Дом мух

«Я никогда не встречала отца в ласковом сне, улыбающегося в безлунную ночь. Однажды я увидела, как мой отец трахал рыжую шлюху. Никогда не думала, что увижу.» — The Raveonettes, “Kill!” *** Лифт выплюнул Монику на этаж, и коридор сразу налип на уши. За дверью опять орали. Голоса перехлёстывались, давили друг друга, рвались наружу сквозь дерево и штукатурку. Тереза — стальная, режущая. Жанетт — визгливая, с карамельным ядом на каждом слоге. Обычный вечер в семье Воерман. Моника остановилась у двери, прислушалась. Медальон в кармане куртки упирался в бок холодным кругляшом. ~ опять кусаются. две кошки, один мешок. ~ Она толкнула дверь. Комната ударила криком. Женщина стояла посередине — между ширмой и столом, на ничейной территории. Волосы выбились из пучка, жакет съехал с плеча. В правой руке — револьвер, тяжёлый, направленный в стену. Лицо дёргалось. — ...ты всегда была грязной, похотливой дрянью, и ты это знаешь! — голос Терезы, ледяной, срывающийся на хрип. Моника шагнула внутрь, скользнула взглядом по комнате. Офис слева. Будуар справа. Пусто. Ванная — дверь открыта, темно. Одна. — ...а ты — трусливая сука в дорогом пиджаке! — Жанетт. Тот же рот. Те же губы, только растянутые в другую сторону, в другую злость. Моника моргнула. Посмотрела на ванную ещё раз. На ширму. За ширму. Снова на женщину. Одна. ~ где вторая кошка? ~ Голос переключился опять — щелчком, без паузы, без вдоха. Лицо перестроилось: челюсть сжалась, глаза сузились, плечи выпрямились. Тереза. А через секунду подбородок дрогнул, рот поплыл в кривую ухмылку, взгляд заблестел мокрой злостью. Жанетт. Одно лицо. Один рот. Два голоса. Моника стояла в дверном проёме, и мысль медленно проворачивалась в голове, тяжёлая и неповоротливая. Все эти визиты, все эти разговоры — Тереза в жакете за столом, Жанетт в чулках у зеркала. «Сестра заперлась в ванной.» «Терезы сейчас нет.» Всегда по очереди. Никогда вместе. ~ не две кошки. одна кошка. один мешок. ~ Пальцы сами сжались в кулаки. Не от страха. От того, что мир только что вывернул карман, а оттуда выпало не то, что она туда клала. Женщина развернулась на звук — и лицо поменялось прежде, чем тело закончило движение. Глаза сузились, челюсть затвердела, губы сжались в полоску. Тереза. Ствол револьвера нашёл Монику мгновенно. — Ты. — Голос сухой, треснувший. — Маленькая безмозглая тварь. Моника не шевельнулась. Дуло смотрело ей в грудь — чёрный кружок, тяжёлый и терпеливый. — Ты знаешь, что ты сделала? — Тереза шагнула ближе. Рука не тряслась. — Мои картины. Моя галерея. Месяцы подготовки — всё уничтожено. И ты приходишь сюда, в мой дом, после этого? ~ сердитая мама, сердитая мама, а молоко уже скисло ~ — Я резала чужие нитки, — сказала Моника тихо. — Мне дали нож и сказали — режь. Я не спрашивала, чьё платье. — Не надо, — отрезала Тереза. — Я знаю, чей это был нож. Я знаю, кто тебя послал. И тут же — рывок. Лицо дрогнуло, рот расползся в мокрую ухмылку, глаза блеснули: — Ой, сестрёнка, ну хватит уже! — Жанетт, задыхаясь от смеха. — Картинки! Она убивается из-за каких-то картинок! Тебе давно пора было их выбросить, они были такие же скучные, как ты сама! Щелчок. Тереза. Ствол дёрнулся к виску — к собственному виску — и замер там. — Заткнись. Заткни свой рот. — А что ты сделаешь? Выстрелишь? — Жанетт говорила тем же ртом, но голос стал тоньше, издевательски нежным. — Давай, стреляй. Посмотрим, кто из нас проснётся. Ствол отполз от виска. Вернулся к Монике. Снова к виску. Рука, державшая револьвер, мелко тряслась — не от слабости, а от перетягивания. Два намерения в одном теле, и каждое тянуло палец в свою сторону. Моника стояла, прижавшись спиной к дверному