог покоиться отец Микасы. — Псы умирают тише, — хрипло выдохнул Аккерман, сдерживая бурю непрожитых эмоций. — Даже их хоронят ближе к дому. Но принцесса не ответила на это, её взгляд цеплялся за надгробную плиту. Это была их последняя встреча. Больше они не увидятся. Дух матери останется здесь — болезненно далёким, недосягаемым. Микаса больше не услышит шелеста сакур, не коснётся кипарисов, не ступит по родной земле, не почувствует её древнюю силу. Впереди её ждала золотая клетка, чужая страна, чужие лица, чужие законы. И в эту тюрьму она уносила с собой ещё одну душу, своего верного стража. Леви тоже прощался с домом. — Она пыталась спасти его, — вдруг сказала Микаса, вспоминая слова Аккермана о смерти родителей. — Её сердце всегда было больше, чем у других. Леви стиснул челюсти. В памяти всплыл тот день, когда его заставили самому сообщить ребёнку о смерти матери и отца — сухо, отрешённо, как будто оглашал приказ. Ни слова утешения. Собственный дед отказался говорить с внучкой. Эти безупречные обряды и традиции были лишены человечности. — А теперь ты имя собственного отца произнести не можешь. – добавил Аккерман, напоминая об отвратительных обычаях. — Такова воля Белого Лотоса. — тихо ответила Микаса. Она знала, что корабль отплывает завтра, и время прощаться истекало. Принцесса слегка склонила голову. Капли били по зонту, словно барабанная дробь. Пора было идти. Но ей казалось, что тёплые пальцы матери сжали её руку, а шёпот кипарисов напоминал её пение. Микаса знала: долг превыше чувств. Она — сосуд, сила и мощь клана. Мать не справилась, но она сможет. — Нам пора. — сказала принцесса, повернувшись к Леви. Страж хмуро оглядел её, затем перевёл взгляд туда, где ждал паланкин с носильщиками. — У тебя ещё есть время, — напомнил Аккерман. — Ты больше не вернёшься сюда. Микаса бросила последний взгляд на белую плиту. Глаза защипало, но она лишь мягко улыбнулась, как позволял этикет. — Если останусь ещё на мгновение, я не смогу исполнить свой долг, дядя.

***

Воздух в храме был неподвижен, как дыхание времени. Колокольчики тихо звенели, разбавляя тишину, напоминая, что духи здесь — не молчаливое напоминание о предках: они слышат, чувствуют. Микаса стояла на коленях перед алтарём богини Белого Лотоса — покровительницы мира, силы, долга и крови рода. Её ладони покоились на бёдрах, поднятые вверх, как предписывал обряд. Ветер коснулся ткани ритуального кимоно, цвета увядающих лепестков сакуры. Храм пропитался запахом благовоний и воска от тлеющих свечей, чьи тени дрожали на стенах. Сегодня был последний день цветения. Последний день, когда Микаса была дома. Её уста тихо молвили молитву. Шёпот срывался с уст обрывисто, голос подрагивал. Внутри неё всё кипело и разрасталось, как надвигающийся тайфун: долг, честь, кровь. Эти слова были выжжены в разуме, словно клеймо на теле раба. Она понимала — её жизнь ничего не значила. Для собственного деда она была шансом вернуть утраченное величие после позора, принесённого его дочерью. Это был не просто отъезд — изгнание, отречение. Сердце гулко стучало в груди, будто собиралось вырваться наружу, но принцесса медлила, страх сковывал её голос, не позволяя произнести последние слова молитвы. Казалось, в этот момент всё нутро рассыплется в прах и унесётся вместе с последними лепестками сакуры, растворяясь в дальних краях земли. — Закрой врата бед и не дай рассыпаться сосуду, что несёт твой дар. — прошептала Микаса и открыла глаза, понимая, что время пришло. Тонкие колокольчики задрожали, хотя ветра не было. Микаса настороженно вслушалась в тяжёлые, размеренные, глухие шаги — это был не Леви, который всегда появлялся с лёгким дуновением