Дом мух

«Я — тот, кто подталкивает. Дам ей то, что могу. Она не поймёт — и в этом смысл.» — Uncle Acid & The Deadbeats, “Pusher Man” *** Дождь падал лениво, будто устал ронять себя на этот город. Капли скользили по вывескам, по ржавым перилам, по спинам тех, кто давно разучился смотреть вверх. Воздух пах мокрым мусором и дешёвой горелой надеждой. На углу стоял человек с плакатом. Плакат дрожал, как флаг без страны. Буквы расплывались от дождя: КОНЕЦ БЛИЗОК. Он выкрикивал то ли молитвы, то ли угрозы — слова вязли в воздухе, ломались, теряли форму. — Покайтесь! — хрипел он, качаясь, словно свеча на ветру. — Они уже среди нас! Их кожа — ложь, их кровь — вино проклятых! Моника проходила мимо, не спеша. Волосы липли к щекам, глаза поблёскивали, как два кусочка металла в воде. Она слушала, не останавливаясь. ~ он тоже слышит. но не знает, кого. ~ ~ в его голове эхо, а не шёпот. ~ — Тише, — сказала она кому-то внутри себя. — Он просто поёт не свою песню. У другой стены бездомный грел руки у бочки. Огонь облизывал ржавчину, разливал по лицу янтарные отблески. В пламени отражались пальцы — костлявые, как гвозди. Он посмотрел на Монику, не моргнув, будто видел в ней что-то привычное, родственное. Она чуть улыбнулась. ~ жги жги жги, пока не останется тени. ~ За оградой бывшей заправки торчал облезлый знак “СанКо”, напоминая солнце, забывшее, зачем светить. Под ним — сетка, проржавевшая и прогнутая, как старый позвоночник. За сеткой — тёмная цистерна, облитая дождём. Её поверхность походила на огромный барабан, на котором кто-то когда-то бил, пока не устал. Моника толкнула створку, та жалобно скрипнула. Трава под ногами прилипала к сапогам. Воздух стал тише, плотнее. ~ здесь шепчет железо. оно помнит кровь. ~ Дыра в стенке резервуара чернела впереди. Края металла — обгрызенные временем, острые, как кости в шраме. Изнутри сочился тусклый свет — лампа, забытая в темноте. Она провела пальцами по краю отверстия. На коже осталась ржавчина, похожая на засохшую кровь. Провела языком по губам, пробуя вкус старой тайны. — Здесь живёт тот, кто знает, что спрятано под кожей города, — сказала она вполголоса. ~ умник в банке из жести. говори тише, он слышит всё. ~ Она склонила голову, прислушиваясь. Ветер пробежал по заборам, звякнули провода. Словно весь город на миг выдохнул — и затаился. Моника шагнула вперёд, в сердце железной тени. Внутри цистерны стоял тяжёлый воздух — вязкий, пахнущий железом, пылью и старым электричеством. Лампа под потолком мигала, бросая жёлтые круги на груду ящиков, свёрнутых кабелей и старый монитор, в глубине которого ещё теплилось зелёное свечение. Где-то гудел вентилятор — ровно, словно чужое дыхание. Моника скользнула внутрь, бесшумно, как капля тьмы в воду. Глаза привыкли к полумраку почти сразу: металлические стены, клочья проводов, тень старого кресла. И — силуэт. Неуклюжая, вытянутая тень с узким, непропорционально высоким черепом — человек, или то, что когда-то было человеком. Бертрам Танг. — Знаешь, — произнёс он лениво, не поворачиваясь, — большинство стучит, прежде чем лезть в чужие цистерны. Голос — низкий, тягучий, с хрипотцой, будто гравий, пересыпаемый рукой. Моника чуть склонила голову, уголки губ тронула улыбка: — Меня сюда вел приказ из Башни, пока Червь прятался под листом ржавчины. Он повернулся. Свет поймал лицо — не просто уродливое, а вылепленное заново: череп деформирован и высок, кожа местами вздута и растрескалась, словно лопнувшие волдыри высохли прямо на нём; в левом ухе — тонкое кольцо, ещё одно — в перегородке носа. И глаза — ярко‑оранжевые, живые и спокойные, как пламя в жестяной банке. В этой испорченной маске было что-то внимательное — лезвие под ржавчиной. — Эй, я из тех чуваков, что предпочитают не подставляться под руку разъярённой женщины, — сказал он, выпрямляясь. — А если женщины не кажутся тебе достаточно опасными — попробуй поместить одну из них в малкавианское тело. ~ две в одной банке. крышка звенит. ~ — Одну. Но иногда — две, — добавила Моника тихо, и на лице промелькнула едва заметная тень улыбки. Носферату стоял, прислонившись к столу, ладонями упираясь в его край. На нём — клешёные брюки и тёмная рубашка, поверх которой небрежно накинута стилёвая тонкая дублёнка с меховыми лацканами; вся эта странная, чуть старомодная элегантность только подчёркивала неестественность его черт. — Ну надо же. Малкавианка с чувством юмора. Редкая порода, — сказал он. — Твой слух улавливает шёпоты, что живут в моих венах? — протянула Моника с тем самым певучим акцентом безумия. Бертрам приподнял бровь, всмотрелся в неё внимательнее: — Вот как... Твой Сир не