Дом мух

«Я смотрел, как ты меняешься...» — Deftones, “Change (In the House of Flies)” *** Это место осталось в памяти шрамом. Нечётко — скорее чувством, чем картинкой. Бар, где пахло выдохшейся газировкой, липкими пальцами и тем, что никто не произнёс, но что повисло в воздухе. Тусклый свет — лампы здесь отводили взгляд первыми. Музыка гудела под полом, и ноги путали её с собственным пульсом. Она пришла одна. Не впервые. Просто ещё один вечер, чтобы не думать. Он сидел в углу, и угол существовал для него. Худые плечи, тонкие пальцы, жёлтые круглые очки — нелепые, детские. А за стёклами ничего. Не темнота, не глаза. Пустое место, в которое неудобно смотреть. — Ты слишком громко думаешь, — сказал он. Она вздрогнула. — Что? — Не важно. Уже поздно. Всё давно началось. Он говорил с серединой разговора, который она пропустила. И не собирался возвращаться к началу. Смех — короткий, резкий, ни для кого. Воздух после него стал суше. — Ты кто вообще? — Я был Пластиковой Лошадью, когда ты ещё не родилась. Пауза. Он рассмеялся — сам себе, сам для себя. — А теперь я просто тот, кто несвоевременно смотрит в глаза. Приятно не познакомиться. Он улыбнулся. И ты не хочешь знать, кому была адресована эта улыбка. *** Мотель. Вымершее пространство на границе безвременья. Тишина здесь не звуковая — телесная. Стены дышали за кого-то другого. Моника стояла у окна, слушая, как он щёлкает зажигалкой. Сигарета не горела. Он просто повторял движение — щёлк, щёлк, щёлк — пальцы жили отдельно от него. — Ты боишься? — Немного. — Отлично. Город переворачивается на бок. Мы входим в его сон. Свет моргнул. Она хотела спросить, что это значит, но он уже стоял рядом — она не услышала шагов. Руки легли на её плечи. Холодные. Мёртвые. Но пальцы двигались медленно, бережно, и от этой осторожности тревога не уходила — она засыпала. Так убаюкивают ребёнка, чтобы он не заплакал. — Что ты делаешь? — Меняю тебя. На всех, кого ты встретишь, и на ветер, который больше не утихнет. Он наклонился. Его губы коснулись её — сухо, мимолётно. Не поцелуй. Вопрос. Она ответила, и тогда он поцеловал по-настоящему, и его руки сползли с плеч на спину, на рёбра, и холод ладоней стал привычным, а потом — желанным. Она закрыла глаза. В темноте за веками было спокойно, и пахло табаком, и мылом, и чем-то металлическим, в чём она не хотела разбираться. Его дыхание у шеи. Она подумала — вот сейчас. — Не шевелись. И тогда — укус. О, Боже. Это боль. Это боль, которая правда. Изнутри рвали нервы, тянули жилы, выкручивали хребет — а потом всё перевернулось, и то, что было агонией, стало волной, горячей, грязной, стыдной, и спина выгнулась сама, и пальцы впились в простыню, и крик вырвался изо рта — но это был не ужас. Тело кричало да, и от этого да хотелось содрать с себя кожу. Потом — тишина. Он держал её. Гладил по щеке. Шептал — уже не слова. Имена. Те, кого она ещё не знала. — Добро пожаловать в хаос, морская леди. — Ты... — Нет. Ты. Свет выключился. Где-то за ним ждал город, который откусит её с хрустом. Но пока — тишина. И на ней — только его следы. *** Сначала — не свет. Сначала — удар. В грудь. В дверь. В кости. Она проснулась от грохота разбивающегося стекла и боли, которая сжала весь воздух в точку за грудиной. Кол. ~ кол кол кол во мне… ~ Она не кричала. Только услышала: — Не сопротивляйся, девочка. Всё будет быстро. ~ не его голос. не Он ~ *** Когда глаза открылись — они были не её. Мир вывернулся наизнанку. Колени упирались в пол. Голова качалась — не вперёд-назад, а вовнутрь. ~ дверь открылась не в ту сторону, и вот мы здесь ~ Голоса. Много. Зал гудел — набитый телами, и от каждого тянуло холодом. На возвышении стоял мужчина. ~ кукла с часовым сердцем, завод кончается, завод кончается ~ Безупречный костюм. Лицо, в котором всё было правильно — и ничего живого. Он говорил, и зал слушал, и в этом слушании было что-то собачье. — По законам Камарильи это преступление. Обращение без разрешения Князя. Пауза. Он позволил ей повиснуть в воздухе, и зал повис вместе с ней. — Вопиющее нарушение Традиций, которые оберегают каждого из нас. Которые защищают каждого из нас. Он обвёл взглядом ряды — не торопясь, лицо за лицом — и в каждом оставлял одно и то же: напоминание о том, кто здесь хозяин. — Сир подлежит казни. Никто не вздрогнул. Зал принял это, и она поняла — не разумом, а чем-то ниже, — что приговор был вынесен ещё до того, как она открыла глаза. — А дитя... Он посмотрел на неё. Впервые — прямо на неё. И улыбнулся. Улыбка вошла под кожу и осталась там. — Дитя, рождённое в нарушение закона, несёт в себе скверну этого нарушения. Зал молчал. Она чувствовала это молчание кожей — оно было согласным. ~ отец точит нож, а дети считают пальцы ~ И тогда — другой голос. Живой. — Да пошли вы к чёрту! Зал дрогнул. Кто-то поднялся — она видела только силуэт, но от него шёл жар. — Это птенец! Она даже не понимает, что с ней произошло. Вы собираетесь казнить её за то, в чём она не участвовала? Тишина — другого сорта. Ледяная. — Мистер Родригез. — Каждый слог отмерен. — Ваша страсть к театральности, как всегда, не знает границ. — Это не театральность. Это здравый смысл, которого в этом зале не хватает. Пауза. Мужчина на возвышении не изменился в лице. Но что-то сместилось — в воздухе, в расстановке сил, в тишине, которая перестала быть согласной. — Очень хорошо. Я проявлю милосердие, которого так жаждет мистер Родригез. Я даю этому дитя шанс доказать свою лояльность. Под моим руководством. ~ милосердие с привкусом мышьяка ~ Её подняли. Руки держали крепко, но она их не чувствовала. Она бы закричала, если бы знала, кому. В последний миг — в щели между тенями — она увидела его. Тот, с очками. Стоял у стены. Губы шевелились. «Ты жива, Моника. Не уверен, поздравить ли тебя.» Она моргнула. Он исчез.