Искра Хаоса "Ключ"

Тишина после слов «Я сдаюсь» была гулкой, тяжелой, как свинец. Воздух вибрировал от невысказанной ярости, обиды, недоумения. Его можно было резать ножницами – острыми, зазубренными. Свет прожекторов выхватывал пылинки, танцующие в напряжении. Ривен стоял, чуть пошатываясь, лицо землистое под синяками усталости, глаза запавшие, смотревшие куда-то сквозь Ская. Пот смешивался с копотью на висках. Он пах гарью, дешевым алкогольным перегаром, пылью космоса и чем-то металлическим – страхом? Отчаянием? Брендон дышал, как загнанный бык, багровый, кулаки все еще сжаты, взгляд – раскаленный штык, вонзенный в Ривена. «Вернул?! – Брендон взорвался, слюна брызнула. Голос сорвался на хриплый визг. – ВЕРНУЛ?! Да ты посмотри на него! – он дико махнул рукой в сторону «Буревестника», где зияли свежие вмятины, виднелись подпалины от плазмы. – Это хлам! Хлам, Ривен! Ты его в мясорубку сунул! Мою «Ламборгини космоса»! Ты спиздил его! Не спросил! Не «Брен, братан, прикроешь?». Просто взял! Как последний вор! Как тварь!» Ривен медленно перевел на него взгляд. Усталый, пустой, но с тлеющей искрой глухой злобы где-то в глубине. «Кричи громче, – хрипло процедил он. – Может, от крика вмятины разгладятся. Или твое эго меньше болеть будет». «ТЫ!..» – Брендон рванулся вперед, но Скай снова, как железный шлагбаум, встал у него на пути. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, таких же голубых и холодных, как лед Андорса, бушевала буря. «Брендон. Хватит, – голос Ская был низким, резким, как скрежет металла. – Криками корпус не починишь. И правду не выбьешь». Тимми стоял чуть поодаль, за спиной Хелии, будто ища защиты. Лицо его было белым как мел, глаза огромными от шока. Он смотрел то на израненный корабль, то на изможденного Ривена, то на багровеющего Брендона. Его пальцы нервно теребили край планшета. «Э-это ж... – он заикался. – Как он вообще выжил там? На «Игольном Ушке»? Там же... Там же ад был, по сканам... Взрывы, тепловые следы... Он один против...» Хелия тяжело вздохнул. Его низкий, спокойный голос прозвучал как глоток ледяной воды в раскаленной кузнице: «Ад, вероятно, он и устроил, Тимми. Вопрос – зачем, – его взгляд, острый и аналитический, скользнул по Ривеновым ссадинам, засохшей крови на рукаве. – Но крики и драка здесь – не ответ. Это – топливо в костер. Который уже горит, – он посмотрел на Ская, затем на Брендона, чье дыхание все еще было частым и злым. – Нам нужен воздух. И... перспектива. Прежде чем сделать что-то необратимое». Тимми вдруг дернулся, словно его ударило током. «П-перспектива! Да! – он засуетился, заковылял к своему захламленному рабочему столу в углу ангара. – У меня... у меня есть... кое-что. Для перспективы!» – он начал шарить руками в ящике, заваленном микросхемами и проводами. Пальцы его дрожали. Одной бутылки хватит? Нет, блин, Брендон – это ураган. Скай – ледник. Ривен – вулкан. Хелия... ну, Хелия выпьет для компании. Одной мало. Мало! Он судорожно вытащил из потаенного угла ящика не одну, а четыре потрепанные бутылки дешевого виски, без этикеток, явно контрабанда с какой-то задрипанной станции. Зажал их в охапку, как сокровище. Потом нашел пять стаканов, не слишком чистых, смахивая с них пыль рукавом. Вернулся к группе, поставил бутылки на крышку ящика с инструментами со звонким стуком. Звук был нелепым, но разряжающим. «Вот, – Тимми выдохнул, расставляя стаканы. Его руки все еще дрожали. – Будем... разбираться. Как команда. Как... как друзья, черт возьми. Пока не перебили друг друга в пылу», – он налил всем щедро, не спрашивая. Жидкость была темно-янтарной, пахла резко, обжигающе. Скай посмотрел на бутылки, потом на стакан в своей руке. Молчал секунду, две. Потом поднял стакан. Его ледяной взгляд обвел всех: пылающего Брендона, дрожащего Тимми, невозмутимого Хелию, опустошенного Ривена. «Команда, – произнес он четко. Голос потерял часть ледяной остроты, но не тяжесть. – Какой бы пиздец ни творился. Друзья – громко сказано сейчас, – он посмотрел прямо на Ривена. – Но