Убаюкать грозы

Драко до сих пор с содроганием вспоминал тот обед, проведенный за изначально проигранной игрой в гляделки. Столовые приборы стучали о тарелки, бодрые голоса женщин звенели через сервировку, передавая с солонкой и салфеткой новости, преимущественно, о маленьком Эдварде. Сам Драко двигался мало и вел себя сдержанно, медленно пережевывал застревающую в горле безвкусную пищу, даже не разбирая продуктов задействованных в приготовлении. Игнорируя укоризненный взгляд матери, он сильно сгорбился, вжав голову в плечи, чтобы даже случайно не столкнуться с зелеными глазами, которые молча жгли в нем дыру. Он не смотрел на Поттера, но чувствовал этот упрямый взгляд, свойственный вчерашнему гриффиндорцу, когда тот мысленно уже решился на безумную авантюру, в ходе которой обязательно подключит к делу мозговитую Грейнджер и безбашенного Уизли, за что всем троим потом щедро отсыпят факультетские баллы, а некто четвертый окажется в Святом Мунго. И игнорировать сгорающего от желания действа Поттера было крайне трудно, впрочем, как и в старые времена. Драко всегда ловил его взгляды, случайные или злорадные, но неизменно тешащие самолюбие. Прятался ли тот под своей драгоценной мантией-невидимкой или преследовал в коридорах вплоть до седьмого этажа, Драко никогда не позволял себе упустить пристальное внимание, которого изо дня в день добивался даже самыми изощренными способами. Но в этот визит Поттера не было. Драко понял это сразу, как прошел в гостиную. Он услышал это в тишине, не нарушаемой слащавым улюлюканьем. Уловил в движениях встретившей их Андромеды, плечи которой заметно расслабились от появления помощи, вероятно, впервые за весь долгий день. Догадался об этом, не испытывая никакого привычного волнения от заряженного голодным вниманием воздуха. Отсутствие Поттера чересчур явно бросалось в глаза. Это означало, что они, наконец, подобрались к установке расписания посещений без всяких неловких обсуждений, на которые Драко все никак не решался. Он почти убедил себя за это время, что Поттер находился здесь безвылазно, потому и избежать встреч не получилось бы, но было даже приятно, что они больше не были вынуждены сталкиваться лбами, не в силах перерасти привычку вытаскивать из друг друга худшее. Драко игнорировал ту часть себя, которая была самой настоящей предательницей, ведь испытывала иррациональное сожаление на этот счет. Поттер — воплощение не исчезающей проблемы, первостепенной причины всего происходящего в жизни Драко. Он зарекся искать встреч еще в тот день, когда диковатый на вид герой и его компания трансгрессировали из поместья, наведя смуту в установившемся режиме не дома, а тюрьмы, когда Драко в своем по-гриффиндорски глупом решении выбрал его, а не семью, обрекши их всех на несколько карательных Крциатусов и глубокие подозрения сторонников Темного Лорда. Он повторно клялся не встречаться с победителем Второй магической войны, когда через весь Большой зал увидел сияющие жизнью глаза, показавшиеся еще ярче и насыщеннее по цвету на фоне запекшийся крови, перемешанной с грязью и копотью на уставшем, улыбающемся лице, когда его сердце забилось так быстро, что стало больно, ведь еще десяток минут назад при виде бездыханного тела на руках полугиганта Драко был уверен, что его жизнь оборвалась там же. В последний раз он обещал себе несбыточное, когда видел Поттера в зале суда, выглядящего как настоящая угроза, с которой нужно считаться, способного убить одним горячим взглядом. Драко не решался уверовать в свою удачу сейчас, еще на шестом курсе поняв, что если он не цеплялся к Поттеру, то тот всегда находил его сам. Странная связь и переплетение судеб, мысли о которых вызывали неуместные мурашки в районе сердца. Отчасти Драко искренне сожалел, что не смог в этот визит утереть Поттеру нос. Он планировал легко, но громко назвать ребенка по имени и шокировать Поттера таким изменением, заставить отказаться его от всех слов о страхе и странном поведении. С разочарованным вздохом он оглядел сегодняшний выбор волос Эдварда Люпина — зеленые по какой-то причине — и подумал, что придется сделать это в другой раз. Удивлять никого другого он не планировал, поэтому молчал, скучая без возможности следить за Поттером, пока тот следил за ним самим. Андромеда отложила пергамент, который держала до их появления, сдвинула всю стопку с письменными принадлежностями к краю низенького стола из ясеня и радушно приняла от младшей сестры плетеную корзину, прикрытую платком с кружевной отделкой. Эдвард не обращал внимания на принесенный подарок, продолжая перекатывать цветастые кубики. От взгляда Драко же не укрылось, как на короткое мгновение женщины мягко сжали руки в приветствии. Это был приятный прогресс, но странное чувство в груди не дало улыбнуться. Мать опустилась на диван к сестре, поправив волосы, собранные в простую косу. Две темные пряди при плетении с каждым витком все больше поглощали только одну светлую. Андромеда и Нарцисса, как и сам Драко, были одеты в традиционные для Самайна черные мантии, не кричащие статусом волшебниц или их состоянием. Эдвард, напротив, ползал по безворсовому ковру в ярко-оранжевых ползунках, чем в тандеме с зелеными волосами недвояко напоминал ожившую тыкву. Драко был осведомлен о маггловском варианте древнейшего праздника, посвященного размытию границ между живым и потусторонним, названный Хэллоуином. Припоминая ее рассказы о странном обычае причудливых ряжений, он мог только предположить, что Андромеда и в вопросе гардероба разделяла сразу два мира. Сегодня Драко впервые появился в этом доме в истинно волшебной одежде. Маггловские веяния усугублялись с каждым годом, но семья Малфой не была дикой, не способной отличить слаксы от сланцев. Правда, принятие элементов маггловских традиций в моде было скорее вынужденным по причине нахождения в школе детей самого разного происхождения. Джинсы носили ничуть не реже, чем парчовые плащи с вышивкой из серебряных нитей. Хотя из-за кое-чьей тенденции искать приключения, исследовать каждую темную подворотню и здороваться с каждым случайным прохожим, Драко знал, что магглы назвали