косяку. Воздух в комнате пах чем-то горьким, и тишина между выкриками была хуже самих выкриков. — Я хочу знать одну вещь, — сказала она. Негромко, без нажима. — Ты ничего не хочешь знать! — рявкнула Тереза, ствол снова на Монике. — Ты хочешь уйти отсюда живой, и это единственное, о чём тебе стоит думать! — Почему вас одна? — спросила Моника. Тишина. Лицо замерло. Ни Тереза, ни Жанетт — что-то среднее, растерянное, с приоткрытым ртом. — Что? — голос был Терезин, но без стали. Пауза длилась три удара сердца. Потом Тереза выдохнула — медленно, сквозь зубы. — Это не твоё дело. — Это очень даже её дело! — Жанетт прорвалась мгновенно, голос звенел обидой. — Она же работала на нас обеих! Она заслужила хотя бы честность, Тереза! — Честность? От тебя? — ледяной смешок. — Ты не знаешь этого слова. Ты знаешь только, как манипулировать, врать и раздвигать ноги. — А ты знаешь только, как душить всё живое своими правилами и своим ледяным самодовольством! — Жанетт сорвалась на визг. — Ты всегда такой была! Всегда! С самого детства! Отец... — Не смей. — Отец любил меня! — Отец любил нас обеих! — Тереза перехватила голос с такой силой, что у Моники зазвенело в ушах. — Он любил нас обеих, пока ты его не довела! Ты изводила его! Твои выходки, твои истерики, твои бесконечные вызывающие наряды — ты стыдила его перед каждым соседом, перед каждым знакомым! Он был хорошим человеком, а ты превратила его жизнь в ад! — Хорошим человеком?! — Жанетт захлебнулась смехом, злым, рваным. — Хорошим?! Ты до сих пор в это веришь? Или ты до сих пор себе в этом врёшь? — Он любил нас! Он столько работал, чтобы мы ни в чём не нуждались! А ты... — Он приходил к тебе по ночам, Тереза! Тишина. Абсолютная. Лампа на столе мигнула. Моника не двигалась. Пальцы в карманах сжались. — Это ложь, — прошептала Тереза. Голос стал тонким, стеклянным. — Ты лжёшь. Ты всегда лжёшь. — Он приходил к тебе, — повторила Жанетт, и в голосе не осталось ни кокетства, ни яда, только что-то плоское, тяжёлое. — Каждую ночь. Ты была его любимицей, его хорошей девочкой. А я слышала через стенку. Я всё слышала. — Замолчи... — А потом однажды он вернулся пьяный и перепутал кровати. Залез ко мне. Думал — ты. А может, ему было всё равно. — Жанетт говорила быстро, задыхаясь, перескакивая. — И тут вошла ты. Стояла в дверях, смотрела. И в твоих глазах я увидела не ужас, не боль за сестру — я увидела... — ЗАМОЛЧИ! — рёв Терезы расколол комнату. Ствол метнулся к виску, обратно к Монике, к стене, к полу. Рука тряслась. — Ты врёшь! Ты выдумала это, чтобы уничтожить его память! Он покончил с собой, потому что не мог больше терпеть тебя! Ты довела его до ружья! — Это ты взяла ружьё, Тереза! — Жанетт кричала в полный голос, и крик ломался на каждом слоге. — Твои руки! Твой палец на спуске! Ты застрелила его в нашей детской, и его кровь... — Я ЗАЩИЩАЛА ТЕБЯ! — Ты была в ЯРОСТИ! Ты не защищала — ты наказывала! Ты ревновала, потому что он выбрал не тебя! Ты убила его за это! Лицо перед Моникой стало неузнаваемым. Черты метались, не успевая принять ни одну форму до конца. Глаза мокрые, рот перекошен, и сквозь два перебивающих друг друга голоса прорывалось третье — что-то невнятное, детское, скулящее. Револьвер дрожал в руке, целясь в никуда. Моника стояла у двери, и внутри неё было тихо. Голоса молчали. Все до одного. Она смотрела на женщину перед собой и не могла разобрать, кто из них врёт. Обе версии звучали так, что в каждой была правда, и в каждой была дыра. Одна описывала отца-мученика, другая — отца-насильника. Одна говорила о самоубийстве, другая — об убийстве. И обе ненавидели друг друга с такой силой, что ненависть уже давно перестала быть про отца — она