если кто-то из нас влип по уши... его вытаскивают. Чтоб потом спросить по всей строгости. И наказать. По-настоящему. Выпивка – не оправдание. Это... пауза», – он отхлебнул. Виски обожгло горло. Он не поморщился. Хелия кивнул, почти незаметно, и тоже сделал глоток. Глаза его смягчились на долю секунды – облегчение от отсрочки немедленной расправы. Брендон схватил свой стакан, залпом выпил половину. Кашлянул, вытер рот тыльной стороной ладони. Алкоголь ударил в голову, смягчив остроту ярости, но не убрав обиду. Голос стал ниже, хриплее, но все еще полон уколов: «Разрешил бы... – пробормотал он, глядя на «Буревестник». – Если б попросил... объяснил. Даже на Гамма-12. Но ты... украл. Как последний нищеброд. И в говно его избил», – он допил стакан, налил себе еще. Ривен молча взял свой стакан. Рука его дрожала, виски расплескалось. Он залпом выпил. Горечь ударила в нос, слезы выступили на глазах – не от эмоций, от крепости. Но внутри что-то сжатое чуть ослабло. Хоть на мгновение. «Я... – начал Ривен, голос хриплый. – Я искал... кое-что. Важное. На «Вдове»... тупик. Подумал... Пояс Ориона...» – он избегал слов «Ключ Видящего», «Набу». Глаза бегали. «Что искал?» – спросил Скай ровно. Его взгляд буравил Ривена. «Информацию, – соврал Ривен, глядя в стакан. – По старым... контрактам. Думал, там бандиты знают». «На «Игольном Ушке»? – Хелия поднял бровь. – Логово отребья. Ты устроил там бойню... ради информации по контрактам? Которые мог запросить через базу?» – скепсис витал в воздухе гуще запаха виски и пота. «Не доверял каналам, – отмахнулся Ривен, снова наливая себе. Алкоголь притуплял стыд, придавал ложную смелость. – Думал, устно быстрее... Да пошло оно все. Ничего не нашел. Ошибка». Брендон фыркнул, с ненавистью: «Ошибка? Ты корабль угробил! Людей поубивал! Это не ошибка, Ривен, это пиздец!» «Знаю, – резко бросил Ривен, чувствуя, как алкогольный туман начинает сгущаться в голове. – Знаю, что пиздец. Вернулся же. Сдался. Что еще надо?» – он снова выпил. Пустота внутри заполнялась мутным жаром. Скай наблюдал, как Ривен пьет, как его ложь становится все неуклюжее. Он поставил стакан. «Теперь, – сказал он с ледяной четкостью, перебивая возможные реплики, – правила. Пока не разберемся окончательно и не решится твоя судьба. Ты не подходишь к кораблям ближе десяти метров. Твой доступ к ангарным системам и вооружению – заблокирован. На задания – если вообще будешь летать – только со мной. Вторым пилотом. Под моим неусыпным контролем. Каждый чих – доклад. Понял? Никаких сольных вылазок. Никаких «ошибок». Ривен поднял на него мутный взгляд. Усталость, алкоголь, отчаяние. Он кивнул, коротко, почти незаметно. «Понял. Со мной. Контроль», – слова давались с трудом. «Со мной... пока не сбегу снова», – промелькнуло где-то в глубине сознания, за алкогольной пеленой. Набу ждал. Остановиться – значит, похоронить последнюю надежду. Напряжение в ангаре спало градусов на десять. Смертельная угроза сменилась тяжелым, пьяным разочарованием и недоверием. Брендон мрачно допивал вторую порцию, ворча что-то себе под нос о стоимости ремонта. Хелия тихо беседовал с Тимми о возможных повреждениях «Буревестника». Скай наблюдал за Ривеном, его взгляд был все так же недоверчив, как сканер. Ривен допил свой стакан, чувствуя, как земля слегка уплывает из-под ног. Виски горел в жилах, притупляя боль, но разжигая другое – навязчивую, животную потребность в ней. В Музе. Увидеть ее. Объяснить? Нет. Просто... быть рядом. Взять на себя ее гнев. Он отстранился от группы, шатаясь, опираясь о стену, и заковылял прочь, вглубь коридоров Красного Фонтана, к чистым стенам Алфеи. Он дошел до ее двери. Не стал звонить. Провел чипом (старым, с незаблокированным пока доступом) по считывателю. Дверь щелкнула. Он вошел. Муза сидела у окна, обняв колени. В комнате пахло лавандой и слезами. Она обернулась на скрип двери. Увидела его. Ее прекрасное лицо, бледное, с заплаканными глазами, исказилось смесью невероятного облегчения и немедленной, жгучей ярости. «Ты... – она