бы его выбор нарядов в этот дом в предыдущие визиты как минимум скучным, а может, даже устаревшим. Ее тягу к кислотным цветам и обилию дырок на одежде он не разделял. Матушка каждый раз старалась принести в дом Тонкс вещицу, которая не читалась бы недоброй попыткой задобрить, но оценивалась бы как жест заботы и полезное приобретение. Сегодня она казалась более обеспокоенной в ожидании реакции на подарок, чем обычно, воровато оглядываясь на внучатого племянника. И Драко только сейчас понял, с чем связано неосознанное перекатывание между пальцами ткани юбки, примявшейся от волнений. Андромеда, привычно пожурившая сестру, что ей было вовсе не обязательно что-то приносить, сдернула платок и заглянула в корзину. Черные, белые и желтовато-оранжевые свечи, каждая терпеливо перевязана кружевной лентой, перемешались между собой, заняв большую часть корзины. Абстрактное скопление делило место с мешочками, полными грецкими орехами, сухофруктами, травами и камнями. Андромеда наугад вытащила один, чтобы взглянуть на содержимое. От сдвига плотно расставленной композиции громко ударились пузатыми боками несколько бутыльков аромамасел. На женскую ладонь посыпались, переливающиеся в теплом свете гостиной, кварц, флюорит, лабрадорит. Каждый с грубыми, острыми, краями. Камни сохраняли природную форму, не предназначенные для ручной или магической обработки и последующего использования в ювелирных изделиях, от которых сегодня были пусты шеи, уши и пальцы всех троих согласно традициям. — Я не была уверена, планируешь ли ты проводить какие-либо обряды этой ночью, — совсем немного поспешно проговорила мать, пока Андромеда с любопытством изучала дорогие образцы, — но подумала, что будет не лишним пополнить твои запасы. Именно для стандартного обряда под покровом Самайна и предназначалась вся корзина. Старые традиции чистокровных волшебников. Не Темные искусства, направленные во вред людям, но обереги, складывающиеся из слов и символов, которые, наверняка, были бы противны Поттеру. Заучка и Уиезел болванчиками бы покивали вместе с ним, считая это не более, чем пережитком прошлого, омерзительным консерватизмом, мешающим прогрессу и новомодному маггловскому течению, укореняющемуся в магическом мире. Но это была часть их культуры, абсолютно безвредная, направленная на заговор счастья и призыв удачи. Хорошо знакомая рожденным в стенах, пропитанных многовековой магией, традиция. Самайн не приказывал приносить в жертву маггловских детей или отравлять взрослых магглов. Но праздник был частью того, от чего бежала Андромеда, когда мир, принадлежащий ей по праву рождения, не захотел принимать искреннюю любовь, которой она научилась в течение жизни. Драко понимал беспокойство матери и мог разве что порадоваться, что Поттер сегодня отсутствовал. От его легко воспламеняющегося характера можно было ожидать чего-угодно. Хотя не то, чтобы Драко отказал бы себе в удовольствии сломать ему нос за несдержанность и принять пару ударов самому самым варварским, маггловским способом. — Шалфей, — задумчиво пробормотала Андромеда, понюхов один из других льняных мешочков, — ты думала провести ритуал для Тедди? Мать медленно кивнула, не смотря ни на ребенка, ни на сестру. Бесцветные глаза невидяще устремились в пустое место на стене. От напряженного ожидания костяшки продолжающих теребить юбку пальцев заметно побелели. — В первую очередь, если бы ты хотела, но не только для Эдварда. Лицо Андромеды застыло в жестком выражении. Она продолжала перебирать корзину и осматривать содержимое. Драко напрягся, мысленно прося сердце успокоить тревожную скачку. За гудящим в ушах пульсом он боялся упустить ответ, который вполне мог оказаться гневной просьбой выметаться из дома и больше никогда не искать новых встреч. — Помнишь, как мы помогали матери и тетушке с проведением обрядов для Сириуса и Регулуса? Удивительно нейтральный, ровный голос заставил напрячься только больше. Драко с усилием пытался разглядеть намек на любую из эмоции на пустом лице, но темпераментные Блэки умели держать маску, когда хотели. Притворная отчужденность твердо застыла на лице матери, не выдавая ее чувства так же верно, но ее Драко знал гораздо лучше, чтобы уловить настроение. Ни к чему хорошему данный разговор пока не вел, и он начал сильно сомневаться в благоприятном разрешении. Один Эдвард продолжал спокойно играть, обращая внимание только на рисунки на кубиках. — Только Регулуса… Андромеда отстраненно кивнула, будто уже знала ответ. Драко подозревал, что она также могла догадываться, как редко имя другого двоюродного брата произносилось матерью все эти годы. Обычно он слышал не имя тезки ярчайшей из звезд, а оскорбления, которые со временем научился соотносить с лицами родни, даже различая их. О Регулусе в родном доме никогда не упоминали вовсе, за исключением времени, когда он учил родословную священных двадцати восьми. Впервые мать рассказала о человеке, закончившим дезертирством, только после окончания войны. Драко не стал бы утверждать, не слыша ни единого рассказа о Сириусе в нынешнее мирное время, но ласковое «Реджи» звучало волнительно тихо и особенно нежно, почти отзываясь слезами в глазах. Семья для матери действительно была важнее всего, даже если речь шла о кровных предателях. — Детям так трудно даются ритуалы, не хватает терпения, — Андромеда покрутила между пальцев веточку сухого зверобоя с таким интересом, будто параллельно не произносила ни слова. — Тетушка всегда называла это балаганом, недостойным рода, но никогда не обездвиживала и не пыталась ругать, — неожиданная ностальгическая улыбка прорезала безучастную маску, — именно поэтому Самайн был моим любимым. Они позволяли нам быть детьми. Мы копались в земле, пугали друг друга пауками, сами зажигали свечи и веселились. Потому что только в Самайн для маленьких Сириуса и Регулуса могли провести обряд, пока они не доросли до других праздников. И как не заставляли вести себя подобающе их, так не заставляли и нас. Драко замер у стены, желая стать меньше и незаметнее. Он тактично отвернулся, стараясь не смотреть на порозовевшие от невыплаканных чувств глаза