Дневник Тьмы

Спустя 3 дня.

Тэхён сидит за большим столом, уставленным документами. Его пальцы нервно перебирают бумаги, а он пытается навести порядок в своих мыслях. Время от времени он дотрагивается до колпака ручки, сжимая её зубами, словно ища в этом способе утешение. На его лице видна напряжённость: он потирает переносицу, стараясь успокоить себя. Каждый звук в кабинете кажется усиленным: шелест бумаги, стук колпака ручки о стол, даже лёгкое завывание ветра за окном. Парень снова и снова отвлекается от своих размышлений, поглядывая на часы. Время тянется медленно, а ощущение неопределённости только усиливается. За кабинетом послышались шаги, и дверь открылась. Итан Миллер, начальник тюрьмы, уверенно шагнув в кабинет, сразу же ощутил напряжение в воздухе. Его статная фигура, обрамлённая строгим костюмом, внушала уважение, но Тэхён понимал, что за этим обликом скрывается нечто более угрожающее. Ким слегка подался назад, отодвинув кресло, и сложил руки на груди, пытаясь найти уверенность в этом неожиданном визите. — Что случилось? Зачем вы пришли? — сдержанно спросил Тэхён, его голос чуть дрожал, выдавая тревогу. Миллер, не теряя времени на предисловия, только отрывисто кивнул. Резко подняв руку, он бросил папку на стол так, что бумаги разлетелись, создавая ощущение хаоса. — Нужно заполнить карточку для Чон Чонгука, — произнёс он, и в его голосе прозвучали угрожающие нотки. — Это карточка психически больного. — Почему именно сейчас? — уточнил Тэхён, пытаясь скрыть мгновенное расширение зрачков. Мозг его бурлил: «Что-то здесь не так». — Потому что все изменения происходят быстро и мы не можем тянуть, — ответил Миллер, сжимая челюсти. Тэхён наклонился немного вперёд, его пальцы непроизвольно зарылись в ткань халата. Он знал, что у Чон Чонгука была непростая история, но связывать это с психическими проблемами? Его ум начал распутывать цепочки, определяя, как это повлияет на другие дела. — Вы уверены в этой необходимости? — спросил Тэхён, уже понимая, что отступать некуда. — Нужны ли дополнительные доказательства? — Доказательства? — выкрикнул Миллер, и его голос отразился от стен, как будто сам кабинет сотрясался от его гнева. — Всё уже доказано, Тэхён! Или ты не знаешь, что происходит за стенами этого кабинета? Несмотря на давление, Тэхён принял решение. Он взял папку и медленно, уверенной рукой открыл её. На страницах была история, полная противоречий, и он знал, что это не просто формально заполненная карточка — это жизнь, это решение, которое может изменить всё. — Я заполню карточку, — сказал он тихо, но твёрдо. — Однако мне нужно понять, какой дальнейший курс действий вы планируете. Миллер, чуть успокоившись, тяжело вздохнул. Его правила жестки, и он знал, что Тэхён был одним из немногих, кто сможет сопоставить данные, чтобы принять правильное решение. Миллер лишь покачал головой, его лицо озарилось мрачным предчувствием. — Ты не понимаешь, — произнёс он тихо, но с явным обидным акцентом. — Всё для Чонгука закончится слишком плохо. Эти слова повисли в воздухе, словно знак осколков судьбы, предвещающий бедственное положение. Тэхён почувствовал, как волнение вернулось с удвоенной силой. В кабинете стало многозначительно тихо…

***

Тэхён всю ночь упорно разбирал личное дело Чонгука, погружаясь в детали и документы, надеясь найти ответ на возникающие вопросы. С каждым новым листком он замечал, что многие факты не совпадали со словами Чонгука. Это усиливало его недоумение и беспокойство. Последнее преступление, которое стало предметом расследования, касалось насилия над ребёнком. Это обвинение накладывало серьёзный отпечаток на дело и заставляло Тэхёна сомневаться в правдивости слов Чонгука. Однако внутри него не угасало чувство, что Чонгук не мог совершить такое ужасное деяние. Он вспоминал, что Чонгук сам в прошлом пережил травму и, казалось, всегда с большой чуткостью относился к детям. Тэхён понимал, что такие обвинения могут быть следствием недопонимания или манипуляции. Он анализировал, как порой внешние обстоятельства и внутренние демоны могут привести к искажению истинной картины. Возможно, Чонгука обвиняли несправедливо и он просто оказался жертвой своего прошлого, которое его преследовало. Тем не менее, он не мог игнорировать факты из дела и был в ожидании, что истинная картина вскоре будет раскрыта. Он оставался верным принципам объективности, зная, что только тщательный анализ и правильные вопросы могут привести к истине.