стала про них самих, про каждый год и каждую ночь, прожитую в одном теле с врагом. ~ правда — это зеркало, разбитое на два осколка. каждый отражает половину, и ни один — целое ~ Женщина перед ней тяжело дышала, прижав револьвер к груди обеими руками. Лицо было мокрым. Губы шевелились, но звука не было — обе замолчали одновременно, и молчание это было страшнее крика. Моника отлепилась от дверного косяка. Сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Женщина перед ней вздрогнула — ствол качнулся вверх, но без прежней решимости. Руки устали. Тело устало. Две войны в одном теле — и ни одна не победила. — Не подходи, — Тереза. Хриплая, выдохшаяся. Моника остановилась. Помолчала. Потом заговорила — тихо, неторопливо, с той рассеянной интонацией, с которой рассказывают сны: — Я знала одну птицу с двумя головами. Левая голова хотела лететь на юг, правая — на север. Они спорили так долго, что забыли махать крыльями. И упали. Тереза смотрела на неё из-под мокрых ресниц. Жанетт молчала — впервые за всю сцену. — Какое мне дело до твоих птиц? — голос Терезы, но без обычной стали. Вопрос прозвучал устало. — Никакого, — кивнула Моника. — Птица — глупая история. Но у птицы было два врага: кошка внизу и ветер сверху. Пока обе головы смотрели друг на друга, ни одна не смотрела на кошку. ~ кошки, кошки, кошки везде ~ Тереза моргнула. — Ты пытаешься мне что-то сказать? — Я говорю, что у вас общие стены, Тёмная Госпожа. Общая крыша. Общая шея. — Моника склонила голову набок. — И за этими стенами сидят те, кому очень удобно, что вы грызёте друг друга, а не считаете их зубы. — Она пытается нас подружить! — Жанетт прорвалась со смешком, но смешок вышел надтреснутым, невесёлым. — Как мило. Терапевт из дурдома. — Я не умею дружить, — ответила Моника спокойно. — Я даже себя не помню по утрам. Но я умею считать. И вот что я насчитала: вас двое в одном доме. Это больше, чем у всех остальных. Каждый сородич в этом городе спит один и просыпается один, и когда за ним приходят — никто не слышит. А у вас есть вторая пара глаз. Вторые уши. Кто-то строит козни против Терезы — Жанетт узнает. Кто-то подбирается к Жанетт — Тереза заметит. Это не дружба. Это арифметика. Тишина. Моника видела, как слова доходят — медленно, сквозь усталость и ненависть. Тереза смотрела в пол. Лицо менялось — не рывками, а плавно, волнами: то сжималось, то отпускало, и в этом было что-то новое, чего раньше не было. Обе слушали. Одновременно. — Мне не нужна её помощь, — сказала Тереза, но голос был тише, чем прежде. — Я справлялась одна. — Нет, — Моника покачала головой. — Ты справлялась вдвоём. Ты просто отказывалась это замечать. Кто держит клуб на плаву, когда ты занята политикой? Кто приводит новых людей, пока ты считаешь деньги? Вы ненавидите друг друга — но вы давно срослись корнями. Вырви один корень — и второй засохнет. — Красиво говоришь для сумасшедшей, — процедила Тереза. — Я и есть сумасшедшая. Но у сумасшедших хороший слух на трещины в чужих стенах. ~ стены спорят, крыша молчит. кому первому надоест? ~ Жанетт перехватила лицо — мягче, чем обычно, без привычного рывка. Глаза блестели, но не от злости. — И что ты предлагаешь? — голос непривычно ровный, без сахара и без яда. — Обняться и простить? Я не собираюсь её прощать. Она убила... — Я ничего не предлагаю про прощение, — перебила Моника. — Прощение — это для тех, у кого есть время. У вас его нет. У вас есть общая шея и город, полный ножей. Мне не нужно, чтобы вы целовались. Мне нужно, чтобы вы перестали пилить сук, на котором обе сидите. Пауза. Тяжёлая, вязкая. Тереза подняла глаза. Посмотрела на Монику — долго, изучающе. Потом произнесла медленно, взвешивая каждое слово: — Допустим. Допустим, в твоих словах есть смысл. Допустим, я готова рассмотреть... — челюсть дрогнула, — ...