Андромеды и точно такие же, но от невысказанных слов глаза матери. Сегодняшняя Тонкс не вспоминала Пожирателей Смерти Беллатрису и Регулуса, не думала о приближенности Нарциссы к Темному Лорду. Драко мог собрать ее откровенные предложения в образы детей, бегающих по лесу, громко смеющихся со свечами в руках, беспечно слушающих взрослых в пол уха. Андромеда вспоминала о тех, кого на самом деле любила, и этим людям было сильно меньше двадцати. Ее редкие, приятные воспоминания о том доме, давно покинутом, вряд ли заставили бы ее опустить палочку, встреться она с кем-либо из сестер или чудом уцелевших двоюродных братьев — за исключением, быть может, Сириуса — еще полгода назад. Она не побоялась бы кровного убийства, Авада Кедавра легко слетела бы с губ, и она даже не взглянула бы на упавшее тело. Принятие в этом доме матери Драко, соединение ее юной и ее взрослой в голове для возможности неформального общения было бóльшим, о чем он мог просить. — Какие еще ритуалы ты хотела провести, Нарцисса? Глаза матери медленно расширились в неверии. Это не было твердым согласием, но фраза звучала как намек. Было хорошим знаком, что Андромеда до сих пор и вовсе не ответила твердым «нет», подкрепив свой отказ авторитетом палочки. — Я думала о… тихом ужине. Во рту пересохло. Драко напрягся, заметив, как по лицу Андромеды скользнула мрачная тень. Глубоко посаженные глаза печально опустились на не прекращающего игру внука. «Тихий ужин» представлял собой почитание всех ушедших и проводы недавно умерших, сопровождаемые речами, напоминающие молитвы, за столом, богатым на блюда из яблок, кукурузы и тыквы, не скупившийся на говядину и сидр. В этом году волшебные семьи, сохранившие традицию практик праздничных ритуалов, провели в последний путь бы много родных душ. Свежие раны неустанно жгли кожу, никак не желая затягиваться и покрываться хотя бы тонким слоем кровавой корки. Недавно закончившаяся война все так же вкручивала кинжал в сердце, наполняя опустевшую плоть болью потери. Мать Драко неловко отвернулась к камину, закрывающей выход стене разведенного огня, вероятно, с отчетливой мыслью, что после этого предложения уже точно стоит поторопиться и покинуть коттедж сестры. — Да, тихий ужин… — Андромеда мужественно собралась, будто на ее покатые плечи не давила мертвенная пустота дома, едва заполняющаяся одним оставшимся на ее попечении ребенком. Она одарила напряженную сестру слабой, но честной улыбкой. — Было бы неплохо. — Тогда нам нужно собрать портреты и фотографии. — Ты не приносила?.. Мать Драко отрицательно качнула головой, поднимаясь вслед за Андромедой, оптимистично расправившей лопатки и поднявшей подбородок повыше. — Тогда поторопимся, — вопреки прозвучавшим словам, она задумчиво взглянула на Эдварда и перевела твердый в пришедшем решении взгляд на Драко. — Сможешь за ним присмотреть, пока мы не вернемся? Драко определенно приобрел аллергию на это слово. В прошлый раз — совсем недавно, вчера — все закончилось крайне плохо, и бесхребетность Драко сыграла с ним злую шутку, разбудив в Поттере огонь забытой злобы к школьному недругу. Повторения совершенно не хотелось, но, несмотря на внутренние протесты, он выдавил из себя ободряющую улыбку. По крайней мере, сегодня здесь не было Поттера. Скоро и Андромеда с Нарциссой оставили его, скрывшись за дверной рамой в повороте коридора. Обычно Драко в ночь Самайна следовал за матерью, гордо вышагивающей между портретными залами, держа одинокую свечу из нектара флиттерби в кромешной темноте, таящей в себе громозвучную магию предков. Теперь же он смотрел в удаляющуюся спину матери, воссоединившейся с сестрой. Пройдет еще пара встреч и Драко будут оставлять дожидаться не в гостевых комнатах коттеджа Тонкс, а в ужасающе знакомом поместье Малфоев. Совсем одного. С протяжным вздохом он опустился на твидовый диван. Эдвард не одарил его вниманием, слишком погруженный в свою игру: кубики перекатывались под давлением маленькой ладони, складывались в хаотичный порядок из цифр и рисунков на недвижимых гранях. Драко опустил взгляд на стол с короткими выточенными ножками, принявшись скучающе рассматривать стопку чистого пергамента и забытую перьевую ручку — бессмысленную замену настоящего пера, которую все равно необходимо исправно заправлять чернилами из открытой баночки рядом. Не смея поддаваться любопытству, Драко не стал задерживать взгляд на вскрытом конверте без печати и выглядывающим из него сложенным вдвое письме. Темные буквы слабо просвечивали сквозь обратную сторону пергамента, лукаво привлекая, но не вызывая никакого преступного интереса. Драко оглядел стеклянную приземистую вазу, поблескивающую золотом в свете горящего камина. Сладковатый травянистый аромат слышался от вытянутых листьев дерена и гроздей рябины крикливого цвета на фоне пятнистого полотна. Эдвард со стуком продолжал катать кубики, ползая по мягкому ковру. А Драко ощутил невероятную скуку. Взгляд совершенно ни за что интересное не цеплялся, и даже безымянное послание не вызывало энтузиазма. Он снова тяжело вздохнул и откинулся на пружинистую спинку бордового цвета, позволяя забыть о манерах в полупустой гостиной. Возможно, компания Поттера была не так уж плоха, по крайней мере, Драко словесно сражался с ним, а не с удручающе тихой головой, в которую изредка пробирались только мрачные мысли. Он успел привыкнуть к постоянному мельтешению Поттера где-то на краю глаз. Всегда держать взбалмошного гриффиндорца в поле зрения стало привычкой еще в школьные годы, и она никуда так и не делась до сих пор. Будто их жизни накрепко сцепили булавками в магазине мадам Малкин перед первым курсом. Стоило признать, Поттер всегда умел вызывать в нем сильные чувства. Драко задавался вопросом, было ли решено все в тот далекий день, когда он увидел одинокого мальчика, на котором мешком висела старая одежда, у которого были забавно растрепаны волосы и такие большие, красивые, невероятно зеленые глаза, плохо различимые за по-маггловски склеенными лентой очками, но все еще чарующие и сияющие. Драко был из тех детей, кто не тащил уличную живность в дом. Слишком избирательный, донельзя