***

Лампа над головой мерцала, отбрасывая зыбкие тени на серые стены камеры. Чонгук, ссутулившись, сидел на краю своей койки. В руках он держал потрёпанный дневник — осколок прошлой жизни, единственное, что осталось у него. Ручка скользила по бумаге, царапая строчки о былом. Он писал не о преступлении, за которое отбывал наказание, нет. Он писал о мелочах: о запахе дождя на асфальте, об улыбке матери, которую он уже почти забыл. Он писал о жизни, как будто она могла вернуться, как будто эти чернила могли повернуть время вспять. Он писал, чтобы жить. Дверь камеры с оглушительным лязгом разорвала тишину, словно металл по металлу. Чонгук дёрнулся — чернила на странице дневника дрогнули, оставив кляксу. Он поднял голову. В дверном проёме стоял мужчина лет пятидесяти. Измождённое лицо, испещрённое морщинами. Оранжевая роба сидела мешковато, подчёркивая худобу. Он казался выбитым из колеи, затерянным в этом мире голых стен и зарешечённого окна. Внезапное вторжение нарушило правило тишины, созерцания, внутреннего побега. Он не ждал соседа. Новый сосед оглядывался по сторонам. Его взгляд скользнул по Чонгуку — мимолётный контакт. Он робко кивнул. Чонгук ответил кивком. Тишина повисла между ними. Он ждал, когда незнакомец заговорит, когда его голос нарушит мёртвую тишину камеры. Мужчина сделал шаг вперёд, двигаясь медленно и неуверенно. В каждом движении читалась усталость. Чонгук невольно задержал дыхание. Что привело этого человека сюда? Он молчал. Просто наблюдал. За тем, как чужая жизнь вторгается в его собственную. — Меня зовут Майкл, — это имя сорвалось с его губ тихо, почти неслышно, словно исповедь перед самим собой, а не объявление. Сразу после этого он тяжело опустился на соседнюю койку, словно его ноги больше не держали. Чонгук даже не шелохнулся. Лишь медленно поднял взгляд, холодный и отстранённый, от дневника. В этих глазах, казалось, застыл лёд, равнодушный ко всему, что происходило вокруг. — Чон Чонгук, — ответил он, словно выплюнул имя, сухо и безэмоционально. Это было не приветствие, а констатация факта. После этого тишина вернулась. Никто из них не делал попыток её нарушить. Майкл уставился в потолок, словно пытаясь увидеть там что-то, чего не было в этом унылом месте. Чонгук снова склонился над дневником, погружаясь в воспоминания, словно пытаясь сбежать от реальности. Не выдержав тишины, Чонгук нарушил молчание. Голос его прозвучал хрипло и отстранённо: — За что? — спросил он, не отрывая глаз от страницы дневника. — За что ты осуждён, Майкл? Майкл долго молчал, будто обдумывал, стоит ли отвечать. Его взгляд, блуждавший по потолку, наконец сфокусировался на Чоне. Чонгук уставился в потолок, ожидая привычного рассказа о несправедливости, о подставе, о невиновности. Но ответ Майкла оглушил его. Тихий, почти шёпот, но каждое слово врезалось в мозг. — Убийство… собственной дочери из-за алкоголя. В комнате повисла такая тишина, что Чонгук слышал, как бешено стучит его собственное сердце. Он повернулся к Майклу. В глазах старика не было ни оправдания, ни надежды — лишь бездонная пропасть отчаяния, отражающая всю глубину его трагедии. — Я не хотел, — прошептал мужчина, его голос дрожал. — Мы поссорились, она пыталась меня остановить. Я был пьян, слишком пьян, и я ударил её. Не помню, как это случилось, просто помню её лежащей на полу, неподвижно. Его голос оборвался, и по щекам потекли слёзы, оставляя мокрые дорожки на измождённом лице. Чонгук молчал. Он не знал, что сказать. Ложь, притворство, игра в жертву — всё это он уже слышал сотни раз. Но в голосе Майкла звучала такая искренняя боль, такое невыносимое горе, что он не мог ему не поверить. — Я… я каждый день просыпаюсь и снова вижу её, её лицо, слышу её голос, — продолжал Майкл, захлёбываясь слезами. — Лучше бы я умер, лучше бы меня не существовало. Чонгук отвернулся. Ему было невыносимо смотреть на чужое страдание. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь унять дрожь. Чонгук молчал. Он не хотел сочувствовать, не хотел проявлять слабость. Он привык быть сильным, замкнутым, непроницаемым. Но слова Майкла тронули его, заставили вспомнить о том, что даже под самой толстой бронёй скрывается уязвимая душа. — Это тяжело, — наконец произнёс Чонгук, его голос был тихим и сдержанным. Майкл ничего не ответил. Он просто сидел на своей койке, погружённый в свою скорбь, потерянный в воспоминаниях о дочери, которую он любил и убил. И в этот момент Чонгук почувствовал, как между ними пролегла тонкая нить — нить понимания, нить общей боли, нить человечности. Тяжёлый скрип отпираемого замка прорезал тишину камеры. Чонгук вздрогнул, оторвавшись от своих мрачных раздумий. Дверь распахнулась, и в проёме возникла фигура, излучающая свет и тепло, словно внезапно выглянувшее солнце после затяжной бури. Это был Тэхён. Его улыбка, всегда