вариант сосуществования. Что мешает ей снова сделать то, что она делает всегда? Подставить меня, унизить, разрушить то, что я строю? — Потому что тогда она разрушит и себя, — сказала Моника. — Одно тело — одна крыша. Дом горит с обеих сторон. — А если я хочу, чтобы горел? — Жанетт выплюнула это сквозь зубы. — Что если мне плевать на общую крышу? Моника посмотрела ей в глаза — прямо, без привычного наклона головы, без рассеянности. — Тогда ты останешься одна. Совсем одна. Ни сестры, ни врага, ни свидетеля. Просто ты и тишина в пустой комнате. Навсегда. Жанетт дёрнулась. Губы разъехались, готовые огрызнуться — и не огрызнулись. Что-то в этих словах попало туда, куда она не ждала. Молчание стояло долго. Настольная лампа тихо гудела. За стенами клуб продолжал жить своей ночью — глухой бас, приглушённые голоса, — и от этого тишина в комнате казалась ещё плотнее. Тереза заговорила первой. Медленно, контролируя каждый слог: — Если мы... продолжаем... — слово далось ей с усилием, — ...то на моих условиях. Я управляю бизнесом. Я веду переговоры. Я принимаю решения. Ты не лезешь в мои дела. — А я делаю всё остальное, — подхватила Жанетт, и в голосе мелькнуло что-то деловое, жёсткое, чего Моника у неё раньше не слышала. — Я работаю с людьми. С танцполом. С теми, кто приходит сюда не ради твоих бухгалтерских отчётов. И ты не лезешь в мою половину. — Я не полезу, если ты перестанешь саботировать мою. Жанетт фыркнула, но коротко, без прежнего яда. — И ещё одно, — Тереза сузила глаза. — На публике — ничего не меняется. Для всех мы по-прежнему две сестры, которые терпеть друг друга не могут. — О, это будет нетрудно, — Жанетт усмехнулась, и на этот раз в усмешке было что-то настоящее. — Я серьёзно. Это не шутка. Если кто-то решит строить козни против одной из нас, он придёт ко второй за поддержкой. И тогда мы будем знать. — Ловушка для дураков, — сказала Моника тихо. — Две двери, один замок. Кто войдёт в одну — выйдет через другую. Умно, Тёмная Госпожа. Для птицы с двумя головами — очень умно. ~ наконец-то крылья вспомнили, зачем они ~ Тереза посмотрела на Монику с выражением, которое Моника не сразу разобрала. Не благодарность — Тереза Воерман не благодарит. Не уважение — слишком рано. Что-то среднее. Признание факта. — Ты влезла в нашу голову и даже не спросила разрешения, — сказала она. Голос сухой, но без прежнего лезвия. — Я не влезала. Я стояла у двери. Вы сами её открыли, когда стали кричать так громко, что замок отвалился. Револьвер. Он всё ещё был в руке — опущенный, забытый, направленный в пол. Тереза посмотрела на него, и по лицу прошла тень — узнавание того, как близко всё подошло к краю. Пальцы медленно разжались. Моника протянула ладонь — не требуя, не приказывая. Просто протянула. Металл лёг в руку тёплым, тяжёлым грузом. Моника перехватила револьвер, откинула барабан. Один патрон. Она вытряхнула его на ладонь — маленький, латунный, тупоносый. Положила на стол рядом с лампой. Револьвер положила туда же. Латунный кругляш откатился к краю стола и замер. — Один, — сказала Моника, глядя на патрон. — Один на двоих. Кто-то из вас заряжал и знал, что второй выстрел делать не придётся. Никто не ответил. Моника и не ждала ответа. Моника достала из кармана медальон. Цепочка свесилась между пальцами, качнулась, блеснула в свете лампы. — Я принесла то, что обещала, — сказала она и вложила медальон в раскрытую ладонь Терезы. Та сжала пальцы — крепко, машинально, не глядя на вещь. Сделка. Последнее звено в цепочке, которая тянулась от отеля на побережье через