избалованный и капризный. Но в тот момент, стоя на табуретке, окутанный мерными лентами и дорогими тканями, он впервые захотел забрать этого дикого на вид зверька домой и обязательно сделать своим другом. Да, пожалуй, он был обречен с самого начала. Дикие звери крайне разборчивы, они готовы кусать протянутую руку, а не рисковать и принимать ласковую ладонь. Насильно понравиться кому-то невозможно, в особенности навязаться Поттеру. Совершенно неправильные мысли, особенно когда сбивчивый монолог произносил имя Мальчика-который-выжил и верно вырисовывал черты лица на внутренней стороне век, не позволяя сморгнуть картинку в протесте. Нечестным образом Поттер снова пробрался в изнуренную голову и занял все мысли. Поттер не был врагом, не был другом. Он был всеобщим героем, а Драко был обычным должником, очередным случайно спасенным на пути к главной цели победителя Второй магической войны. Драко чувствовал себя бессильным. Он не мог вернуть долг за освобождение из проклятой Комнаты потерянных вещей, за помощь на суде. Не было того, что он, бывший Пожиратель Смерти на испытательном сроке, мог бы предложить Поттеру, особенно, когда тот раздражающе великодушно ничего и не требовал. Но обязательство даже при его игнорировании Поттером никуда не девалось. Драко будет и дальше скован этой зависшей в неопределенности запятой вместо точки, пока что-то не придумает. Что-угодно. Хоть что-нибудь. А ведь у него даже нет сил обсуждать ничего из этого. Как же жалко. Тук. Маггловская деревяшка ударилась о ногу. Драко опустил взгляд, рассеивая окутавшее его тяжелое облако мыслей, и удивленно моргнул, встретившись с совиными глазами, сегодня темными, почти черными. Драко и не заметил, что Эдвард, как упорный жук-труженик, прикатил к нему свои сокровища — два кубика с цифрами «один» и «пять», с рисунками суровой совы в потешном чепчике и миловидного цветка с четырьмя лепестками в форме упрощенных сердец. Другие три были оставлены в центре комнаты, очевидно, став непосильным лишним грузом для младенца. — Нет, Эдвард, — Драко постарался звучать достаточно строго, чтобы донести свою мысль, но не вызвать истерику. С плачем он уж точно бы не справился. — Я не куплюсь на это снова. Но ребенка его ответ совершенно не заботил. Он цепко ухватился за длинные полы мантии и потянул черную ткань, хихикая. Драко напрягся всем телом, вмиг обратившись каменной статуей, пораженный мощным ошеломляющим проклятием. — Отцепись, — слабо высказался он. Очередная варварская выходка была самой невинной и беззлобный за все время, ее вполне можно было стерпеть и проигнорировать. Но маленький нахал шел дальше: уселся на часть мантии, утягивая ее на пол до опасного натяжения ткани, и ухватился за нее второй рукой так, будто собирался вот-вот вскарабкаться по ноге ничем этого не заслужившего Драко. — Брысь, — прошипел он, морщась в растерянности, — фу, Эдвард, плохой ребенок. Поттер — наглый лжец. Нарушитель никоим образом не реагировал на свое имя и простые команды. Драко толкнул кубик неоккупированной ногой, тот прыжками прокатился по ковру и глухо ударился о ножку стола, но тоже не привлек внимание завоевателя. — Салазара ради… Ребенок продолжал смеяться, а Драко продолжал методично сходить с ума. Да, компания Поттера определенно была немного лучше полного единения с Эдвардом. Пускай этот сумасброд, зовущийся крестным отцом, не брезговал открыто потешаться над жалкими попытками Драко совладать с младенцем, вместе с тем на него всегда можно было спихнуть это чудовище, удалившись на безопасное расстояние. Услужливый спаситель. Поттер, может, и заслужил выходной, но и Драко не хотел терять последние остатки самоуважения. Следующим его порывом было отвесить щелбан пухлощекой голове, но в нежелании навредить пальцы щелкнули не по лбу, а по стопке пергамента, ухватив верхний лист с выделяющейся на нем кляксой. Если Эдвард искал новую игрушку в одеждах, то, что ж, Драко предоставил бы ему на суд интересную вещицу. Бледные пальцы принялись умело складывать пергамент, не помня точно каждый шаг, но доверяя эту задачу мышечной памяти. Немного подрагивающие руки не подвели: грани идеально совпадали, края не приминались, заломы ложились ровными линиями в сопровождении неслышимого шороха. Сгиб, пригладить, разворот, еще один сгиб, выровнять, соединить уголки, перевернуть, сложить, подогнуть… Выверенные строгие движения, полный контроль над чем-то в его руках в кои-то веке. Складка за складкой, и постепенно пергамент собрался в гордого желтоватого журавля. Драко медленно выдохнул и прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться и визуализировать желаемое в голове. Не самая простая задача, когда бунтовщик продолжал издеваться над его мантией и требовать разрешения его скуки. Бумажная фигурка все же послушно вспорхнула со стола и нырнула в крутом пике к Эдварду, опасно неровно снижаясь, почти падая на паркет. Пухлые пальцы отпустили ткань и потянулись к журавлику, но поймали лишь воздух — оригами уселось аккурат на макушку. Руки хлопнули по голове, хватаясь за крылья, и ребенок неуклюже завалился назад. Сердце Драко пропустило удар, но Эдвард удачно встретился затылком с мягким ковром. Он притянул новую игрушку к лицу и принялся внимательно осматривать. Мерлин, как же давно Драко не занимался подобным ерундовым творчеством. В последний раз такой журавлик с зачарованным рисунком — которым он до сих пор ужасно гордился — был встречен недовольной рожицей Поттера. Его крестник же составил гораздо более респектабельную публику. Эдвард подбросил оригами над собой и сложенный во много раз пергамент медленно спустился обратно, как по спирали. — Нравится? — может, заливистый смех и дальнейшее подбрасывание журавлика не было показателем положительной реакции, но Драко сумел успешно отвлечь ребенка и это уже было неплохо. Пальцы покалывало, как при затянувшихся спазмах Круциатуса. Драко рассеянно сжал руки в кулаки и так же медленно раскрыл ладони, усеянные короткими линиями удачи и длинной жизни. Он все никак не мог уловить странное ощущение, которое поделка принесла не только успокоившемуся