лучезарная, сейчас казалась особенно яркой. — Здравствуй, Чонгук! — воскликнул Тэхён, входя в камеру. Его голос прозвучал громко и жизнерадостно, непривычно для этих мрачных стен. Но эта радость быстро померкла, когда он заметил Майкла, сидящего на соседней койке с опухшим от слёз лицом. Улыбка медленно сползла с лица Тэхёна, сменяясь беспокойством. Его взгляд скользнул по Майклу, оценивая его состояние. Что-то в измученном лице старика, в его бездонной печали заставило Тэхёна насторожиться. — Кто это? — тихо спросил Тэхён, переводя взгляд на Чонгука. Его голос стал более серьёзным, в нём появилась нотка осторожности. Чонгук вздохнул. — Это мой новый сосед по камере — Майкл. Тэхён сделал несколько шагов вперёд, подходя ближе к Майклу. — Здравствуйте, Майкл, — сказал он, стараясь говорить мягко и дружелюбно. — Я Ким Тэхён, исправительный психолог. Майкл поднял глаза, посмотрел на Тэхёна тусклым взглядом и слабо кивнул. В его глазах не было ни капли приветствия — лишь усталость и боль. Тэхён пристально смотрел на Майкла, словно пытаясь прочитать что-то в его душе. Что-то в этом человеке беспокоило его, вызывало тревогу. Он почувствовал, как внутри нарастает необъяснимое чувство неприязни, смешанное с жалостью. — Всё в порядке? — спросил Тэхён, обращаясь к Чонгуку. Его взгляд был полон беспокойства. — С ним всё хорошо? Чонгук пожал плечами. — Он просто переживает трудные времена. Как и все мы здесь. Но Тэхён не был удовлетворён этим ответом. Он чувствовал, что Чонгук что-то скрывает.Тэхён окинул взглядом камеру, ощущая тяжёлую атмосферу, царящую в ней. Его радость испарилась, сменившись тревогой. — Я… я зайду позже, — сказал Тэхён, его голос звучал немного сдавленно. Он посмотрел на Чонгука долгим взглядом, полным невысказанных вопросов. — Сегодня будет сеанс, докторишка? В ответ Тэхён лишь кивнул в знак согласия и поспешил удалиться из камеры. Тишина, последовавшая за уходом Тэхёна, давила на барабанные перепонки. Нарушив молчание, Майкл тихо спросил, не поднимая головы: — За что ты здесь, Чонгук? Чонгук, сидящий на своей койке, сцепил руки в замок и уставился в одну точку. Его лицо оставалось бесстрастным, не выражающим никаких эмоций. — Это неважно, — ответил Чонгук. — Как это неважно? — возразил Майкл, поворачиваясь к Чонгуку. —Разве это не первое, что люди хотят знать друг о друге здесь? За что они отбывают наказание? — Для меня это не имеет значения, — повторил Чонгук, не отрывая глаз от пола. — Прошлое есть прошлое. Оно не определяет меня. — Но… — попытался возразить Майкл, но Чон его перебил: — Не важно, что я сделал. Важно, что я собираюсь делать дальше, — твёрдо произнёс Чонгук. Майкл замолчал, словно поражённый твёрдостью Чонгука. Он снова уставился в потолок, погружаясь в свои мысли. Чонгук же, напротив, закрыл глаза, пытаясь отгородиться от окружающей действительности. Он не хотел делиться своей историей, не хотел открывать свои раны. Разговор закончился, не успев начаться. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием двух мужчин, запертых в четырёх стенах. *** Тэхён шёл по длинному гулкому коридору тюрьмы, и его плечи непроизвольно сжимались с каждым шагом. Мрачные серые стены, тусклое освещение и любопытные взгляды осуждённых. Их взгляды, тяжёлые и оценивающие, прожигали его насквозь. Кто-то молча провожал его взглядом, а кто-то, набравшись смелости, выкрикивал пошлые фразы, зазывая к себе в камеру. — Эй, красавчик, не хочешь заглянуть ко мне на чашечку чая? — крикнул один из них, ухмыляясь. — Сладкий, здесь тебе будет намного интереснее, чем снаружи, — подхватил другой. Тэхён старался не обращать внимания на эти выкрики. Он шёл, не поднимая глаз, стараясь не замечать эти грязные взгляды, эти похабные жесты. Он ненавидел это место, ненавидел эти взгляды, ненавидел всё, что связано с тюрьмой. Но он не мог уйти. Его шаг становился всё быстрее и быстрее, словно он пытался сбежать из этого кошмара. Он слышал за спиной смех, грубый и издевательский, но не останавливался. Резкий рывок. Всё произошло за долю секунды. Тэхён не успел даже понять, что происходит, как чьи-то сильные руки схватили его, затаскивая в тёмный проём камеры. В рот тут же воткнули грубую тряпку, заглушая его крик. Сердце бешено колотилось в груди, в голове пульсировала паника. В полумраке камеры Тэхён разглядел две фигуры. Они повалили его на грязную скрипучую кровать, прижимая к ней всем весом. Тряпка во рту мешала дышать, комната кружилась перед глазами. — Ну что, сладенький, пришёл к нам в гости? — прорычал один из них, противно ухмыляясь. Его грязные руки начали ощупывать Тэхёна, вызывая у него отвращение и ужас. Тэхён отчаянно пытался вырваться, извивался под их тяжестью, но силы были неравны. Слёзы градом катились по его щекам, смешиваясь со слюной, сочащейся из-за тряпки. Он мычал, ныл, пытаясь