призраков, через кровь, через нож Жанетт. — Червь, — напомнила Моника. — Ты обещала. Тереза выпрямилась. Медальон исчез в кулаке. Лицо подобралось, собралось — на несколько секунд она снова была той Терезой, которую Моника видела в первый визит: жакет, очки, чётко очерченные границы. — Слово Барона. Вражда с Тангом окончена. И тут же — мягкий сдвиг. Не рывок, не привычная судорога. Плечи опустились, голова чуть склонилась, и уголок рта приподнялся в заговорщицкой полуулыбке. Жанетт. Но другая Жанетт — без визга, без карамели, без фальшивых слёз. — Берти прячется на старой заправке «СанКо», — сказала она негромко. — Знаешь заброшенный резервуар на задворках? Он там. Нюхает ржавчину и разговаривает с пауками. Передай ему, что гроза кончилась, — он поймёт. Моника кивнула. ~ червь выползает, когда земля перестаёт трястись ~ Она повернулась к выходу. Сделала шаг, другой. И остановилась. Картина. Она висела на прежнем месте — напротив ширмы, между двумя мирами комнаты. Тот же мужчина в строгом костюме. То же каменное лицо, те же глаза без тепла. И две девочки по обе стороны — светловолосые, в белых платьях, со взглядами, которые не принадлежали детям. Моника уже видела этот холодный семейный портрет. Неприятный, тяжёлый — но портрет. Человек и его дочери. Что-то кольнуло тогда между лопаток, и она отвернулась. Сейчас она не могла отвернуться. Те же краски, те же линии — но за ними проступило другое. Его руки — тяжёлые, крупные, написанные с нарочитой чёткостью — лежали на плечах девочек. Не защита. Не отцовская нежность. Хватка. Пальцы вдавливались в белую ткань платьев, и теперь Моника видела то, чего не видела раньше: девочки не стояли рядом с ним. Они стояли в нём, в его тени, в пространстве, из которого некуда было отступить. А их глаза — одинаково пустые, одинаково взрослые — смотрели не на зрителя. Они смотрели мимо. В точку, где кончается надежда на то, что кто-нибудь заметит. ~ маленькие белые платья не умеют кричать ~ Моника стояла перед картиной, и внутри что-то сжималось — медленно, глухо, тяжело. Всё, что она слышала в этой комнате — крики, обвинения, две версии одной истории, револьвер у виска, — всё начиналось здесь. На этом полотне. В тени этой фигуры. Жанетт или Тереза, правда или ложь, убийство или самоубийство — ответ спрятан за этими нарисованными глазами, и он никогда не выйдет наружу. Останется здесь, в масле и холсте, в руках, которые держат слишком крепко, в детских лицах, которые разучились быть детскими. Он был мёртв. Застрелен, или застрелился — неважно. Но он стоял в этой комнате каждую ночь. Висел на стене. Смотрел. И две женщины — одна женщина — жили под его взглядом, ненавидели друг друга его ненавистью, спорили его словами, и каждый их крик был эхом чего-то, что случилось в детской, когда платья были белыми, а ночи — слишком длинными. Моника отвела взгляд. Не сразу — сначала пришлось заставить себя, оторвать глаза от картины усилием, которого она не ожидала. Она коснулась дверной ручки. Металл был холодным. — Одно тело, — сказала она, не оборачиваясь. Тихо, для себя. — Два сердца. И ни одно из них не билось по-настоящему с тех пор, как он положил руки им на плечи. Она вышла. За спиной, в комнате, где впервые за долгое время стало тихо, Жанетт подняла руку и помахала ей вслед — кокетливо, легко, кончиками пальцев. Не прощание с врагом. Не благодарность. Занавес после спектакля, который чудом не закончился выстрелом. Моника этого не увидела. Она уже шла по коридору, и лифт впереди ждал с раскрытыми дверями, и музыка снизу поднималась навстречу, и ночь за стенами клуба продолжалась — равнодушная, обычная, ничего не знающая о том, что произошло этажом выше.