маленькому урагану, но и его беспокойному сердцу. Это звучало почти как сомнительное утешение, в чем совершенно не было смысла. Скептически настроенный, он настороженно взял еще один лист. Застыл лишь на мгновение, неуверенный, что хочет собрать в этот раз. Журавлик был единственной отточенной до совершенства формой, а оплошать в таком пустяков деле не хотелось. Драко бегло оглядел зеленые волосы веселящегося ребенка и, недолго думая о своем скудном ассоциативном ряде, принялся за новую работу. Скрестить диагональные линии, вдавить пергамент к центру, загнуть уголки, аккуратно подогнуть, сложить перепончатые лапы, вывернуть стороны, сделать последний сгиб и перевернуть. Драко неверяще усмехнулся, почти чувствуя на губах силу улыбки, тянущей впалые щеки вверх. Вполне сносная лягушка-альбинос возникла перед ним на столе. Он сделал несколько быстрых вдохов и выдохов, собирая всю магию внутри в одной точке — на кончике указательного пальца. А после звонко щелкнул, ожидая, что лягушка подобно журавлику поднимется в воздух, повинуясь беспалочковой магии. Но в этот раз он потерпел неудачу без поддержки словесной формулы и вспомогательного движения. Журавлик, пущенный Эдвардом, удрученно упал обратно, вызвав искреннее недоумение на детском лице, а лягушка сдвинулась меньше, чем на дюйм, разочаровывающе смявшись пополам вместо ожидаемого прыжка. Драко раздосадованно цокнул языком, мысленно ругаясь. Простейшее заклинание для волшебника, с которыми способен справиться даже зеленый магглорожденный первокурсник. Драко потерял концентрацию с появлением второй цели. Ему стоило продолжать совершенствоваться и тренироваться. Нелепо, как он без палочки смог выжить в поместье, полном психопатов, но оказался неспособен заставить парить две фигурки оригами, весившие ничтожно мало. Эдвард снова потянул за мантию, но на этот раз не от непослушания, а с явным вопросом в совиных глазах. Драко постарался ему улыбнуться, боясь, что потеря журавлем способности летать скажется на гремлине в виде слез: — Мне жаль, Эдвард. Драко попытался снова, изначально понимая, насколько мал шанс удачного колдовства. В этот раз, оправдывая его неутешительные ожидания, даже одна фигурка не поднялась в воздух. Абсолютный провал. Очередная неудача. Матушка больше не улыбалась. Родное поместье рушилось. Она и многие другие мертвы. Эдвард — сирота. Андромеда с радостью выпихнула бы его из дома при первой же возможности, бросив парочку заклинаний вслед. Поттер его ненавидел и был близок к тому, чтобы повесить на него преступления, освещаемые в свежих выпусках Пророка. Отец больше не в Азкабане, но это даже хуже, ведь теперь он… Еще одно жадное до внимания движение. От силы давления Драко немного наклонился в сторону потянувшего его за одежды вредителя. Эдвард комично нахмурил редкие брови, посмотрел так пристально, будто Драко проговаривал каждую уничижительную мысль вслух. Маленькая ладонь крепко сжала порядком пострадавшее крыло журавлика. Добившись к себе внимания, Эдвард, что есть силы, без магии, кинул фигурку в Драко, и оригами точно оказалось на напряженных коленях. Драко внимательно осмотрел неизменно зеленые волосы и оранжевый комбинезон. — Маггловский способ, да? В конце концов, не то чтобы оригами было типичным для волшебников хобби. Драко пробовал использовать палочку в процессе и много экспериментировал с формулами, но складывать листы пергамента самому оставалось наиболее приемлемым способом. С точно такой же позиции его обучили игре на музыкальных инструментах, на которые всегда можно было наслать замысловатые чары, но ноты неуклонно звучали живее и прекраснее, когда клавиш или струн касался живой человек. Не все на свете требовало магии, в этом Драко уж точно убедился за то время, когда Поттер решил бессрочно одолжить его палочку. — Только не говори своему крестному, будь добр, — обратился он к Эдварду с просьбой, медленно опускаясь с дивана на пол, в удобной позе подбирая под себя ноги. — Будет наш секрет, ладно? Драко не ждал согласия, частью себя продолжая отрицать, что он ведет беседы с ребенком. Поттер пагубно на него влиял, находя себе пристанище в каждом событии в жизни Драко. Лягушка оказалась в бледно-синих руках, а журавлик занял ее место на столе. Драко скрупулезно разгладил лишние сгибы на своем творении и педантично опустил на ковер. — Смотри внимательно, Эдвард, — скомандовал он, проверяя, как широко раскрыты совиные глаза и как сосредоточенно они наблюдают за его движениями. Активный ребенок, неуверенно стоя на четвереньках, раскачивался вперед-назад от нетерпения. Драко позволил себе фыркнуть, позабавленный картиной ожившей тыквы. С коротким смешком его покинула часть тревог. Маггловский способ — так маггловский. Драко давно не тот зазнайка, в подростковом максимализме желавший смерти всем подряд. Он ругался вслед спешащим на поезд офисным работникам, задевшим его плечом. Жаловался на определенно нарушающих скоростные ограничения монстров-железяк, прозванных автомобилями, которые вызывали со скрипом шин столбы брызг скопившегося в луже дождя. Неаристократично бурчал на медленных продавцов и длинные очереди. — Дора, будь любезна вспомнить, что ты будущий Аврор, и наколдуй нам уже вип-пропуска. Я не собираюсь ждать весь день. — Ужик, будь любезен заткнуться, пока я не наколдовала тебе кляп и наручники за нарушение Статуса о секретности. — Превышение полномочий, сестрица. Я пожалуюсь твоему начальнику. — Излишнее занудство, братишка. Я пошлю тетушке письмо о твоем неподобающем поведении от лица директора. На секунду снова стало тяжелее дышать, и Драко поторопился исполнить задуманное. Он отчаянно надавил на лягушку и резко отпустил ее прижавшееся к полу тельце. Та закономерно отпружинила и широко прыгнула вперед, вызвав у ребенка искренний смех. Эдвард постарался подняться с помощью выпрямления рук, чтобы сесть и одарить нехитрую работу Драко аплодисментами, но, не удержав вес круглой головы, упал обратно. Спеша отвлечь упрямца от попыток, чреватых синяками и ссадинами, Драко притянул лягушку обратно и положил фигурку уже перед Эдвардом. С особой осторожностью