вскочила. Голос сорвался. – Ты ДУМАЛ, МОЖНО ПРОСТО ВОЙТИ?! После всего?! После воровства?! После... после того ада, который ты устроил?! – она подошла к нему, дрожа всем телом. – Ты знаешь, что о тебе говорят?! Угроза! Псих! Убийца! И ты... ты приполз пьяный! Как последний...» «Знаю, – перебил он хрипло. Шагнул навстречу, пошатнулся. Его глаза, мутные от алкоголя и усталости, пытались поймать ее взгляд. – Знаю, что я мудак. Полный, окончательный, беспросветный мудак. Самый большой урод в этой галактике, – он стоял близко, его запах – грязь и отчаяние – смешивался с ее чистотой и лавандой, создавая невыносимый диссонанс. – Кричи. Бей. Плюнь. Я заслужил. Весь твой гнев. Всю твою ненависть. Лей. Я все приму. Потому что... – голос его дрогнул, в нем прорвалась та самая надтреснутая, дикая нежность. – Потому что я так чертовски люблю тебя, Муз. Сильнее всего. Сильнее боли. Сильнее стыда. Сильнее этого пиздеца». Его слова, грубые, пьяные, но полные отчаянной искренности в этом признании, сразили ее. Ярость дрогнула. Слезы снова хлынули из ее глаз. «Любишь?! – она закричала, но это был крик боли, а не гнева. – Такой любовью?! Воровством?! Убийствами?! Ты разрушаешь все! Нас! Себя! Почему?! Что с тобой происходит, Ривен?! СКАЖИ МНЕ ПРАВДУ! – она ударила его кулачками в грудь, слабо, бессильно. – Я не понимаю! Не понимаю ничего! Ты меня убиваешь!» Он не сопротивлялся. Принимал ее удары, как должное. Потом его руки – большие, шершавые, в ссадинах – медленно поднялись, обняли ее. Сначала она дернулась, пытаясь вырваться, как пойманная птица. «Не тро... не трогай меня! Отпусти!» «Не могу, – прошептал он ей в волосы, вдыхая запах ванили и лаванды сквозь собственную вонь. – Не могу отпустить. Ты – моя. Моя Муза. Даже если я твой худший кошмар». Она билась в его объятиях, но сила уходила. Ее сопротивление превращалось в дрожь, в рыдания. Ненависть и любовь сплелись в тугой, болезненный узел. Он чувствовал, как она плачет у него на груди. Как ее тело, такое знакомое и родное, прижимается к нему вопреки всему. Это был тот самый шаг. От пропасти ненависти – к пропасти всепоглощающей, темной, отчаянной страсти. Он нашел ее губы. Не нежно. Грубо. Голодно. Со вкусом слез и виски. Она сначала отпрянула, но потом ответила с той же дикой силой. Это был не поцелуй. Это было сражение. Выяснение отношений на языке прикосновений. Гнев, страх, обида, непонимание – все это выплеснулось в жгучем, почти болезненном соединении губ, языков. Они срывали с друг друга одежду не в порыве страсти, а в ярости, в отчаянии, в попытке добраться до сути, до боли, до чего-то настоящего сквозь слои лжи и разрухи. Одежда рвалась под грубыми движениями. Они рухнули на кровать. Не было нежности. Не было ласк. Была только животная потребность доказать: «Ты мой(я)!», «Я здесь!», «Мы еще живы!». Его движения были резкими, властными, продиктованными алкоголем и годами сдерживаемой дикости. Ее ответ – таким же яростным, цепким, она кусала его губу, царапала спину, впиваясь ногтями, как будто пытаясь удержать то, что ускользало – его, себя, их любовь. Это был не секс. Это был поединок. Жесткий, звериный, на грани боли. Звуки – не стоны удовольствия, а хриплые рычания, прерывистое дыхание, сдавленные крики, скрежет зубов. Запах лаванды был сметен соленым потом, металлическим привкусом крови (от укушенной губы), их общим животным запахом. Тела слились в яростном танце, где каждый толчок, каждое прикосновение было и наказанием, и подтверждением существования, и криком о помощи. Они достигли пика почти одновременно – не в блаженстве, а в надрыве, в коротком, хриплом крике, больше похожем на стон отчаяния. Потом рухнули рядом, мокрые, дрожащие, дышащие как загнанные лошади. В комнате повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только их прерывистыми вдохами. Ярость ушла, оставив после себя пустоту, стыд, невероятную усталость и... странное, хрупкое перемирие в самом центре войны. Ривен лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как каждая мышца ноет, как голова снова начинает раскалываться – и от виски, и от всего этого пиздеца. Пот остывал, делая кожу липкой и холодной. Он повернул голову. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь штору, он увидел ее профиль. Следы слез на щеке блестели. Синяк от его слишком сильного захвата на плече казался темным пятном на фоне ее бледной кожи. Что-то дикое и больное сжалось у него внутри. Он потянулся, медленно, неуверенно, и прижал губы к ее виску. Поцелуй был сухим, шершавым, больше похожим на печать вины, чем на ласку. «Все... все будет хорошо, Муз, — прошептал он хрипло, сам не веря этим словам, от которых во рту стало горько. — Я... я разберусь. Обещаю». Он ждал молчания. Отворота. Но вместо этого она медленно повернула голову. Ее глаза, огромные и темные в полумраке, встретились с его. В них уже не было ярости. Только глубокая усталость, растерянность и... вопрос. Тот самый вопрос, на который он не мог ответить. «Будет? — ее голос был хриплым от криков, тихим, почти беззвучным. Она не отстранилась. Ее рука, лежавшая между ними, дрогнула. Пальцы, тонкие и сильные от игры на инструментах, неуверенно коснулись его сжатого кулака. Сначала легонько, как бабочка, потом чуть сильнее, обхватывая его костяшки. — Как, Ривен? Как все будет хорошо? Ты... ты же даже сказать не можешь, что ищешь. Почему, — не обвинение. Констатация. Голос дрожал. — Я вижу... вижу, как тебя это жрет изнутри. Видела всегда. Но теперь... теперь ты сжигаешь все вокруг. И нас, — ее пальцы сжали его кулак. — Я не понимаю. И... и боюсь. За тебя. За нас». Ее прикосновение, ее слова – не прощение, а щель в стене. Маленькая, но реальная. Ривен почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Он разжал кулак, переплел свои пальцы с ее. Шершавая кожа, ссадины – ее нежная рука в его грубой ладони. Контраст, как всегда, резал по живому. «Не могу сказать, Муз, — выдавил он, глядя в потолок, чувствуя, как ложь обжигает язык. — Не сейчас. Не здесь. Но... клянусь тебе, не ради зла. Не ради... удовольствия. Ради... — он замолчал, сглотнув. — Ради чего-то, что важнее меня. Важнее всего, — Прости. — Верь мне. Хоть в этом. Пожалуйста». Она смотрела на него. Долго. Молча. Потом ее пальцы сжали его руку чуть сильнее. «Я верю... что ты веришь в это, — сказала она тихо. Не «верю тебе». «Верю, что ты веришь». Пропасть между этими фразами была огромна. Но это было больше, чем стена. — Но твой путь... Ривен, он ведет в пропасть. И я... я не знаю, смогу ли смотреть, как ты падаешь. Или тянуть за собой, — слеза скатилась по ее щеке и упала на подушку. — Не проси меня выбирать между тобой и... здравым смыслом. Я не смогу». Он перевернулся на бок, лицом к ней, не отпуская ее руки. Его свободная рука потянулась, смахнула слезу большим пальцем. Жест был неловким, но намеренным. «Не прошу выбирать, — прошептал он. — Просто... будь рядом. Пока можешь. Дай мне... шанс попытаться все исправить. Объяснить. Когда... когда смогу, — он видел сомнение в ее глазах, страх. Но видел и остатки той силы, что тянулась к нему вопреки всему. — Обещаю... попытаться не сжечь все дотла. До того момента». Она не ответила словами. Она придвинулась чуть ближе, положив голову ему на грудь, туда, где билось сердце – часто, неровно. Ее дыхание было теплым на его коже. Это не было примирением. Это было перемирие. Хрупкое. Купленное ценой новой, более тонкой лжи. Но для этой ночи – достаточное. Он обнял ее, чувствуя, как ее тело постепенно расслабляется, погружаясь в истощенный сон. Сам он не спал. Лежал, глядя в темноту, слушая ее ровное дыхание, чувствуя вес ее доверия – хрупкого, как паутина, и такого же важного. И еще более страшную тяжесть своего обещания, которое он, вероятно, не сможет сдержать. Запах лаванды смешивался с их общим потом и горечью невысказанного. Пять дней спустя. Он играл по правилам. Как робот. Вставал. Являлся в ангар к назначенному часу. Летал со Скаем на «Грифоне» – на скучные, рутинные патрули Гамма-сектора. Сидел вторым пилотом, молчал, докладывал