хоть как-то выразить свой страх и отчаяние. Он чувствовал себя беспомощным, словно загнанный в угол зверь, которому некуда бежать. — Тише, тише, не сопротивляйся, -проговорил другой, проводя грязными пальцами по его лицу. Тэхён закрыл глаза, моля о спасении. Он надеялся, что кто-нибудь услышит его, что кто-нибудь придёт на помощь. Но вокруг царила тишина, нарушаемая лишь их грубым дыханием и его собственным приглушённым нытьём. Охрана, как назло, находилась в другом конце коридора, не слыша ничего, что происходило в камере. Он был один, лицом к лицу с кошмаром. Внезапный, режущий слух скрип открывающейся двери ворвался в камеру. Мужчины, до этого всецело поглощённые своим грязным делом, разом замерли. Инстинктивно повернулись к дверному проёму, где стоял… Чонгук. На секунду в камере повисла мрачная тишина. Затем один из мужчин, словно опомнившись, попытался скрыть растерянность за наглой ухмылкой. — Эй, Чонгук, а ты вовремя! Заходи, не стесняйся, втроём веселее будет! — крикнул он, пытаясь перевести ситуацию в шутку. Другой, всё ещё удерживающий Тэхёна на кровати, лишь проговорил: «Да, да, присоединяйся! У нас тут сладенький десерт для тебя припасён!» Но Чонгук не сдвинулся с места. Не было в его взгляде ни веселья, ни намёка на то, чтобы «присоединиться». Лицо его исказилось в гримасе ярости, в глазах полыхал гнев. Он смотрел на того, кто сидел сверху, давя на хрупкое тело Тэхёна. В этом взгляде не было ничего человеческого — только животная ярость. Он видел, как трясётся Тэхён под грубой рукой, как слёзы текут по его щекам, и это зрелище распаляло его гнев до предела. Чонгук, словно хищник, вырвавшийся из клетки, ринулся вперёд. Не произнеся ни слова, он ударил мужчину по лицу, сидящего на Тэхёне. Удар был настолько сильным, что тот отлетел в сторону, держась за разбитую челюсть. Не давая ему опомниться, Чонгук схватил его за волосы, отрывая от пола. С жестокостью, которой никто не ожидал, он ударил голову о металлическую раму кровати. Звонкий удар железа о кость прозвучал в камере, оглушая всех. Второй мужчина, осознав, что происходит, в панике бросился к решётке. Он начал дёргать её, изо всех сил колотить по металлу, крича во всё горло: — Охрана! На помощь! Его голос сорвался на визг, полный ужаса. Чонгук игнорировал оглушительные крики мужчины, зовущего на помощь. В его голове остался только один инстинкт: добраться до Тэхёна. Он медленно, почти осторожно приблизился к кровати. Он не произнёс ни слова. Не нужно было слов. Весь ужас произошедшего читался в его глазах, в его напряжённых плечах, в каждом его движении. Он смотрел на него, оценивая ущерб, причинённый не только телу, но и душе. Он видел трясущиеся плечи, слёзы, засохшие на щеках, и ужас, застывший в глазах. Но он не пытался успокоить его словами, не задавал вопросов. В этот момент в камере появилась охрана. И, не разбираясь в ситуации, один из них обрушил на голову Чонгука удар прикладом. Чонгук рухнул на пол, затылок обожгло, и горячая кровь потекла, пропитывая одежду. Сознание начало ускользать.

***

Голова раскалывалась. Каждый вдох отдавался пульсирующей болью в затылке. Чонгук с трудом разлепил веки, и яркий свет, проникающий сквозь зарешечённое окно, обрушился на его глаза, заставив зажмуриться. Он лежал на своей койке, прикованный наручниками к металлической раме. Рядом, на соседней койке, мирно спал Майкл, не подозревая о буре, бушующей внутри Чонгука. Минут пять он просто лежал, молча глядя в потолок. Сознание медленно возвращалось, проясняя картину произошедшего. Тэхён… нападение… охрана… удар. Всё всплывало в памяти обрывками. В этот момент дверь камеры со скрипом распахнулась, и на пороге появился Тэхён. Он выглядел уставшим, но в глазах читалось облегчение. Чонгук удивлённо уставился на вошедшего. Парень медленно подошёл к койке Чонгука, стараясь не смотреть ему прямо в глаза. Он чувствовал себя виноватым. — Можно присесть? — тихо спросил Тэхён, его голос звучал неуверенно. Чонгук молча кивнул, не поднимая головы. Он с трудом подвинул ноги к стене, освобождая место для Тэхёна. Движение отозвалось болью в затылке, но он не обратил на это внимания. — Спасибо, — прошептал Тэхён, опускаясь на край койки. Он сидел рядом, не решаясь заговорить. Он знал, что Чонгук сейчас зол, и боялся сказать что-то не то. — Спасибо за помощь, мне очень жаль, что ты пострадал. Я пришёл сказать, что сегодня сеанса не будет, — наконец произнёс Тэхён, его голос был мягким и сочувствующим. — У тебя травма. Тебе нужен отдых. Чонгук резко поднял голову, прожигая Тэхёна взглядом. — Нет, — твёрдо сказал он. — Сеанс будет, он мне нужен. — Чонгук, ты не в состоянии… — попытался возразить Тэхён, но Чонгук его перебил: — Мне всё равно, — упрямо заявил, –мне нужен сеанс, сейчас. Тэхён молча смотрел на Чонгука, пытаясь понять его состояние. Он