он обхватил крошечное запястье двумя пальцами, помог выверить силу и почти самостоятельно запустить бумажный механизм. Лягушка снова кувыркнулась на расстояние от них, и Эдвард поспешно пополз следом. Надавил, отпустил, проследил за прыжком, пополз дальше. Надавил, отпустил, прыжок, дальше. Драко выдохнул и расслабленно оперся о диван за спиной, пока не поднимаясь с пола. Прямо как Поттер в их первую встречу в этом доме, Драко наконец-то понял незаменимое удобство приближенности к росту ребенка. Кто бы мог подумать, что Эдвард предпочтет обработанной мастером коллекции кубиков изделие из пергамента, сложенное неуверенными руками бывшего преступника. Драко надеялся, что эти кубики — покупка Поттера. Было бы забавно увидеть его насупившееся лицо, не готовое принимать поражение. В таком контексте неплохо получать расположение кровного племянника, пускай дядей себя Драко все еще не считал. Нет, не так. Драко рассеянно потянулся за новым листом пергамента, отвлеченно вспоминая последовательность для бабочки. Он был дядей. Согнуть пополам, еще раз, повернуть. Он был братом. Под давлением пальцев противоположные стороны пергамента встретились в центре. Придержал и подогнул — теперь перед ним был странноватый гриб на непропорционально длинной ножке. Он был сыном. Развернуть, отогнуть. Если остановиться сейчас — получится корабль, способный покорить беглый ручей. Но Драко продолжил отворачивать необходимые для полноценной бабочки части. Потому что любую другую роль, не связанную с увлечением оригами, он играл отвратительно. За исключением, пожалуй, той части, когда Поттер называл его своим самым главным врагом. В этом Драко неоспоримо преуспел. Темный лорд, наверняка, кусал бы обтянутые разлагающейся кожей локти, если бы услышал о достижениях своего никчемного последователя. — Мерлин… — Драко строго оглядел получившуюся фигурку, похожую больше на зайца с короткими ушами или пузатого кенгуру. Жалкая трата пергамента. Он потянулся за чистым от заломов листом. Бабочка. В этот раз должна получиться грациозная, воздушная бабочка. Предательницы-мысли снова помешали, обратившись к образу победителя второй магической войны, будто мало плакатов было развешено на улицах, будто недостаточно фотографий печатал Пророк и Ведьмин досуг. Сгиб, поворот, сгиб, выворот. Будто Драко мало настрадался, будучи школьным неприятелем Поттера и приверженцем противоположной стороны на этой бессмысленной, кровавой войне. Сгиб, сгиб, сгиб. Именно под таким именем Драко сам решил войти в жизнь Поттера. Потому что его не пустил в качестве друга в свою жизнь тот маленький, одинокий мальчик с причудливыми волосами, которые так и влекли прикоснуться. Несправедливость вселенского масштаба для юного Малфоя, который все же сообразил, как повернуть ее в свою сторону. Драко яростно уставился на сложившуюся по собственной бумажной воле рыбу с разного размера плавниками. Не бабочку. Еще один чистый пергамент оказался в руках. Поодаль раздался шорох лягушачьих лапок при очередном прыжке. Неважно как, главное — вызывать эмоции и быть заметным. Быть значимым. Быть важным. Сгиб. Прыжок. Сгиб. Того хотелось в прошлом и все еще — стыдно признать — хотелось сейчас. Но Драко знал лучше, чем снова заставлять себя страдать. Какие бы чувства не вызывал в нем Поттер, какие признания Драко не шептал бы ночами в поместье, полном душераздирающих криков и стонов нестерпимой боли, обещаний желанной смерти, он был умнее, чем верить чему-то из этого в нынешнем мире. Слишком резкое движение порвало пергамент. Драко в запале отбросил неудачную попытку и начал снова на новом листе. Эдвард продолжал играть с лягушкой, даже не подозревая о шторме в душе своего дяди рядом. Забыть Поттера и забыться ему — вот оно, идеальное решение, к которому Драко страшился обращаться до сих пор. Справедливости ради, не самая простая задача, когда они продолжали быть гостями в одном коттедже. Прыжок. Шум рвущейся фигурки в руках Драко. Со стоном он взял очередной пергамент, уже не веря в свои силы, но не желая сдаваться, и замер в изумлении, когда распознал на ожидаемо девственно-чистом листе линии размашистого почерка. Драко знал Поттера слишком хорошо, чтобы не узнать написанные им буквы, круглые, с резкими закорючками. «Дорогая Андромеда,» — успели невольно прочитать глаза и зацепились за часть первой строки основной части: «Чувствую себя не очень, не хочу заразить Тедди…» Драко с панически бьющимся сердцем захлопнул не предназначенное ему письмо, складывая его обратно по твердому залому пополам. Он не успел осознать, что именно вселило в него подобный ужас, как внимание вовремя привлекла другая катастрофа. Прыжок. Лягушка сделала роковой кувырок и угодила в горящий камин, быстро растворившись в пламени, поднявшемся выше с подпиткой. — Блять, — не сдержался Драко, молниеносно приблизился к Эдварду и неуклюже оттащил его за ноги на безопасное от камина расстояние. Он с опаской оглянулся на невольного поджигателя, почти поцеловавшего решетчатое ограждение, — не говори ничего своему крестному или бабушке. Источник неожиданных проблем только расстроенно промяукал, и Драко понадеялся, что это был положительный ответ. Внезапно растерявший все силы, он уселся обратно на диван, оставив Эдварда, быстро позабывшего о потере, изучать неудачные версии несостоявшейся бабочки. Письмо из кучи было предусмотрительно вытащено и временно оказалось в руках Драко. Опустевший, поблекший взгляд — ужасающе безразличная серость для любого заглянувшего в лицо — устремился в огонь, поглотивший бедную лягушку, которой было отведено для жизни ничтожные два десятка минут. Сам Драко проживал девятнадцатый год никчемной жизни, отягощенный самыми разными воспоминаниями. — Так… Это упрощенная версия волшебной палочки? — понизив голос спрашивал он, разглядывая стреляющиеся из металлического стержня искры на расстоянии вытянутой руки. — Нет, — она хихикнула при виде его неоправданной осторожности, держа свою горящую покупку почти у самого носа. — Это бенгальские огни. Их обычно зажигают на праздники. Рождество там или Новый год… — Сегодня нет никакого