показания по первому требованию. Выполнял приказы Ская четко, без возражений. На разборах молчал или отделывался короткими «ясно», «понял». Избегал взглядов. Особенно Брендона, который все еще косился на него, как на прокаженного, но уже без прежней лютой ярости – больше с презрительным недоверием. Тимми начал осторожно шутить в его присутствии. Хелия кивал ему утром – деловое, безэмоциональное признание существования. Даже Скай... его ледяной взгляд чуть оттаял, сменившись настороженным наблюдением. Казалось, шторм утих. Ривен вел себя хорошо. Но тревожные звоночки звонили, и Муза... оттаивала. Не быстро. Не полностью. Но лед тронулся. Она не избегала его взгляда так демонстративно. В столовой Алфеи, если их пути пересекались, она могла кивнуть. Один раз – утром третьего дня – она молча поставила перед ним чашку крепкого кофе, когда он сидел один, уткнувшись в пустую тарелку, и быстро отошла, не глядя. Маленький жест. Огромный смысл. Они не говорили о той ночи. Не говорили о будущем. Но напряжение между ними сменилось тяжелой, но живой тишиной, где было место для взгляда, для случайного прикосновения рук, когда они проходили в дверях. Она видела его попытки. Видела изможденность под маской послушания. И, вопреки страху и гневу, ее сердце сжималось. Она общалась молча, жестами, присутствием – давая ему понять, что щель в стене все еще открыта. Пусть и на волоске. Но это делало Тревора лишь опаснее. Он активизировался, чувствуя ослабление ее гнева и ее уязвимость. Он был везде. В столовой Алфеи, «случайно» подсаживающийся к ней с «успокаивающим» чаем, когда Ривен был на задании. В библиотеке, обсуждающий с ней ноты, бросая многозначительные взгляды в сторону Ривена, если тот появлялся. Его бархатный голос, его «заботливые» взгляды, его ловкие намёки о «нестабильности», «непредсказуемости» и «лучшей, спокойной доле, которую он может предложить» висели в воздухе вокруг Музы ядовитой дымкой. Ривен видел, как Муза вежливо улыбается Тревору, но потом ее взгляд ищет его, Ривена, и в нем – не тепло, но... вопрос? Предостережение? Он видел, как она принимает чай, но не пьет его. Как слушает, но ее плечи напряжены. Каждый такой эпизод был ножом в его горло – ножом бессилия и ревности. Ривен лежал на жесткой койке, глядя в потолок. Фальшивое спокойствие дня рухнуло, обнажив знакомую пропасть. Образы кружились в голове: улыбка Набу, холодные глаза Ская, искаженное яростью лицо Брендона, синяк на плече Музы, ее пальцы, сжимающие его кулак в темноте... и улыбка Тревора. Пять дней. Пять дней хорошего мальчика. Мысль была горькой, как желчь. И что? Скай все равно не доверяет. Брендон ненавидит. Тревор... Тревор ее отжимает по кусочкам. А Муза... Муза оттаяла чуть-чуть. Дали шанс. Хрупкий. И Набу... все там же. Он сжал кулаки под одеялом. Тихий внутренний диалог, начатый в комнате Музы, обрел окончательную, железную форму: Если сяду и сложу лапки... мысль сожрет. Стыд. Что струсил. Что не проверил до конца. Что предал его память. И предам ее доверие – новое, хрупкое. Если полезу снова... они сожрут меня сами. Друзья? Бывшие друзья. Предатели доверия. Они разорвут. Скай – по правилам. Брендон – с наслаждением. Муза... Муза захлопнет дверь навсегда. Итог один. Я разбит. В клочья. В любом случае. Он закрыл глаза, видя только темноту и далекие звезды за иллюминатором. Кроме одного... кроме одного исхода. Узнать. Доползти до самой сути этой проклятой легенды. Узнать наверняка. Что Ключ – выдумка. Сказка для дураков. Пустота. Тогда... тогда хоть совесть чиста. Сделал все, что мог. Могу... попытаться жить с тем, что осталось. Смотреть ей в глаза без лжи. Или умереть, зная, что попробовал. Проверить. Надо. До конца. Решение не было победным. Оно было похоже на приговор. Тихий, окончательный щелчок в голове. Путь был выбран. Снова. Вопреки всему. Ради призрака надежды, ради чистой совести и ради хрупкого шанса когда-нибудь посмотреть в глаза Музе без стыда. Глава закрывалась. Завтра начинался новый виток пути к пропасти.