Любовь – это проклятие, наложенное добровольно

***

Гермиона планировала этот день три недели. Она продумала всё: ужин при свечах, домашнюю пасту с соусом, который Беллатрикс однажды назвала «приемлемым», и даже нашла фильм, под который Белла в прошлый раз уснула у неё на плече, притворяясь, что ей не нравится вся эта «романтическая чушь». — Только без глупостей, — зачем-то предупредила она пустую квартиру, завершая её украшение и вешая на люстру гирлянду в виде сердечек. — Это будет просто тихий, спокойный вечер. Квартира, конечно, ей ничего не ответила. Но когда Гермиона вернулась с работы, её встретила подозрительная тишина. Которая обычно предшествует либо разносу гостиной, либо появлению портала в спальне. — Белла? — осторожно позвала она, сбрасывая туфли. — Я принесла вино и… что это за запах? Из кухни доносился аромат шоколада, роз и чего-то терпкого и взрывоопасного. — Сюрприз, — раздался голос из гостиной. Гермиона замерла в дверях. Её аккуратно украшенная гостиная исчезла. Теперь это было помещение, которое мог бы спроектировать купидон, перебравший валерьянки и любовных зелий. Повсюду висели алые ленты (некоторые шевелились сами по себе), на столе возвышалась гора шоколадных конфет в форме черепов, в центре комнаты парил букет роз с шипами, жаждущимм крови, а на подоконнике… на подоконнике стояла сама виновница всего этого хаоса. Она была босая, в длинном чёрном платье с тугим корсетом и с алой помадой на ухмыляющихся губах. — Белла… — выдохнула Гермиона. — Ты хотела День всех влюблённых? — мурлыкнула та, спрыгивая с подоконника и плавно, как хищница, приближаясь. — Я решила, что твои попытки сделать его «тихим и спокойным» — это оскорбление самой сути праздника. Любовь, Гермиона, это хаос. Это безумие. Это… — она обвела рукой комнату, —… стихийное бедствие. — Что стало с моей гирляндой? — Я добавила в неё немного тёмной сущности и крови своих врагов. Только для тебя, дорогая. Гермиона прикрыла глаза рукой. — А розы? У них что есть чёртовы глаза? — Они влюблены в тебя так же сильно, как и я. Ну, почти. Им не хватает глубины, но они стараются. Одна из роз качнулась в её сторону, и Гермиона отшатнулась. — С конфетами тоже что-то не так? — спросила она, кивая на стол. — С чем они? — С любовью, — загадочно ответила Беллатрикс. — Я добавила в каждую по капле амортенции. Не волнуйся, противоядие я положила под подушку. На всякий случай. — Ты… — Гермиона открыла рот, но не нашла слов. А потом рассмеялась. Сначала тихо, а затем чуть громче, в этом смехе было странное, болезненное счастье. — Ты невозможна. — Знаю, — кивнула Беллатрикс, останавливаясь в шаге от неё. — Но ты же не за это меня полюбила. — А за что? — За то, что я единственная, кто может превратить твой идеально распланированный ужин в магическую вакханалию, а ты всё равно будешь улыбаться. Гермиона шагнула вперёд и взяла её за руку. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Беллатрикс наклонила голову, в её глазах мелькнуло что-то тёплое и уязвимое, но она быстро спрятала это за привычной усмешкой. — О, представляю. Ты купила мне в подарок книгу, да? Новое издание «Проклятий Древней Греции»? С картинками? — Нет. — О, тогда что? Гермиона достала из кармана маленькую коробочку, перевязанную красной лентой. — Я подумала… что ты заслуживаешь чего-то такого, что не взрывается, не кусается и не пытается захватить мир. Беллатрикс уставилась на коробку так, будто та могла в любой момент превратиться в бомбу. — Ты… серьёзно? — Открой её. Она открыла. Внутри лежал серебряный браслет. Тонкий, изящный, с одной маленькой гравировкой на внутренней стороне: «My chaos». Беллатрикс долго молчала, так долго, что Гермиона уже начала нервничать. — Это не магический артефакт, — быстро сказала она. — Просто украшение. Я подумала, что тебе может понравиться что-то… обычное. Как напоминание, что ты не только… — Заткнись, Грейнджер. Беллатрикс подняла глаза. И Гермиона увидела то, что бывало крайне редко: абсолютную, неприкрытую искренность. — Это лучше, чем проклятия Древней Греции, — тихо сказала Белла. — Это… чёрт. Ты меня растрогала. И теперь тебе придётся меня утешать, а утешаться я умею только одним способом. — Каким? — Поцелуями. Гермиона улыбнулась и шагнула к ней. — Я, кажется, готова пойти на эту жертву. Они целовались пока алые ленты вились вокруг них, как змеи, а шоколадные черепа, щелкали своими нижними челюстями. Где-то на фоне заиграла музыка. Беллатрикс зачаровала проигрыватель, и теперь в комнате звучало нечто среднее между вальсом и похоронным маршем. — Идеальный вечер, — прошептала Гермиона, отрываясь от её губ. — Я же говорила, — усмехнулась Беллатрикс, надевая браслет на запястье. — Любовь – это проклятие. Но знаешь… — Что? — Я выбираю его добровольно. Каждый день. Только с тобой. — Даже когда твои странные розы пытаются меня укусить? — Особенно тогда. Они чокнулись бокалами с вином (которое Беллатрикс всё-таки заменила на что-то древнее, пахнущее терпкостью граната). Кошка недовольно смотрела на них, мысленно проклиная этот день.