праздника, Дора, — Драко с сомнением вскинул бровь. — Верно, никакого, — обманчиво легко согласилась она и закрутилась на месте, рисуя в воздухе быстро исчезающие линии, переливающиеся теплыми огоньками. — Просто радуюсь жизни. Попробуй, это полезно, а еще предотвращает преждевременное появление морщин. — Нет у меня никаких морщин, — пробормотал Драко в ответ и глубокого нахмурился, вызвав только больший смех, граничащий с хрюканьем. Темные волосы с фиолетовым отливом блестели как северное сияние на фоне ночного неба в свете скоро догоревших бенгальских огней. Темные волосы пахли порохом, копотью и кровью. Случайные пряди мягко касались лица и буйные завитки только немного кололи крепко зажмуренные глаза. — Дверь! Скорее к двери! — кричал Драко, лишь бы заглушить невыносимый треск поглощающего все на своем пути пламени. Обкусанные до крови губы задевали волосы и горячую кожу уха перед ним. Он помнил бенгальские огни в пьяный музыкой вечер после концерта безымянной группы. А еще помнил карательный жар Адского пламени. Помнил тепло и запах чужого тела. Не обращая внимания на гарь, сминал ткань грязной одежды, ощущая выглядывающие острые ребра. Поттер, такой же худой, измученный, но все еще живой. Драко искренне ненавидел слепую готовность Крэбба и Гойла на самом деле его убить. До сих пор порицал глупую опрометчивость друга, стоившую ему жизни. Знакомая тошнота подкатила к горлу. В тот день — последний в военной обстановке — он планировал просто вернуть палочку. Не трогать ни Поттера, ни его друзей, ни вещь, которую они тогда искали и о которой Драко до сих пор не имел никакого понятия. Ему не нужны были трупы, только сомнительный трофей в виде родной помощницы, ставшей верной подругой в магазине Олливандера, когда ему было одиннадцать. Драко нуждался в доказательстве верности Темному лорду, в причине для прощения их семьи. План был так прост, а оказался совершенно невыполним. Он должен был забрать палочку, сбежать с ней и Крэббом и Гойлом, найти замученных родителей и змеемордого мудака, которому показал бы возвращенную вещицу в сопровождении искаженного рассказа о предпринятой попытке поймать Поттера, но сорванной его вездесущими товарищами дуэлью, с которой Драко смог забрать только одну палочку. Всю семью бы простили, они вернули бы себе авторитет и хоть какую-то силу. Драко не получил ни палочку, ни прощение, ни своих отстающих слизеринцев. Такого понятия как «друзья» на факультете змей не существовало. Только полезные знакомства, подхалимы и последователи. Очевидная истина: тяжело добиться высот, когда ты должен думать о ком-то еще и быть отягощенным другими людьми. Иметь приближенных, но не по-настоящему близких гораздо выгоднее. Когда он рассказал об этом ей, ее хаффлпаффский характер дал о себе знать в виде подзатыльника. «Придурок, люди не разменные фигуры в шахматах. Теперь я понимаю, почему ты вечно такой неуравновешенный.» Если сам Драко представлял собой слона, выбирающего путь по извилистой диагонали, то Крэбб и Гойл были пешками — медленными в обучении, твердолобыми, но внушительными физически и жутко упрямыми, не готовыми пропускать другие пешки при столкновении лоб в лоб. Но пешки, несмотря на свою незначительную эффективность, не должны так легко выбрасываться с доски. Драко знал их с первого курса, делил с ними комнату неполные семь лет, обменивался сладостями из дома и помогал с подготовкой к экзаменам, держал всегда рядом по совету отца, знакомого с их родителями. У него нет друзей, но это не значит, что он бессердечный или неуравновешенный. Никто не заслуживает смерти, особенно такой ужасной. Драко взглянул на огонь, запертый в камине, но увидел лишь фантомный невыносимый жар Адского пламени. Ему пришлось оттянуть высокий ворот мантии, чтобы жадно вдохнуть воздух, которого стало ложно мало. Он не был на похоронах Винсента. Те прошли тихо и незаметно без тела для захоронения, пока сам Драко рассматривал трещины в камере временного содержания перед судом, затянувшимся до его дня рождения. Он в целом не попал ни на чьи похороны, занятый подачей показаний министерским работникам, которые не брезговали грязными способами ведения допроса, даже если Драко ни разу им не солгал. Он пропустил их все. Крэбба, профессора Снейпа, к восторгу голодной до сплетен толпы посмертно награжденного в качестве неожиданного героя, будто это было и без того не очевидно. Снейп умело ненавидел и при этом упорно прикрывал задницу Поттера, ищущую на себя приключения. Ее похороны он тоже пропустил. Узнал о ее гибели сразу, как только оказался на свободе, рискнул, забыв о своем ново установившемся положении, и обратился в реестр за информацией, не заботясь о пренебрежительном тоне работницы и ее взгляде, полном отвращения к его появлению. При сообщении о смерти он не верил, как не заметил ее вечно спутанные, ярко выделяющиеся всполохом фейерверка волосы на полу Большого зала, простояв там в объятиях родителей целые полчаса, пока на всех троих не надели волшебные кандалы. Несправедливо, как она погибла, сражаясь спина к спине со своим мужем, а Драко выжил, никогда особо за эту рухнувшую жизнь и не цепляясь. У людей была странная привычка спасать Драко, вытаскивать его из лап смерти и правосудия, когда он того совершенно не желал. Поттер, Снейп, она…. — Дора, — прошептал Драко, напоминая себе, что он не должен проиграть Поттеру. — Да, Нимфадора, твоя мама. Драко не выдержал долгого взгляда Эдварда, который повернул к нему голову, заслышав знакомое имя. Глаза нестерпимо жгло. Что ж, Поттер оказался не таким уж обманщиком, это дитя уже что-то понимало. Драко быстро заморгал, избавляясь от плаксиво туманного зрения и с удивлением уставился на собственные руки. Он и не заметил, когда пальцы настолько истерзали письмо к Андромеде, что исписанный пергамент собрался в полосатого оленя. — Мордред подери… Из всех вариантов именно треклятый олень. Словно Драко и без того мало думал о Поттере, чьим Патронусом и был столь грациозный зверь. Злая шутка подсознание, насмешка над самим собой. Драко устало поправил кривые рога, только чтобы потянуться к треугольникам-ног