видел боль в его глазах, отчаяние, скрытое за маской безразличия. Но он также видел упрямство и нежелание признавать свою слабость. Он понимал, что Чонгуку сейчас очень тяжело, что ему нужна помощь. Но он также понимал, что сейчас он не сможет ему помочь. Ему нужно время, чтобы прийти в себя, чтобы успокоиться. Тэхён тяжело вздохнул. Он знал, что поступит неправильно, но другого выхода не видел. Он не мог провести сеанс с Чонгуком в таком состоянии. Это было бы бесполезно, а может, даже и опасно. Не произнеся ни слова, Тэхён встал с койки и направился к двери. Он не обернулся, не посмотрел на Чонгука напоследок. Он просто вышел из камеры, оставляя его в одиночестве. Дверь со скрипом закрылась за ним. В голове шумело. Тэхён прошёл в свой кабинет, падая в кресло у стола. Он закрыл лицо руками, пытаясь унять нарастающую тревогу. Он знал, что оставил Чонгука в плохом состоянии, но не видел другого выхода. Он был психологом и должен был думать о благополучии пациента. А сейчас сеанс только ухудшил бы ситуацию. Но, проведя несколько минут в одиночестве, Тэхён начал терзаться сомнениями. Он видел отчаяние в глазах Чонгука, его потребность в помощи. Возможно, он поступил неправильно, оставив его в камере наедине с собой. Вздохнув, Тэхён принял решение. Он встал, подошёл к двери и, открыв её, позвал ближайшего охранника. — Приведите Чон Чонгука из камеры на сеанс, — произнёс он твёрдо, стараясь не выдать охватившее его волнение. Он вернулся в кабинет, готовясь к предстоящему тяжёлому разговору. Дверь кабинета открылась, и спустя долгие, мучительные десять минут ожидания в проёме появился Чонгук. На нём всё ещё были наручники, сковывающие движения, но лицо… На лице играла лёгкая, едва заметная улыбка. Что-то в ней настораживало Тэхёна. Неискренность? Смирение? Он не мог понять. Чонгук молча прошёл в кабинет и опустился на стул, предназначенный для пациентов. Его глаза смотрели прямо на Тэхёна, без вызова, без агрессии. Просто смотрели. Тэхён прокашлялся, пытаясь скрыть своё волнение. — Как ты себя чувствуешь, Чонгук? — спросил он, стараясь придать своему голосу спокойствие и уверенность. Чонгук лишь коротко кивнул в ответ на вопрос о самочувствии, не произнося ни слова. Его взгляд оставался прикованным к Тэхёну, словно он пытался разгадать, что тот задумал. Неожиданно Тэхён встал из-за стола и направился к камере наблюдения, установленной в углу кабинета. Он достал из ящика платок и накинул его на камеру, закрывая обзор. Чонгук удивлённо вскинул брови. — Зачем ты это сделал? — спросил он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась настороженность. Тэхён не ответил. Он вернулся к столу, взял в руки личное дело Чонгука и внимательно посмотрел на него. — Зачем ты соврал насчёт убийства семьи? — спросил Тэхён, его голос был серьёзным и строгим. Вместо ответа на вопрос лицо Чонгука расплылось в усмешке, переходящей в тихий смех. Он откинулся на спинку стула, рассматривая Тэхёна с каким-то странным удовольствием. — Просто… хотел проверить, — произнёс он, разминая шею. — Хотел посмотреть, испугаешься ты или нет. Увидишь во мне чудовище? Или всё ещё веришь в сказки про исправление? Его голос сочился сарказмом. Тэхёна словно окатили ледяной водой. Он с трудом сглотнул, пытаясь подавить поднимающееся волнение. Но виду не подал. Собравшись с духом, Тэхён пролистал личное дело до нужной страницы и, глядя Чонгуку прямо в глаза, произнёс: — Последнее твоё убийство… насилие над ребёнком, произошедшее близ горы Лайон. В мгновение улыбка слетела с лица Чонгука. Взгляд стал жёстким, ледяным. Он резко выпрямился на стуле. — Не обвиняй меня! — прорычал Чонгук, его голос дрожал от ярости. — Ты ничего не знаешь! Не смей говорить об этом! Тэхён отшатнулся от яростного выпада Чонгука. Он знал, что переходит черту, что рискует всем. Но он должен был докопаться до истины. — Ты убил ребёнка, — сказал Тэхён, стараясь говорить твёрдо и спокойно. — Ты — убийца. Жалкий трус. Ты подвергался насилию в детстве и теперь сам совершил его. Чонгук сорвался с места, нависая над столом, лицом к лицу с Тэхёном. С каждой секундой их разделяло всё меньше пространства, словно он хотел поглотить Тэхёна. Сквозь стиснутые зубы, с ненавистью и горечью сочилось каждое слово: — Эти твари… они меня подставили! Я не насиловал ребёнка! Никогда бы этого не сделал! Он отпрянул назад, давая Тэхёну немного пространства, словно признавая, что уже слишком приблизился к границе дозволенного. Но взгляд оставался жёстким, требовательным, словно он просил не веры, а понимания. — В тот день… я услышал крики маленькой девочки. Она бежала в сторону леса, одежда порвана, на лице — страх. Я побежал за ней… вернее, пытался догнать её. Я видел в ней себя… тот же испуг, ту же беспомощность. Но я не успел… Его голос сорвался, будто бы он проваливался в