рассказал? — спросил он. Моника по‑детски мотнула головой, сбрасывая невидимую пыль с мыслей. На миг в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие — быстрое, как блик на стекле. — Ах да, — усмехнулся Бертрам, — он же сбежал, как только ты открыла глаза. Классика. Вечная история «сотворил и кинул». Он отстранился от стола и скрестил руки на груди. — Малкавиане… — начал он, усмехнувшись. — Скажем так, вы — интересные ребята. В вас есть что-то особенное. Разобраться, где там мудрость, а где просто бред, — целая работа. Не все из вас стоят того, чтобы слушать, но… с вами точно не скучно. ~ мудрость или бред — всё одно, если смешно. ~ — Твоё Чувачество с ним разговаривало, да? — Моника вытянула слова, будто пробуя их вкус. — С тем, кто открыл мне глаза и потом ушёл. Бертрам кивнул. — Да. Он... странный, даже для вашего клана. Сейчас наверняка где-то бродит, как всегда — без адреса, — ответил он, чуть пожав плечами. —  Давненько не пересекались. Умный, без тормозов. Всё время копался там, где стоило бы пройти мимо. Всё про какой-то «голос в крови» говорил. Я тогда сказал ему — не трогай. Но, видишь ли, — он развёл руками, — любопытство — худшая привычка из всех. Моника стояла молча, глядя в пол, где свет лампы скользил по ржавчине, как по воде. — Одари меня его наименованием, — попросила она, как бы между прочим, но глаза её блеснули на миг. — Того, кто учил стены шептать. Бертрам ухмыльнулся уголком рта. — Марк. Марк Эванс. Но он редко пользовался этим именем, предпочитая причудливые прозвища, которые не застревают в памяти. ~ я был Пластиковой Лошадью, когда ты ещё не родилась. ~ — Не верю, что ты явилась сюда просто потрепаться о своём Сире, пташка, — Бертрам выдохнул короткий смешок, замечая, как взгляд его собеседницы на секунду расфокусировался. Голос Носферату выдернул её из воспоминаний о той ночи в отеле, когда стены дышали жаром и кто-то обещал, что боль — это просто другая форма света. — Шут приказал: складское хозяйство, что лежит в чёрной руке, должно сгореть до кирпича, — произнесла Моника спокойно, как если бы огонь уже подсказывал ей маршрут. — Шут? — Бертрам коротко рассмеялся, наконец поняв, кого она имеет в виду. — Ладно, смешно, но поосторожнее с такими титулами. Среди Сородичей полно тех, у кого с чувством юмора туго, особенно если шутки про босса. Он вновь улыбнулся — кожа на его лице натянулась неровно, будто глина под пальцами скульптора, — и перевёл взгляд на монитор, где была открыта карта, прежде чем кивнуть в её сторону. — Я наблюдаю за этим местом уже пару недель, — произнёс он спокойно. — На складе Шабаша постоянное движение: днём и ночью таскают контейнеры, что-то собирают, что-то прячут. Похоже, готовят крупное шоу. Моника присела на старый ящик, слушая, как где‑то в стенах гудит вентиляция. В её голосе не было удивления. — Только люди? Или марионетки в коже, что изображают жизнь? — спросила она с едва заметной улыбкой, словно услышала шутку. — Насколько вижу — да. Люди. Рабочие, охранники, несколько местных фарцовщиков. Все они тянут лямку, веря, что делают что-то великое. — Бертрам усмехнулся. В цистерне коротко дрогнул свет лампы, отражаясь в его глазах янтарными бликами. Воздух здесь всегда пах металлом и пылью, и каждый вдох звучал, будто город сам шепчет через ржавчину. — На деле просто мясо на подряде. Но эти идиоты понимают, кому служат: Шабаш не прячется, им нравится, когда их боятся. Это у них такая форма саморекламы — правда, приправленная угрозой. ~ все слепы, у кого закрыты глаза ~ — Если там придётся кому‑то свернуть шею, не жалей. Считай, что защищаешь Маскарад. Он провёл пальцем по карте, где вспыхивали точки наблюдения: — В центре у них офис, там заложишь заряд. Когда рванёт, весь комплекс сложится, как картонный. ~ тяжёлая крепость падает в пламя. ~ Моника подняла глаза. На лице — ровная, почти детская ясность. — Проведёшь? — улыбнулась она легко, как перед танцем. Бертрам повернулся к ней. — Проведу. Только до границы, но дальше — сама. Действуй быстро и чисто. Камарилья не любит шум, а Шабаш им живёт. Нам лишние глаза ни к чему. Он вновь посмотрел на экран и тихо добавил: — Делай своё дело и не ищи аплодисментов, пташка. На несколько мгновений между ними повисла тишина — густая, вязкая, словно воздух сам слушал. С улицы, сквозь проржавевшие щели, донёсся голос промокшего до последней нитки пророка: — Они толкают нас к краю и требуют закрывать глаза! — выкрикнул он в никуда. Моника не сразу поняла, почему эти слова задели её. Они осели внутри, как песок после взрыва. Свет от экрана дрогнул и скользнул по её лицу, оставив на коже холодное предчувствие.