для возвращения письма в первоначальный вид. Любопытствующий о новом творении Эдвард несогласно потянул за мантию и порывом стихийной магии выбил оригами из рук. Драко растерянно сжал в руках только воздух, удивленно наблюдая, как молодой волшебник принялся крутить оленя в своих пухлых пальцах. Именно в этот момент в комнату вернулись сестры. Драко виновато поджал губы, ожидая выговора за порчу пергамента, но Андромеда, кажется, и вовсе не обратила на беспорядок внимание, неотрывно смотря только на фото в своих руках. Не нужно было быть прорицателем и иметь шар для гаданий, чтобы понять, чье именно фото было в мелко подрагивающих ладонях. — Как вы тут? — отстраненно спросила она, пока мать Драко молча взяла корзину и скрылась в стороне столовой для последних штрихов в подготовке тихого ужина. Драко на миг задумался, не сообщить ли Андромеде о волшебных умениях внука. Он не слышал ни от нее, ни от матери столь радостные для каждого волшебника известия. Вероятно, Эдвард до сих пор не красовался перед ними своими открытыми силами. И вряд ли Андромеда обрадовалась бы новостям, что из всех людей первым о магическом выбросе, несвязанном с силами метаморфомага, узнал именно Драко. Было лучшим решением помалкивать и ждать, пока она сама все не увидит. — Все в порядке, — Драко выдавил из себя доброжелательную улыбку, но тут же сморщил лицо от несвоевременного посягательства Эдварда на его мантию. Андромеда оторвалась от фотографии, и уставшее лицо озарила нежная улыбка. Ее дочь улыбалась похожим образом, когда отказывалась объяснять Драко почему она перед этим назвала его «предсказуемым» или «типичным». Как если бы метарморфомаги были способны видеть больше, чем обычные волшебники. — Тедди, не мучай своего дядю, — беззлобно поругала она, продолжая улыбаться, — все в порядке, еще научишься. Тебе стоило видеть Гарри в первый раз, когда я дала ему подержать Тедди. Никогда не забуду, — улыбка стала увереннее, Андромеда позволила себе тихо фыркнуть от смеха. Драко недоуменно моргнул. Перед глазами возникла анекдотичная картинка, в которой Поттер на правах прославленного национального героя оказан чести первым взять ребенка на руки. Одетый в светлые одежды, расшитые золотом, он церемонно поцеловал Эдварда в лоб и поднял высоко над головой. Вся сцена залита лучами солнца через витражные окна, как знак благословения. Чтобы не рассмеяться от комичной фантазии, предоставленной собственным воображением, Драко пришлось закусить щеку изнутри. — Знаешь, ежедневные посещения творят чудеса. — Ежедневные? — он не сдержал любопытства, — Поттер бывает здесь каждый день? — Я бы сказала, он практически здесь поселился, — уклончиво ответила Андромеда, увлеченно следящая за внуком, который потянул одну из незавершенных версий бабочки в рот. — Почему его тогда нет сегодня? Не мог же он избегать Драко после вчерашней ссоры? «Дорогая Андромеда, Чувствую себя не очень, не хочу заразить Тедди.» Драко не мог сказать, что Поттер отличался плохим иммунитетом — его никогда не одолевали ни Темные лорды, ни болезни. Он задался вопросом, не выдумал ли обидевшийся крестный отец причину, только чтобы не встречаться сегодня с Драко. Его посетила не вызывающая сомнений другая мысль, что маггловские родственнички Поттера уж точно не проводили подобные ритуалы на Самайн и в любой другой особый день. Драко невольно стало интересно, успели ли почившие Поттеры-старшие организовать хотя бы один ритуал на ночь перерождения. Может быть, они даже готовились к проведению второго, когда Поттеру успел миновать год, и уже этот обряд оказался чудовищно прерван Темным лордом. Хотя вряд ли люди с новаторскими взглядами о равноправии всех живых существ соблюдали старомодные традиции. Тем более, мать Поттера была рождена в магглах, а отец вычеркнут семь десятилетий назад из списка Священных ныне двадцати восьми. Быть может, именно с подозрениями о желании Нарциссы и частично самого Драко провести семейный обряд для Эдварда Поттер и принял решение не присутствовать сегодня, когда обычно он пунктуально заступал на смену няни. — У всех бывают плохие дни, Драко, даже в Самайн, — внезапно твердо ответила Андромеда, и Драко услышал явный намек в ее словах. — Можешь подойти с Тедди на кухню через пару минут, — с таким не вопросом, а неоспоримой просьбой хозяйка дома скрылась в коридоре. Драко удрученно вздохнул, оглядев пострадавших от детских слюней порванных бабочек и удивительно нетронутого оленя. Убийство в одну из значимых ночей в Колесе года — страшное преступление. Сакральное значение ночи в дарении чувства спокойной радости и уникальной красоты магии. Стол должен ломиться от еды, которой хватит и для давно умерших предков, в бокалы через край должен литься сидр, а нос должен щекотать яркий аромат хмельных трав. Для Драко из года в год Самайн был праздником. Для Поттера же — это день смерти его родителей, оставивший в напоминание о себе шрам. Интересно, какие чувства по поводу своего уже брендового знака испытывал сам Поттер. Его слава определенно имела преимущества, но в школьные годы Драко невольно думал, а не задержалось ли в росчерке темное проклятие, отравившее удачу Мальчика-Который-Выжил. Драко мысленно выругался на неподобающе большое количество мыслей о Поттере в этот вечер, когда героя его внутренних монологов даже не было рядом. Однако в противоречии заряженные спонтанной идеей пальцы уже потянулись к пергаменту. Сложить, отогнуть, повернуть, раскрыть. Гораздо меньшее количество сгибов, чем для любой из сегодняшних поделок. В необъяснимом самому себе порыве Драко полюбовался получившемся бумажным цветком лилии. Не желая отступать, когда он уже завершил главную часть, Драко подхватил брошенную на ковер фигурку оленя и направился к камину. Он надежно расположил пару оригами на полке, надеясь, что никакая случайная магия младенца не сбросит его маленькие творения в огонь. «Это ничего не значит», — повторял он про себя: «простое признание жертвы всех Поттеров.» Он оглянулся на любопытствующего Эдварда, которого вынужденно поднимет на руки через минуту: — Не говори ничего своему крестному.