воспоминание, которое причиняло физическую боль. Он потёр лицо руками, словно пытаясь стереть с него отпечаток этого страшного дня. — Она сорвалась… упала в обрыв. Покатилась вниз по склону. Я лишь успел подбежать… схватить её за руку… В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Чонгука. Тэхён смотрел на него, пытаясь понять, где правда, а где ложь. История звучала убедительно, но он не мог позволить эмоциям затуманить разум. Чонгук снова поднял голову, глядя Тэхёну прямо в глаза. — Все здесь… все считают меня монстром. Насильником, убийцей. Тот ублюдок, который изнасиловал её, не оставил следов. Никто не поверил, что я пытался ей помочь. В его голосе звучала неприкрытая безысходность. Он словно заранее знал, что ему не поверят. Тэхён молчал, обдумывая услышанное. В его голове начали складываться кусочки пазла, рисуя совсем другую картину. Если Чонгук говорит правду, то он стал жертвой обстоятельств, идеальной мишенью для тех, кто хотел замести следы настоящего преступника. Но как доказать его невиновность? И захочет ли он этого сам? Тэхён откинулся на спинку стула, обдумывая слова Чонгука. Если Чонгук говорит правду, то он не убийца, а жертва обстоятельств. Но почему ему никто не поверил? И почему следствие так быстро зашло в тупик? — Неужели никто не пытался найти преступника? — спросил Тэхён, внимательно глядя на Чонгука. Ведь где-то изначально он надругался над ребёнком. Не могли же они просто оставить это без внимания? Чонгук усмехнулся, горько и безнадёжно. — Пытались, — ответил он, его голос был тихим. — Убийца ребёнка был родным братом матери умершей девочки. Её отец был знатным чиновником в городе, жена успела спасти задницу братишки. Он замолчал, глядя куда-то сквозь Тэхёна — в прошлое, которое преследовало его кошмарами. — А потом… нашли меня. С окровавленными руками, склонившегося над мёртвым ребёнком. Кому какое дело до поисков настоящего монстра, когда есть готовый козёл отпущения? В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов на стене. Тэхён молча смотрел на Чонгука, пытаясь понять, что скрывается за его словами. Собравшись с духом, Тэхён задал вопрос: — Чего ты боишься, Чонгук? В глазах Чонгука мелькнул испуг — лишь на мгновение, — но Тэхён успел его заметить. — Я боюсь умереть, Докторишка. Тэхён застыл, словно парализованный. Перед глазами с бешеной скоростью промелькнула ужасающая картина: Чонгук, вошедший в газовую камеру, ожидающий смертного приговора. Он отчаянно попытался выкинуть этот кошмар из сознания. Ему нельзя было позволять эмоциям брать верх. Он должен был оставаться психологом, опорой для своего пациента. Но тишина в кабинете давила, сгущалась, словно тёмная туча предвещая бурю. И в этой гнетущей атмосфере вдруг раздался голос Чонгука — тихий, надломленный, но полный осознания: — Меня казнят, Докторишка. В этих словах не было мольбы, не было надежды. Только горечь и обречённость. Чонгук, словно приняв свой приговор, просто констатировал факт, делился с Тэхёном своим самым страшным предчувствием. Тэхён, несмотря на охвативший его ужас, сумел собраться. Психолог внутри него, хоть и трепеща от страха за Чонгука, взял верх. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоить дрожащие руки, и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — С чего ты взял это, Чонгук? Что за казнь? Чонгук лишь опустил голову. Молчание, казалось, стало ещё более зловещим, чем мгновение назад. Он тяжело сглотнул, словно ком в горле не давал ему говорить. Тэхён видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев. — Чонгук, я должен знать. Кто тебе это сказал? Наконец Чонгук поднял на него взгляд. В его глазах плескалась боль, граничащая с отчаянием. Голос его был едва слышен. — Миллер… Так сказал Миллер. «Миллер… Казнь…» — слова крутились в голове заевшей пластинкой. Он поднялся, нервно забарабанив пальцами по столу. — Это бред! Полный бред, Чонгук! Миллер не имеет права говорить о таких вещах! Он… он просто пытается тебя запугать! Тэхён метался по кабинету, пытаясь ухватиться за рациональность в этом кошмаре. Тэхён остановился, тяжело дыша, и посмотрел в его мертвенно-бледное лицо. Внезапно его осенило, что Чонгук знает что-то, чего не знает он. — Чонгук… что происходит? Чонгук медленно поднял голову, и Тэхёна пронзила острая жалость. В этих глазах не было ни страха, ни надежды — только обречённость. Он снова опустил взгляд на свои руки. — Мне доложили, не важно кто, — голос Чонгука был хриплым, — отец той девочки… чиновник… он требует моей казни. Лично требует. И у него достаточно власти, чтобы добиться своего. Он знал, что в этом прогнившем мире власть и связи решают всё. А отец убитой девочки — влиятельный чиновник, жаждущий крови. — Это почти неминуемый приговор. — Миллер… Он знает всё это? — тихо спросил Тэхён, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние. Чонгук