ветра. Принцесса медленно обернулась, её глаза выдавали удивление. Даймё Моринобу, словно высеченный из гранита, стоял грозной тенью в проёме. На его лице не было ни благословения, ни гнева — лишь многовековая усталость, что легла под глаза и на щёки. В старых, морщинистых руках покоилась знакомая шкатулка из лакированного чёрного дерева. Сердце Микасы застучало вновь, когда взгляд её зацепился за вещь матери, которую та так бережно хранила. Принцесса не шевелилась, лишь следила за движениями господина. — Пришло твоё время, — хрипло начал он, шагнув ближе. — Твоя мать хотела, чтобы ты получила это перед свадебным обрядом. Жаль, её воля никогда не будет исполнена. Его слова ударили, как нож под рёбра, глубоко и болезненно. Упоминания о матери из его уст звучали как проклятье, словно она совершила непростительный грех, а не просто любила человека, защищавшего её до последнего вздоха. Моринобу держал шкатулку перед собой, как нечто слишком тяжёлое и неприятное, чтобы нести. Микаса никогда не перечила, не задавала вопросов и не позволяла себе отвечать иначе, чем подобало. Но это последний шанс перед тем, как её посадят в золотую клетку. Принцесса медленно поднялась на ноги, и подол кимоно лёг у её стоп, словно опавшие лепестки. Голос обрёл странную, до сих пор неизвестную ей решимость. — Почему вы так и не смогли простить её? — голос принцессы прозвучал, как закалённая сталь — остро и непоколебимо, словно катана, тяжело свисавшая с пояса Моринобу. Лицо его мгновенно помрачнело, а в глазах мелькнуло нечто далёкое, но наполненное глубокой скорбью и болью, что не отпускала его уже целое десятилетие. — Такова воля Белого Лотоса. Фраза ударила её, словно плеть, выбив весь воздух из лёгких. Это жгло душу, здесь никто не смел говорить о чувствах или о прошлых ошибках. Всё существовало во имя воли Белого Лотоса — так было, есть и будет всегда. Микаса кивнула, будто давно ждала такого ответа. В её душе не вспыхнуло желание кричать, умолять или просить, только холодное принятие. Её пальцы крепко сжали шкатулку, прижимая к груди — последнюю нить, что связывала с близкими, с их душами и сердцами, отчётливо бьющимися в глубинах памяти. Она слегка поклонилась. — Благодарю, мой господин. Принцесса не дрогнула, проходя мимо. Микаса знала: Даймё никогда не простит её, как не простил её мать. Он — хранитель клана, его силы и могущества, а она — последний шанс смыть позор. Между ними больше ничего нет. Десять лет она ждала от него хоть слова. Десять лет винила себя за неведомое преступление. Десять лет жила в одиночестве, потеряв самых близких. И больше ждать она не станет. Микаса прошла сквозь сад, и лепестки сакуры лёгкими касаниями коснулись плеч, на мгновение ей почудилось, будто мать бережно обняла её, шепча тёплые напутствия. Она замерла, отвечая тихой улыбкой. Внезапно ветер стал холодным, скорбным. Родные земли отпускали принцессу в далёкий путь. На последнем каменном пороге сада Микаса остановилась. Она обернулась, бросив взгляд на безмолвные сады и лепестки, розовым покрывалом укрывшие землю. Но, отвернулась, зная: если позволит себе слабость, то не сможет уйти. И, собрав волю, сделала шаг вперёд. Её путь начинался сейчас. А впереди был не союз, не торжество, не слава. Впереди была клетка и война, о которой никто ещё не говорил вслух. Колокольчики за её спиной ударили в унисон — один последний, чистый звон. Аккерман ждал её, с пренебрежением смахивая лепесток с катаны, будто тот мог осквернить. Увидев Микасу, его взгляд смягчился, впервые отражая не суровость, а заботу — ту, что дарила её мать. Леви слегка наклонил голову. — Ты готова? Микаса прошептала в ответ, больше себе, чем ему: — Да.