кивнул, не поднимая глаз. — Ему известно всё. Абсолютно всё. Тэхён опустился в кресло, чувствуя себя раздавленным. Он не знал, что сказать, чем помочь. Единственное, что приходило в голову: бежать, спрятаться, спасти Чонгука любой ценой. Но он понимал, что это невозможно. Чонгук вдруг тихо усмехнулся, словно вспомнив что-то забавное, хотя смешного в этой ситуации не было ничего. — Знаешь, Докторишка, Начальник тюрьмы… Он, на самом деле, не такой уж и плохой человек. Он понимает мою ситуацию. Но ничего не может сделать. Ничего. Он сказал, что у чиновника слишком много власти и если он попытается вмешаться, то потеряет не только работу, но и свободу, а может, и жизнь. Здесь такие правила, Докторишка. И никто не может им противостоять. Тэхён молчал. Его разум отказывался верить в эту безысходную картину. Тэхён глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки и спросить о личном, стараясь перевести тему и звучать спокойно: — Чонгук… Почему ты запрещаешь мне трогать твой коричневый дневник? Что в нём такого? Чонгук молчал, переводя взгляд с Тэхёна на свои руки. Он будто погрузился в какие-то свои мысли, которые были недоступны Тэхёну. Лишь спустя долгие секунды, казавшиеся вечностью, он тихо, с едва заметной, но странной улыбкой на лице, ответил: — Заберёшь этот дневник, Докторишка… После моей смерти. Дневник: 12 апреля 1975 г. Холод пробирает до костей даже сквозь эту тонкую тюремную робу. Кажется, он поселился внутри меня — этот холод — и уже никогда не отпустит. Он словно предвестник чего-то… неизбежного. Я чувствую её — смерть. Она дышит мне в затылок, шепчет зловещие обещания скорого освобождения. Странное дело, но я не боюсь. Вернее, боюсь, конечно, но страх этот какой-то… приглушённый. Словно смотрел страшный фильм, заранее зная, чем он закончится. Но в этот раз всё иначе. Не должно быть так. Я не заслуживаю этого. Я не виновен в смерти девочки. Я знаю это. Знаю, что меня подставили, что настоящий виновник до сих пор на свободе наслаждается жизнью, пока я… Именно эта мысль терзает меня сильнее всего. Не страх перед смертью, а чувство несправедливости. Чувство бессилия перед лицом лжи и предательства. Я умираю не за то, что совершил, а за то, чего не делал. Я вижу её, свою смерть, каждый раз, когда закрываю глаза. Но теперь она не смотрит на меня глазами той девочки. Теперь она смотрит на меня глазами… пустоты. Пустоты, которая останется после меня. Пустоты, которая не даст покоя ни мне, ни тем, кто знает правду. И есть одна вещь… одна-единственная вещь, которая не даёт мне покоя. Ты, Докторишка. Тэхён. Ты слишком добрый, слишком наивный для этого прогнившего места. Ты смотришь на меня с какой-то непонятной жалостью, словно видишь во мне что-то хорошее. А во мне нет ничего хорошего, кроме… надежды. Надежды на то, что ты, быть может, когда-нибудь узнаешь правду. Но что я могу сделать? Ничего. Я всего лишь приговорённый к смерти невиновный, который пишет свои последние мысли в старом коричневом дневнике. И ждёт… ждёт своего часа. Ждёт, когда холод окончательно поглотит его душу. Но на этот раз этот холод будет холодом не смерти, а холодом… забвения.

***

Чонгук сидел за шатким столиком в углу тюремного двора в компании Майкла. Солнце, пробиваясь сквозь зарешечённые окна, бросало полосатые тени на их лица. — Ну что, сегодня снова ты выигрываешь, Чонгук? — усмехнулся Майкл, перетасовывая карты. Чонгук, не отрывая взгляда от карт, пожал плечами. — Смотря, кто как играет, Майкл. Они молча продолжили игру, сосредоточенные на выпавших картах. Лишь изредка нарушал тишину скрип стульев. Далее, как всегда, Майкл завёл разговор о будничном для них: о заключённых, об их преступлениях. — Говорят, старик Джонс сегодня чуть не придушил сокамерника за кусок хлеба. Восемьдесят лет человеку, а всё никак не насытится, — сплюнул Майкл, показывая на карту. Чонгук хмыкнул. — У каждого своя история, Майкл. У каждого свои демоны. — Да уж, у тебя-то точно демонов хватает. Всех больше, наверное, — ухмыльнулся Майкл, бросая взгляд на Чонгука. Чонгук отвёл взгляд, его лицо окаменело. Он знал, что все в этой тюрьме знают его историю. Знают, что его обвиняют в преступлении, которого он не совершал. Знают, что ему осталось недолго. — Все мы здесь… не святые, — тихо сказал Чонгук, беря карту. — Просто люди, загнанные в угол. Майкл согласно кивнул. И они снова погрузились в игру, зная, что у каждого из них своя партия, своя судьба и свой последний расклад. Чонгук, не отрывая взгляда от карт, молча слушал очередные байки Майкла, но в его голове уже крутились совсем другие мысли. Они касались не только надвигающейся казни, но и чего-то более глубокого, более личного. И вдруг, когда Майкл, показывая на карту, вновь завёл разговор о чьей-то смерти, он тихо произнёс: — Я… я тоже хочу умереть, Чонгук. Голос Майкла был тихим, хриплым, походил на шёпот. Чонгук поднял на него взгляд, удивлённый. Майкл, обычно грубый и циничный, выглядел подавленным, измученным. Его глаза выдавали усталость и безысходность. — Хочу для себя казни. Здесь… можно договориться с людьми об этом? Чонгук вздрогнул. Он знал, что в этом мире возможно всё. Что за деньги, за связи — можно даже заплатить за собственную смерть. Но никогда не думал, что Майкл, сильный, казалось бы, немного весёлый, заговорит об этом. — О чём ты говоришь, Майкл? — тихо спросил Чонгук, не веря своим ушам. Майкл отвернулся, его лицо скрылось в тени. — Надоело, Чонгук. Надоело всё. Я не хочу больше. Я думаю всегда о дочери. Спустя минут пять молчания Майкл засыпал Чонгука просьбами, умоляя его уступить ему казнь. Он цеплялся за каждый его взгляд, повторяя снова и снова: — Чонгук, прошу тебя… Ты всё равно скоро… Давай договоримся… С каждым словом голос Майкла становился всё более настойчивым, навязчивым. Он, словно пиявка, впился в Чонгука, высасывая из него последние силы. Чонгук пытался не слушать, игнорировать его, но Майкл не унимался. Он преследовал его взглядом, не давая покоя. — Подумай, Чонгук, я отдам тебе всё, что у меня есть. Только уступи мне день своей казни. В конце концов, Чонгук не выдержал. Ярость, копившаяся внутри, вырвалась наружу. Он резко вскочил, с силой опрокинув стол, разбросав карты по грязному двору. — Заткнись! — заорал Чонгук, его голос сорвался. — Оставь меня в покое! Не дожидаясь ответа, он развернулся и быстрым шагом направился к зданию, к себе в камеру. Он спиной чувствовал, как жжёт взгляд Майкла, но не оглянулся. Он просто хотел убежать, спрятаться от этого мира, от этой тюрьмы, от этого навязчивого голоса, молящего о смерти. Чонгук шёл по коридору, словно дикий зверь в клетке, его шаги отдавались гулким эхом. Злость кипела в нём. Сегодня был особенно тяжёлый день, и единственное, чего он хотел, — забиться в свой угол и выплеснуть ярость в тишине. Но путь преградила знакомая фигура. Тэхён. Его психолог. С непроницаемым лицом и вечной полуулыбкой. Чонгуку хотелось просто оттолкнуть его и пройти мимо. — Чонгук, добрый день, — проговорил Тэхён ровным голосом, не уходя с дороги. — У меня есть для тебя небольшое предложение. Думаю, нам стоит провести сегодня внеплановый сеанс. Необходимо поработать над вашей эмоциональной нестабильностью. Понимаю, день был тяжёлый, но именно сейчас важно… Тэхён говорил быстро, монотонно, словно заучил текст. Чонгук слушал его с нарастающим раздражением. Его терпение лопнуло. — Заткнись! — заорал Чонгук, его голос эхом разнёсся по коридору. — Ты хоть понимаешь, через что я прохожу? Ты вообще хоть что-то понимаешь, грёбаный психолог? Тэхён слегка вздрогнул, но не изменился в лице. Это взбесило Чонгука ещё больше. — Что ты мне тут втираешь про эмоциональную стабильность? Да пошёл ты на хуй со своей психологией! Ты сидишь тут в безопасности, а я каждый день борюсь за свою жизнь! И ты, блядь, хочешь, чтобы я ещё и над эмоциями работал? Чонгук приблизился к Тэхёну, его глаза горели яростью. — Ты понятия не имеешь, что такое настоящий ад. Ты понятия не имеешь, что такое потерять всё! Ты сидишь тут и умничаешь, а я, блядь, тону в этом дерьме каждый день! Так что оставь меня в покое и дай мне просто сдохнуть спокойно! Он выплюнул эти слова, словно яд, и оттолкнул Тэхёна в сторону. Не дожидаясь ответа, Чонгук развернулся и скрылся в своей камере, захлопнув дверь. Он оставил Тэхёна стоять посреди коридора, в тишине, нарушенной лишь его тяжёлым дыханием. Тэхён остался стоять у камеры. Минут через пять дверь камеры с тихим скрежетом отворилась. На пороге стоял Чонгук. — Прости меня, — проговорил он тихо, опустив голову. — Я не должен был так с тобой говорить. Я просто… я сорвался. Тэхён молчал. В его глазах не было ни упрёка, ни сочувствия. Лишь холодная отстранённость. Он медленно выдохнул и, не произнося ни слова, повернулся к коридору. — Охрана! В мгновение ока появились двое охранников. — Наденьте на него наручники, — приказал Тэхён, не глядя на Чонгука. Охранники колебались, но, увидев решимость в глазах психолога, выполнили приказ. Чонгук не сопротивлялся. Он опустил голову и молча протянул руки для наручников. Когда руки Чонгука были скованы, Тэхён повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза. В его взгляде не было ничего, кроме профессиональной отстранённости. — Пойдём, — сказал он, коротко и сухо. Он развернулся и пошёл по коридору, а охранники, конвоируя Чонгука, последовали за ним. Чонгук молча шёл за Тэхёном, опустив голову. Он не понимал, что происходит. Он извинился, а в ответ получил лишь холод и презрение. Так, под пристальным вниманием они направились в кабинет Тэхёна на очередной сеанс. Сеанс, который обещал быть самым тяжёлым в его жизни.